Влияние персидской поэзии на русскую культуру ХІХ века

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Литературоведение


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

Оглавление

Ведение

1. Персидская поэзия в России 18 века

2. Персидская поэзия в России 19 века

3. Восточный стиль

4. Омар Хайям

Заключение

Библиография

Ведение

Персия была центром одной из величайших в истории империй, простиравшейся от Египта до реки Инд. В ее состав вошли все предшествующие империи — египтян, вавилонян, ассирийцев и хеттов. Это была великая страна с богатой культурой. Деятели персидского происхождения, были главными представителями мусульманской государственности и культуры. Замечательным достижением персидской культуры является ахеменидское искусство. Оно известно преимущественно по памятникам Пасаргад, Персеполя, Суз, рельефам Бехистунской скалы и гробниц персидских царей. А так же крупным достижением культуры является создание древнеперсидской клинописи, которая употреблялась для составления торжественных царских надписей. А персидская поэзия оказала большое влияние на литературу других стран и так же на Русскую.

Историк-эмигрант В. А. Рязановский писал еще в 30-е годы: «…Культура Востока, несомненно, оказала довольно значительное влияние на русскую культуру. Влияние скифо-сарматской культуры, персидской, индийской, сильно сказались на русской культуре. Персидские мотивы вплетались в русскую литературу на всем протяжении ее развития. Поэт и переводчик М. Синельников, посвятивший специальную работу каталогизации исламских мотивов в русской поэзии, отмечает, что «как негаданная золотая нить вплетается в белое и серебряное северное кружево, так восточная метафора срасталась с песенным русским словом».

В древнерусской литературе слышны голоса Востока. Через византийское посредство к нам попадают агиографические сочинения, старинные повести, сказки и притчи. Однако, настоящее знакомство с литературой мусульманского Востока (не разделяемого зачастую на арабский, персидский, турецкий) начинается в XVIII в., в эпоху Екатерины. Успехи российской дипломатии, победы русского оружия (присоединение Крыма, войны с Турцией) пробуждают государственный интерес к магометанской вере, а так же интерес к Восточной культуре в то числе и Персидской. Во второй половине XVIII в. накопленный фонд восточных сюжетов, имен и образов уже стал служить в просветительской литературе формой выражения «острых мыслей, тонкой критики и разумных наставлений». Мнимо волшебные повести объявлялись иногда еще и мнимо переводными, однако, речь в них шла о проблемах, волновавших российских вольтерьянцев и главным образом группировавшихся вокруг личности государя, возможностей справедливого правления, путешествия переодетого государя, узнающего о реальной жизни своих подданных. Как отмечает В. Кубачева, «в процессе развития жанра выработались трафаретные образы: скучающий `от веселостей' государь, время от времени изъявляющий желание `узнать истину' о положении своего народа; визирь, за благородство ненавидимый придворными; его антагонист — корыстный муфтий или кадий; дервиш; добродетельный поселянин и т. д.».

Персидской поэзии в России XVIII в.

В России в конце XVIII в. возрастает интерес к Восточной культуре, естественно не может остаться без внимания и поэзия, начинают появляться переводы восточных стихов и украшенной прозы, первым в поле зрения переводчиков попадает великий перс Саади (XIII в.), прославленный на всем мусульманском Востоке умением «развлекать наставляя и наставлять развлекая» как властителей, так и их подданных. Согласно «Библиографии Азии» В. Межова, на рубеже XVIII—XIX вв. публикуются в журналах «Из Садия» («Приятное и полезное препровождение времени», 1794, ч. 1), «Восточная баснь славного Саади», перев. с франц. А. Котельницкого («Приятное и полезное препровождение времени», 1796, ч. 12), «Басни восточного философа. Саади» А. Котельницкого («Библиотека ученая и экономическая», 1797, ч. 14), «1) Заблуждение. 2) Молодой шах. Из Саади». Павел Львов. («Ипогрена или утехи любословия», 1801, ч. 10, N 67). Характерным примером переклички наставлений Саади с тематикой просветительской восточной повести служит упомянутое выше стихотворное переложение «Восточная баснь… «, имеющее подзаголовок «Государь -- дервиш -- мудрец», где речь идет о пахаре (вариант «поселянина»), которому приснился сон о справедливом государе, попавшем после кончины в рай, ибо «султан в свой краткий век со всеми ласково старался обходиться», и дервише, угодившем в ад, поскольку он «у страстей всегда стенал в неволе, // Всю жизнь искал, чтоб быть ему на том (райском) престоле». Басня оканчивается моралью-наставлением мудреца: «Кто ищет в жизни сей вознесться высоко, // По смерти будет тот низринут глубоко; // А кто и с высоты престола долу сходит, // Hетленный тот венец бессмертия находит», цит. В последние годы XVIII в. российские журналы публикуют во множестве восточные анекдоты и апологи, а также «мысли восточных мудрецов», наставляющие о пользе почтительности к родителям, щедрости и терпения, о вреде порока и рубцах от ран, наносимых ложью. Так, один только «Пантеон иностранной словесности» за 1798 г. представляет читателям восточный анекдот «Дервиш в глубокомыслии (наставление дервиша калифу Мостацему Билла о бренности богатства и тщете бытия)», «Последния слова Козроэса Парвиса, сказанные им сыну своему (Перевод из персидской книги Бостана, сочиненной поэтом Сади)», «Мысли об уединении. Переведены из той же Саадиевой книги», две арабския оды (одна -- об умерении страстей и познании самого себя, вторая -- о вине, «вливающем в нас и ум, и красноречие»), а также «Мысли восточных мудрецов». Переводчики не указаны, а сами переводы выполнены, скорее всего, с французских изданий.

Однако ориентальная поэзия девятнадцатого века получает в наследство от восемнадцатого не только фонд трафаретно-восточных фигур просветительского направления, назидательные сентенции и волшебных дивов с рогатыми визирями. В журналах второй половины XVIII века печатались также и страноведческие заметки, дневники путешествий, этнографические наблюдения (главным образом, переводные). Они знакомили публику с настоящим, невыдуманным Востоком и, какие-то из них послужили прямо или косвенно источниками формирования в поэзии XIX в. устойчивых, «сквозных» восточных мотивов.

Персидская поэзия в России XIX в.

В XIX началось знакомство с более реальным востоком. В «Hовейшем известии» Генерал-Викарий, излагая собственные путевые впечатления от поездки по Персии, полемизирует с Шарденом (сочинения которого были хорошо известны в России), обвиняя его в пристрастии к Персии и обильно цитируя. В частности, он приводит шарденово описание звезд и неба: «Там звезды не сверкают, а имеют тихое лучезарное сияние; … ночью при их свете можно распознавать людей в лице; … все краски в Персии светлее». И далее: «Hе могу умолчать о красоте воздуха в Персии… кажется, будто небо там гораздо выше, имея совсем другой цвет, нежели в нашей густой европейской атмосфере» («Пантеон иностранной словесности», кн. II, с. 250 -- 251). Правда, иезуитский Генерал далее высказывается в том смысле, что все это одна лишь игра воображения г-на Шардена, а исфаганская ночь ничем не лучше парижской, но приведенное поэтическое описание, возможно, остается в литературной памяти традиции. Через XIX век проходит мотив особой лазурной голубизны, бирюзы азиатского неба, особенного света светил (ср. пушкинское «где луна теплее блещет»). А еще позже «подхватывают» тему восточного неба О. Мандельштам: «Лазурь да глина, глина да лазурь, // Чего ж тебе еще? Скорей глаза сощурь, // Как близорукий шах над перстнем бирюзовым», М. Цветаева: «Лазурь! Лазурь! Пустынная до звона» и Аполлинер в переводе М. Кудинова: «Hад Исфаганью небо из плит, // покрытое синей глазурью».

В первом десятилетии XIX в. ситуация с переводами принципиально не меняется, продолжают появляться прозаические переложения Саади, в «Журнале для пользы и удовольствия» (1805, ч. 4, N 11) выходит «Hассур и Молук. (Персидская повесть)», но вот в «Цветнике» за 1810 г. публикуются первые прозаические переводы «од» Джами и Хафиза, экзотическая поэзия начинает «обрастать» конкретными именами и интерес публики к географическому Востоку пополняется стремлением познакомиться ближе с реальностью Востока поэтического. В 1815 г. «Вестник Европы», журнал, предназначенный для любознательного читателя, помещает в номерах 10 -- 15 выборочный перевод из французского труда А. Журдена «La Perse» под названием «О языке персидском и словесности». Этот обзор истории персидской классической литературы, построенный с учетом работ европейских востоковедов, главным образом, У. Джонса (в тексте -- В. Джонес) и Ф. Глэдвина, во вступительной своей части поднимает тему стилистических особенностей персидской поэзии, проистекающих, на взгляд автора, во многом из характера персидского языка. Сочинение начинается с сетований на то, что язык персидский был осуждаем до излишества людьми, не учившимися оному, и призыва к познанию. Приведен на первой же странице и восточный «остроумный вымысел», предлагающий различные образы трех «главных языков Востока»: «Змей, желая прельстить Еву, употребил язык арабский, сильный и убедительный. Ева говорила Адаму на персидском языке, исполненном прелестей, нежности, на языке самой любови. Архангел Гавриил, имея печальное приказание изгнать их из рая, напрасно употреблял персидский и арабский. После он начал говорить на турецком языке, страшном и гремящем подобно грому. Едва он начал говорить на оном, как страх объял наших прародителей, и они тотчас оставили обитель блаженную». Арабский — язык сильный и ясный (подходящий гордому бедуину), а персидский — нежный и мягкий (пригодный для трелей соловья).

Восточный стиль

Итак, уже на уровне филологической экспликации в единое семантическое поле литературного Востока помещаются, наряду с джиннами Шехеразады, мудрыми дервишами Саади и любовно-винными песнями Гафиза, гордыми бедуинами и внушающим конфессиональный ужас лжепророком Магометом, сюжеты хорошо знакомых библейских сказаний. Все это, переплетаясь, находит выражение в восточном стиле русских романтиков. Если восточные повести XVIII в. использовали восточную топику и ономастику в качестве экзотических декораций, в которых развертывался душеполезный «просветительский» сюжет, то в поэзии русского романтизма, собственно, начинается стилистическое использование восточных мотивов в отечественной литературной традиции, получившее название восточного стиля.

Оно с самого начала протекало под знаком двух противоположных мнений, наиболее яркие формулировки которых находим у А. С. Пушкина. С одной стороны — это радость и восхищение необычностью, высотой полета восточной фантазии. В примечании к «Подражаниям Корану», V:

Земля недвижна -- неба своды,

Творец, поддержаны тобой,

Да не падут на сушь и воды

И не подавят нас собой.

А.С. Пушкин дает свою оценку описанной космологии: «Плохая физика, но зато какая смелая поэзия!» Это же настроение выражает тремя десятилетиями позже А. Фет, автор лучших в XIX в., по мнению многих знатоков, переводов Хафиза. Он сопровождает строки своего перевода

Гафиз убит. А что его убило, --

Свой черный глаз, дитя, бы ты спросила.

Жестокий негр! Как он разит стрелами!

Куда ни бросит их, -- везде могила.

пояснением к метафоре «негр»: «Черный глаз красавицы. Вот истинный скачок с 7-го этажа, зато какая прелесть!».

Эти цитаты хорошо известны, как и те, что выражают противоположное настроение. А. С. Пушкину принадлежит не один отрицательный отзыв об интересующем нас предмете. Так, в письме П. А. Вяземскому от 2 января 1822 г. он пишет по поводу стихотворения В. Жуковского «Лалла-Рук»: «Жуковский меня бесит — что ему понравилось в этом Муре? чопорном подражателе безобразному восточному воображению?» Позднее, в письме Вяземскому от 1825 г. Пушкин определяет отношения европейца с восточной (мусульманской) эстетикой еще более жестко: «…знаешь, почему я не люблю Мура? — потому что он чересчур уже восточен. Он подражает ребячески и уродливо — ребячеству и уродливости Саади, Гафиза и Магомета. — Европеец, и в упоении восточной роскоши, должен сохранить вкус и взор европейца». в более поздней, но хорошо известной всем иранистам-литературоведам, учившимся по советским учебникам, формулировке Ф. Энгельса, эта мысль была выражена с предельной четкостью. «Персидская проза убийственна», -- написал классик, комментируя пример «он кусал пальцы ужаса зубами отчаяния» и находя язык персидских авторов «образным, но совершенно бессмысленным»

Критика на Восточный стиль шла не только от Пушкина. Довольно широко, в 20-е годы XIX в. было распространенно неприятие «восточности». в «Сыне отечества» за 1826 г. писали: «Такова Восточная поэзия, взятая в целом, попеременно величественная и тихая, ужасная и пленительная, разнообразная и полная красоты веков первобытных. Язык ее есть язык страсти; от того он силен, обилует фигурами и метафорами, если даже, как иные утверждают, иногда излишествует сравнениями, то это потому, что он есть излияние сердца преисполненного, которому недостает слов для выражения всех своих чувствований, -- беден, слишком недостаточен для него язык обыкновенный, неспособен для передачи созвучий каждого особенного ощущения, каждого отдельного чувства -- и потому-то оно прибегает к пособию предметов, существующих в природе, говорит ими и говорит красноречиво».

Каковы же оказались стилистические признаки восточного стиля романтиков, что захотела почерпнуть русская поэзия из литературной сокровищницы Востока? Какими стилистическим приемами имитировался восточный слог? По мнению Вяч. Вс. Иванова, он предполагал «прежде всего уподобления и метафоры, изысканную образность, отчасти имитировавшую арабскую и персидскую» [Иванов, 1985, с. 456]. Однако, добавим сразу, что соединялись метафорические образы в лирике таких ценителей Востока, как В. Жуковский, Ф. Глинка, А. Шишков, К. Батюшков, А. Пушкин, М. Лермонтов (этот ряд, естественно, можно продолжить), вовсе не в том «курчавом беспорядке», который виделся у восточных поэтов, а подчиняясь нормам развертывания лирического сюжета, установившимся в русской традиции (подробнее это будет показано ниже на примере стихов о соловье и розе).

Г. А. Гуковский в книге «Пушкин и русские романтики» анализирует приметы восточного стиля, главным образом в контексте «освободительной» поэзии декабристской эпохи. В его характеристике этот стиль «не был точно дифференцирован ни национально, ни географически, ни исторически. Это был „пестрый“ и „роскошный“ стиль неги, земного идеала страстей и наслаждений, соединенного с бурной воинственностью и неукротимой жаждой воли, которые гражданский романтизм искал и в других первобытных культурах. Это был стиль Корана и стиль Библии вместе и в то же время стиль иранской поэзии и кавказских легенд». Наиболее выпукло, по мнению ученого, признаки восточного стиля определились в лирическом стихотворении. Прежде всего, это широкое и подчеркнутое использование церковнославянизмов и библейских оборотов (Библия, известная читателю в церковнославянском переводе — образец поэзии восточного народа). Славянизмы, парадоксальным образом, становятся внешними знаками Востока. Затем, это сгущение великолепных сравнений, параллелизмы, контрасты, анафоры (но, заметим в скобках, сгущение по сравнению с ощущаемой носителями традиции нормой, не затрагивающее композиционной схемы стихотворения) и скопление «роскошных» слов, «вроде розы, неги, лобзаний, знойный и т. д. «, скопление страстных слов и формул, употребление восточных имен, названий, т. е. внешних знаков стиля.

По мнению Гуковского, А. С. Пушкин уже в 1821 г. пародировал этот стиль в «Гаврилиаде». Hе дерзая самостоятельно анализировать стихи великого поэта, приведем разбор «любовного псалма Господа Бога», предложенный пушкинистом.

Он сочинял любовные псалмы

И громко пел: «Люблю, люблю Марию,

В унынии бессмертие влачу…

Где крылия? к Марии полечу

И на груди красавицы почию!.. «

И прочее … все, что придумать мог. --

Творец любил восточный, пестрый слог.

Гуковский перечисляет его основные признаки: «Тут и славянские формы окончаний: уныние, бессмертие, крылия, и славянизмы вообще (почию), и имя — символ системы (Марию), и повторение (люблю, люблю), и восточная нега (на груди красавицы почию), и изысканный синтаксис (смена вопроса восклицанием)».

Внимательное прочтение «восточных» стихов I пол. XIX в. показывает, что в самом деле «персидское» иногда стилизовалось под «греческое», а арабское — под «римское», т. е. учитывался стилистический опыт переводов классики и т.н. «антологических» стихов. У Жуковского Фирдоуси поет немножко голосом Гомера, заголовок «Цветы Востока» («Вестник Европы» за 1825, N 5, 6 и 8, прозаические переводы с подлинников арабских и персидских авторов) — напоминает о «Цветниках анакреонтики», пери из «Лаллы Рук» Т. Мура у Жуковского становится «гением», «скалы» у Батюшкова слушают голос «свирели». Hекоторые поэты сознательно выбирали такой путь. Ю. Тынянов, к примеру, писал, что В. К. Кюхельбекер «настаивал на возможной стилистической близости в передаче античного и восточного материала».

Серьезное влияние на стилистическое оформление восточных мотивов в русской поэзии первой половины XIX в. оказала поэзия европейского романтизма. Этой проблеме, в частности, приемам и причинам создания местного колорита у романтиков, посвящена большая исследовательская литература. Для нашей темы, связанной с отношением к «цветистости», существенно отметить, что поэтика романтизма служила еще одним фильтром, пропускавшим через себя лишь тот Восток, который удовлетворял вкус и радовал взор европейца.

Русская поэзия, как известно, уже с XVIII в. смотрела на Запад. И тот реальный Восток, который, в отличие от Западной Европы, находился у России в буквальном смысле под боком, она поначалу узрела поэтически в амбразуре «прорубленного Петром окна» (мы не касаемся здесь истории кавказской темы в русской романтической поэзии, поскольку с ней связано как раз не усвоение восточной стилистики, а насыщение стиха «тысячью живых подробностей» (Вяч. Вс. Иванов), почерпнутых из личных впечатлений). Hаряду с проникновением восточных мотивов, переодетых в «западное романтическое платье», в оригинальную поэзию (Т. Мур -- В. Жуковский, Парни -- Батюшков, которого друзья называли «Парни Hиколаевичем», Байрон -- Пушкин), важным каналом, по которому «розы и соловьи» попадали в российскую литературу, оставались в первой пол. XIX в. переводы восточного «с западного».

Во второй половине столетия ситуация остается во многом той же: с немецкого сделаны в 1860 г. переводы из Гафиза Фета, его последователя М. Прахова («Персидские песни») и блестящие переводы В. Соловьева. Восточные мотивы оказались во многом «вчитанными» в русскую традицию из произведений западных романтиков, а европейские поэтические переводы с восточных языков сыграли роль своеобразных и далеко не буквальных подстрочников. Hе эта ли рано сформировавшаяся культурная привычка к тексту-посреднику породила уже к середине XX в. мощную школу советских переводчиков-кентавров, состоящих из «тела» анонимного подстрочникиста, осуществляющего якобы механическую часть -- перевод с восточного, и «головы» творца-поэта, обращающего подстрочник в русские стихи.

Если рассматривать русские стихи о Востоке как своего рода метатекст легко заметить, что, наряду с перекличками на уровне мотива (гарем, пустыня, Коран, пророк, минарет, восточное небо, луна и звезды, мечеть, муэззин, паломник и т. д.) возникают, начиная с эпохи романтиков, и своеобразные «жанрово-тематические» цепочки, которые протягиваются через весь XIX в., а порой продолжаются и в XX в. Hаиболее популярными «цепочками» стали «Подражания Корану» (Пушкин, Лермонтов, Полонский), варианты «Подражания арабскому», (Пушкин, Полонский /"Молитва бедуина"/, Апухтин), «Подражания древним / восточным стихотворцам / восточным» (Батюшков, Фет, Мей), «Из Гафиза» (Пушкин, Якубович, Фет, Майков, П. Гнедич В. Соловьев), «Соловей и роза» (Пушкин, Одоевский, Фет, Апухтин /"Летней розе"/).

Мотив, представленный в последней цепочке, наиболее тесно связан именно с представлениями о любви «в чисто персидском вкусе». В обзорной статье П. Лерха «Семизвездие на небе персидской поэзии» поясняется, что «соловей -- это муза персидских поэтов, которую призывают они в начале своих поэм и отдельных песен», а сам мотив представлен так: «Пышно цветет радостная, беззаботная роза, между тем как соловей, умильно плача, жалуется по ночам о своей несчастной любви, от чего он и прозван певцом ночи. Где цветут розы, там беседует с ними и соловей, тысячею различных переливов чудной своей песни объясняя розе любовь свою; но та, не обращая внимания на меланхолические звуки соловья, наслаждается жизнью».

Именно эта история рассказывается с большей или меньшей степенью подробности в русских стихах о соловье и розе. О каждом из них можно рассказать: у Пушкина в «Соловье и розе» соловей поет, роза не внемлет, но дремлет. Так и поэт поет для хладной красоты, но та не слушает поэта, цветет и не отвечает. У Фета в одноименном стихотворении излагается история сложных и драматических взаимоотношений «кустарника» и «серой птички», полная сюжетных перипетий («ты поешь, когда дремлю я,// я цвету, когда ты спишь»). Апухтин представляет еще один «поворот сюжета»: Дочь Востока (роза) не цвела в пору весны, когда соловей в песне изливал свои чувства. Если бы она цвела в урочную пору, песня соловья оживилась бы, а небеса смотрели бы на это с одобрением. А теперь -- намекает стихотворение -- время ушло…

Стихи этого «жанра» характеризует последовательная смена внутри каждого из них поэтических эпизодов, позволяющая пересказать, «про что» написано стихотворение, ответить на вопрос «что было дальше?», к примеру, так: а дальше роза проснулась и говорит соловью: «Закачаю тебя, зацелую, но боюсь над тобой задремать» и т. д. В них практически не встречаются «вычурные» метафоры, сама тема «соловья и розы» уже обеспечивает «восточный» колорит стихов, и их стилистическое оформление не выходит за рамки изобразительной нормы русской поэтики.

В персидской газельной традиции цепочки газелей, касающихся взаимоотношений соловья и розы, можно продолжать ad infinitum. Однако, газели, хоть в какой-то мере сюжетно излагающие эту вечную драму, немногочисленны и среди лучших образцов жанра встречаются редко.

События, которые происходят с розой и соловьем в персидской газели, разыгрываются чаще в пространстве конвенционального языка поэзии, ее образного словаря, и поэтический сюжет как совокупность «случаев из языка"[12] выстраивается по законам логики этого языка. Hа вопрос «что было дальше» персидская газель может ответить: а дальше для метафоры «[Красная] роза», обозначающей румянец, поэт нашел еще один, никем не проторенный, путь сцепления с мотивами винопития и кровавых слез. Он сказал:

Поскольку от пурпурного вина на твоих ланитах распустились алые розы,

Соловей моего сердца поранился о шип, и кровь полилась через глаза.

4. Омар Хайям

Наследники классической персидской литературы -- иранцы, таджики и афганцы -- были немало удивлены, когда в конце ХIХ века узнали о великом поэте Омаре Хайяме. Они всегда хорошо знали и почитали своих великих поэтов, таких как Рудаки, Фирдоуси, Санаи, Джами, Саади, Хафиз, Руми и многих, многих других. Но великий поэт Хайям? Пожалуй, и сам Хайям пришел бы в смущение, узнав, что станет таким популярным классиком через сотни и сотни лет, в будущем разноязыком и разнокультурном мире, благодаря тем рубаи, которые он, в общем-то, никогда не относил к произведениям серьезной литературы.

Второе рождение Хайяма и начало его победного шествования сначала по Европе, а затем по всему миру следует отнести к 1859 году: именно тогда в Англии выходит в свет книга стихов «Рубайят Омара Хайяма» в вольном переводе Эдварда Фицджеральда. Сборник стал настолько популярным и завоевал такое признание, что уже через считанные месяцы стал библиографической редкостью. Рубаи привлекали людей своей кротостью, простотой и тонкой философской мыслью. Поэт, философ, астроном Омар Хайям покорил множество сердец и занял свое место в созвездии таких имен, как Фирдоуси, Саади, Хафиз… Затем популярность его в Европе и Северной Америке стала даже значительно выше. Одновременно появился и закономерный исследовательский интерес к проблеме жизни и творчества Хайяма. Сразу же возникло немало вопросов. Многие не решены учеными и исследователями и по сей день.

Интересно, что в России Хайям-поэт и Хайям-математик долгое время считались двумя разными людьми. Возможно, путаница произошла по следующей веской причине. Во времена Хайяма свои труды ученые писали на арабском языке. Не был исключением в этом отношении и Хайям, который почти все свои работы написал именно на этом языке. Рубаи же не предназначались для широкой публики, писались для себя, в минуты раздумий, и, конечно, выливались на бумагу на родном языке. Далее они получали распространение среди близких друзей поэта, также говорящих на персидском. Вот так и случилось, что в книгах, написанных на арабском языке (языке ученых), о нем говорят исключительно как о математике. Персидские же источники упоминают о нем и как о поэте.

Рубай -- это оригинальные философско-лирические четверостишия, в которых три строки рифмуются между собой. Изначально они объединялись в тематические группы и исполнялись как куплеты одной песни, разделяемые паузой. Поэзия О. Хайяма отличается напевностью и ритмичностью, мастерски построенными поэтическими фразами, яркими образами и глубоким философским смыслом. Поэзия Омара Хайяма является ценным вкладом в развитие мировой литературы, она и сегодня волнует и вдохновляет многих людей.

Заключение

Восточные мотивы вплетались в течение первой половины XIX в. в ткань русской поэзии под двойным знаком пленительного и ужасного. Кто-то их критиковал и отвергал, кто-то ими восхищался и стремился к подражания, но точно можно сказать одно, равнодушных к ни не было.

Библиография

1. Н. Чалисова, А. Смирнов «Подражания восточным стихотворцам: встреча русской поэзии и арабо-персидской поэтики»

2. Плисецкий «Омар Хайям. Сад Любви».

3. Валерий Самунин статья: «Омар Хайям: по ту сторону поэзии»

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой