Интерпретация темы безумия в русской литературе первой половины XIX века

Тип работы:
Статья
Предмет:
Литературоведение


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

Интерпретация темы безумия в русской литературе первой половины XIX века

Тема безумия — одна из сквозных тем в литературе. Она всегда вызывала к себе интерес не только в силу непонятности феномена безумия, но и в силу того, что была постоянным и необходимым фактором литературного процесса, актуализируясь в эпохи «эпистемологического беспокойства» и стимулируя разработку новых литературных форм.

Объектом нашего исследования является тема безумия в русской литературе первой половины XIX века. Выбор данного периода обусловлен переходным характером этого этапа развития русской литературы, что связано со сменой литературных направлений и, соответственно, с ломкой старых систем и представлений и поиском новых. В рассматриваемый период сталкиваются разные подходы к пониманию безумия: литературный, научно-медицинский, бытовой. Мы обратимся к анализу особенностей интерпретации темы безумия в следующих произведениях: «Двойник, или Мои вечера в Малороссии» А. Погорельского, «Блаженство безумия» Н. А. Полевого, «Русские ночи» В. Ф. Одоевского, «Записки сумасшедшего» Н. В. Гоголя, «Двойник» Ф. М. Достоевского. Выбор произведений обусловлен их показательностью для рассматриваемого периода, а в случае с «Записками сумасшедшего» Гоголя и «Двойника» Достоевского — знаковостью, этапностью для разработки темы безумия. Все произведения представляют собой «реплики» в процессе большого диалога о безумии, развернувшегося в литературе первой половины XIX века.

Проблема безумия является объектом историко-культурологического анализа в фундаментальных работах М. Фуко «История безумия в классическую эпоху» и Д. С. Лихачева «Смех в Древней Руси». Изучению патографического дискурса посвящена монография К. А. Богданова «Врачи, пациенты, читатели: патографические тексты русской культуры XVIII — XIX веков». В рамках аналитической философии над проблемой безумия размышляет В. П. Руднев в работе «Диалог с безумием».

Попытку дать целостную картину осмысления темы безумия в русской литературе представляет собой работа чешского исследователя И. Поспишила «Феномен безумия в русской литературе XIX — XX веков». Развитие темы безумия в русской литературе XIX — XX вв. прослеживает Р. Г. Назиров в статье «Фабула о мудрости безумца в русской литературе». Феномену «петербургского безумия» посвящена статья С. Г. Бочарова с одноименным названием. Литературоведческий и культурологический подходы к изучению проблемы безумия реализуются в статье Н. Г. Федосеенко «Мотив безумия в русской литературе и действительности 1830 — 1840-х годов».

Цель данной статьи — проследить, как изменяется интерпретация темы безумия в литературе первой половины XIX века, и выявить причины происходящих изменений. На наш взгляд, эволюция темы безумия в литературе данного периода обусловлена изменением аспектов ее рассмотрения, вызванным, с одной стороны, процессом десакрализации безумия в результате развития научной психиатрии, с другой стороны — переходом от романтизма к реализму.

Возникновение романтизма с характерным для него культом иррационализма и повышенным интересом к проблеме безумия стало реакцией на плачевные результаты главного «детища» эпохи Просвещения — Великой французской революции 1789 — 1794 гг. Разочарование в идеалах Просвещения породило недоверие к созидательным возможностям разума и вызвало всплеск интереса к разного рода иррациональным явлениям (к гаданиям, спиритизму, магнетизму, оккультизму и т. п.), что часто происходит в переходные, нестабильные эпохи. Изменившиеся представления человека о мире обусловили резкую вспышку интереса к феномену безумия в рассматриваемый нами период.

Актуализации проблемы безумия способствовали и особенности русской общественной жизни: безумцами нередко объявляли неугодных власти людей, как, например, это произошло с П. Я. Чаадаевым, которого Николай I объявил сумасшедшим после выхода в «Телескопе» его «Философического письма» (1836).

Для литературы романтизма тема безумия стала одной из ключевых, знаковых тем. Это объясняется, на наш взгляд, тем, что в романтической концепции бытия безумие занимает важное место, что обусловлено спецификой восприятия романтиками мира, человека, истинного знания.

Основополагающим для романтизма является принцип двоемирия, подразумевающий разделение мира на две сферы: сферу реального и сферу идеального. Сфера реального — это действительный, повседневный мир, который является лишь фикцией, обманом, видимостью бытия. Сфера идеального — это высший мир, единственно настоящий, в котором раскрывается подлинная сущность бытия. Понять и объяснить высший мир с помощью разума невозможно: на первый план в романтической гносеологии выходит чувственное познание, присущее лишь неординарной, талантливой личности, творцу, способному оторваться от повседневной действительности. Будучи тесно связанным с проблемой познания и понимания окружающего мира, безумие в литературе романтизма осмысливается как эпистемологическая проблема и понимается как форма истинного, духовного знания, противопоставляемого ложному бездуховному знанию, постигаемому рациональным путем.

Понимая безумие подобным образом, романтики актуализируют античную и средневековую традицию сакрализации безумия, суть которой выражена в словах Платона: «Бог уделил пророческий дар человеческому умопомрачению», и лишь безумец может быть причастен «истинному пророчеству» [1, с. 237]. Эпоха Просвещения с ее тотальной ориентацией на разум лишила безумие ореола святости, поместив его в круг человеческих пороков и определив как «заблуждение ума» [2, с. 63]. Романтики не только реабилитировали безумие и актуализировали данную тему в литературе, но и привнесли новые оттенки смысла в интерпретацию самого феномена.

В романтической литературе была разработана новая формула безумия. «Романтическое безумие» часто сводилось «к набору поверхностных штампов» с характерным делением на «мужское» и «женское» [3, с. 35]. Героинь потрясения страсти чаще всего приводили к трафаретному концу: горячка, бред, безумие, смерть. Героям доставалось «высокое» безумие: «экстатический бред провидца или творца» [3, с. 37]. В большинстве случаев сумасшествие героя было «метафорой, раскрывающей социальную трагедию несовместимости идеала и действительности», хотя иногда соединялось и с «действительной психической ненормальностью» [4, с. 118].

Несмотря на условность изображения в литературе романтизма безумие впервые приобрело художественно выразительную функцию, будучи социально мотивированным. Сущность «романтического безумия» — в конфликте между гением и непонимающей его толпой. С одной стороны, безумие — это результат беспредельных мучений человека (от непонимания окружающих, несчастной любви и т. п.), с другой стороны — блаженство, открывающее человеку дорогу в идеальный, духовный мир. Симпатии романтиков всецело на стороне гениального безумца: «смешной и презренный в глазах толпы, безумец на деле стоит неизмеримо выше ее, он мученик идеала и alter ego самого романтического поэта» [5, с. 94]. Безумие привлекает романтиков заложенной в нем возможностью приобщения к высшей форме внутренней свободы.

Вместе с тем, в первой половине XIX века проявилась тенденция к десакрализации безумия, что было связано с развитием отечественной и зарубежной психиатрии, рассматривавшей безумие как душевную болезнь.

Уже в 20-е гг. в России появляются первые переводные и оригинальные работы по психиатрии. Так, в 1829 году в русском переводе выходит книга Ф. Пинеля «Врачебно-философское начертание душевных болезней». Основной мыслью этого сочинения является предположение автора о том, что порой сложно отличить сумасшедшего человека от психически здорового: «Способность судить одна и та же в человеке помешанном и имеющем полный рассудок. Способность сближать идеи по их существенным видимым законам сходства одинакова в том и другом» [Цит. по: 6, c. 91].

В 1834 году в России появляется первое оригинальное сочинение по психиатрии — «Душевные болезни, изложенные сообразно началам нынешнего учения психиатрии в общем и частном, теоретическом и практическом содержании» доктора медицины Петра Бутковского. В сочинении условно выделяются две части: историческая и теоретическая. В исторической части приведены примеры душевных заболеваний мифологических и библейских героев (например, Эвридики, которую Орфей излечил от меланхолии). Первыми психиатрами Бутковский называет Сократа, Пифагора и Платона. В теоретической части работы предлагается классификация известных в то время типов безумия. Несмотря на попытку автора дать феномену безумия научно-медицинское объяснение, в работе П. Бутковского заметно ощутим литературный подтекст: сказывается влияние романтической и предшествующих ей традиций разработки проблемы сумасшествия.

Таким образом, историко-культурная ситуация, сложившаяся в России первой половины XIX века, актуализировала проблему безумия, сделав ее объектом не только специального, психиатрического, но и художественного исследования, что отразилось в большом количестве литературных произведений, посвященных безумию как особому культурному феномену.

На повесть А. Погорельского «Двойник, или Мои вечера в Малороссии» (1828) заметное влияние оказала переходность литературной эпохи: повесть была создана в период зарождения в русской литературе романтизма и отразила движение писателя, не чуждого идеям Просвещения, от сентиментализма к новой системе мировоззрения.

В повести Погорельского представлено безумие не только в узком смысле слова (как психическое заболевание), но и в широком (как отсутствие нормы/закона в развитии мира и в жизни человека). В «Двойнике» безумие выступает как одна из форм постижения и объяснения мира, отражая, вместе с тем, эпистемологическую ситуацию философской неуверенности автора, его стремление разобраться в сложившейся ситуации и справиться с внутренним кризисом путем изображения раздвоенности своего сознания.

В трех из четырех вставных новелл повести безумие является результатом несчастной любви и душевных переживаний. Изидор, герой новеллы «Изидор и Анюта», сходит с ума от горя, потеряв свою возлюбленную. В «Пагубных последствиях необузданного воображения» безумие Алцеста становится результатом душевного потрясения: прекрасная невеста героя оказывается куклой-автоматом. Полковник из новеллы «Путешествие в дилижансе» сходит с ума от горя и угрызений совести, убив воспитавшую его обезьяну Туту.

Безумие в повести мотивируется по-разному: во-первых, наличием в жизни необъяснимых, непостижимых до конца явлений; во-вторых, сменой ценностных ориентиров в обществе, повлекшей за собой всплеск интереса к иррациональному; в-третьих, формой художественной условности в произведении.

Таким образом, в повести Погорельского тема безумия трактуется в духе романтической традиции: как результат несчастной любви в двух первых случаях и как наказание за совершенное против своей совести преступление — в последнем. При этом, безумие героев Погорельского становится сюжетной развязкой и не изображается как психическое заболевание, а является эвфемизмом. Погорельский проходит мимо медицинских представлений о безумии, опираясь на бытовую традицию понимания сумасшествия как результата несчастной любви и душевных страданий.

В повести Н. А. Полевого «Блаженство безумия» (1833) сумасшествие интерпретируется в русле романтического понимания этой проблемы, о чем свидетельствует название произведения. Присущая повести неоднозначность трактовки темы безумия объясняется положенным в основу произведения принципом двоемирия. Главный герой повести, безумец Антиох одновременно живет в реальном, обыденном мире и в мире идеальном. Отсюда, с точки зрения носителя обыденного сознания, безумие Антиоха — это психическое заболевание, которое надо лечить. В этом случае идеи героя о существовании «до-бытия земного» воспринимаются как бред больного сознания. Однако с позиции человека, приобщенного к высшему миру идей, безумие Антиоха — форма единственно возможного, истинного знания о мире. В этом случае справедливы слова Антиоха о том, что им разгадана «тайна бытия» [7, с. 113]. С этой позиции прав друг Антиоха Леонид, утверждающий, что человек, руководствующийся умом, слеп, а Антиох в своем безумии разрешил «загадку жизни человеческой» [7, с. 113].

В рассуждениях Леонида о безумии нашел отражение присущий современникам Полевого скептицизм по отношению к способности медицины вылечить душевные болезни: «Лечить можно только то, на что известны лекарства; но целый мир лекарей до сих пор не умеет лечить душевных болезней. Бедные медики заботятся только о теле и производят опыты только над трупами телесными. < …>; но кто мог когда-нибудь разанатомировать труп души и сказать, чем можно пособить в той или другой душевной болезни? «[7, с. 119].

В «Блаженстве безумия» автор пытается изобразить сумасшествие Антиоха и как психическое заболевание. После смерти своей возлюбленной герой действительно впадает в состояние, которое уже и не воспринимается Леонидом иначе как болезнь: «Подле смертного одра ее сидел мой друг — в явном помешательстве…» [7, с. 127]. Доктора, выслушав историю Антиоха, выносят вердикт: «сумасшествие особенного рода» [7, с. 131] и помещают Антиоха в дом умалишенных. Однако излечению его болезнь не поддается и Антиох умирает спустя год после смерти Адельгейды.

Поскольку в авторском понимании безумие является видом эзотерического знания, в повести Полевого на первый план выдвигается трактовка безумия как высшего блага.

В состав философского романа В. Ф. Одоевского «Русские ночи» (1844) вошли произведения, написанные преимущественно в 30-х гг. для книги «Дом сумасшедших», которая должна была стать «монументальным памятником гениальным безумцам» [8, с. 193]. Но «Дом сумасшедших» так и не был завершен, а написанные новеллы автор включил в роман «Русские ночи», концепция которого существенно изменилась. В «Русских ночах» тема безумия, будучи помещенной автором в контекст важнейших философских проблем, приобрела новое звучание.

Герои романа знакомятся с записками друзей-путешественников, обратившихся в поисках истины к жизни людей «великих, или… сумасшедших», чтобы «в этих людях поискать разрешения тех задач, которые до сих пор укрывались от людей со здравым смыслом» [9, с. 26]. Истории о безумцах предварены рассуждением автора о природе сумасшествия. «Состояние сумасшедшего не имеет ли сходства с состоянием поэта, всякого гения-изобретателя? «- задается вопросом Одоевский, анализируя в подтверждение справедливости своего предположения механизм зарождения новой мысли, когда «все понятия, все чувства» творца «собираются в один фокус» [9, с. 25]. Писатель считает, что «нет ни одного великого человека, который бы в час зарождения в нем нового открытия, когда еще мысли не развернулись и не оправдались осязаемыми последствиями, не казался сумасшедшим» [9, с. 25]. Безумие понимается Одоевским как своеобразный двигатель в развитии человечества.

В «Русских ночах» собраны различные виды безумия, и каждый из них трактуется автором по-своему. Прежде всего, это творческое безумие, которое рассматривается в новеллах «Последний квартет Бетховена», «Opere del Cavaliere Giambattista Piranesi», «Импровизатор» и «Себастиан Бах».

Безумие Бетховена осмысляется автором в русле традиционной романтической идеи о «высоком безумии» гения, непонятого окружающей его толпой. Архитектор Пиранези — тоже гений, но злой. Он наказан безумием за бессмысленное расточительство таланта. Карой за превращение творческого процесса в механическую работу становится безумие импровизатора Киприяно. В новелле «Себастиан Бах» роль романтического безумца отведена органному мастеру Албрехту. Сам же Бах выглядит странным (но не безумным) в глазах окружающих из-за своей одержимости искусством. Особым видом безумия автор наделяет Магдалину, жену Баха. Магдалина, имеющая итальянские корни, после знакомства с итальянцем Франческо загорается страстью к итальянским песням. Бах называет жену сумасшедшей. Но безумие Магдалины имеет новые черты: оно осложнено «биологическим мотивом „голоса крови“ и идеей инстинктуального чувства как одной из форм самопознания» [8, с. 264]. Интерпретируя тему безумия в таком ключе, Одоевский пытается научно осмыслить проблему сумасшествия, обнаружить его истоки на уровне «бессознательного чувства» [9, с. 199]. М. А. Турьян определяет этот вид безумия как безумие «биологическое» [8, с. 264].

Проблема социального безумия рассматривается в записках экономиста и в новелле «Город без имени». В центре новелл «Последнее самоубийство» и «Город без имени» — общественные системы, одержимые безумием, в основу организации которых положены нелепые идеи. По мнению В. Ф. Одоевского, социальное безумие указывает на отклонение человечества от истинного пути развития.

«Русские ночи» В. Ф. Одоевского — это своеобразная энциклопедия безумия, в которой автор не только систематизировал представления своих предшественников о проблеме сумасшествия, но и внес существенные изменения в традиционную романтическую трактовку темы безумия. Во-первых, Одоевский переосмыслил проблему творческого безумия, указав на душевную ущербность, односторонность гения. Во-вторых, писатель одним из первых поставил вопрос о социальном безумии. В-третьих, Одоевский изобразил так называемых социальных безумцев, сумасшествие которых стало следствием ненормального устройства окружающего их мира. Кроме того, Одоевский выдвинул идею биологического безумия, пытаясь объяснить феномен безумия с научной точки зрения.

Повесть Н. В. Гоголя «Записки сумасшедшего» (1834) представляет собой качественно новый этап в разработке темы безумия в русской литературе. Еще В. Г. Белинский отметил удивительную точность изображения Гоголем процесса помешательства Поприщина, главного героя «Записок сумасшедшего», назвав повесть «психической историей болезни» [10, с. 174]. Несмотря на это известно, что на вопрос своего врача А. Тарасенкова об использовании при работе над повестью подлинных записок душевнобольных или наблюдений над ними Гоголь ответил отрицательно [11, с. 287]. Однако писатель не был безразличен к достижениям психиатрии своего времени. Так, например, известен факт его знакомства с печатавшимися в «Северной пчеле» отрывками из «Рассуждений о лечении умалишенных доктора Левенгайна», в которых описывались случаи, когда больные воображали себя Королем, Ангелом, Богом [12, с. 149]. По мнению А. Белого, «Записки сумасшедшего» были «навеяны разговорами о фактах быта душевнобольных» [13, с. 58], возможно, связанных со статьями о жизни пациентов петербургского сумасшедшего дома, опубликованными в феврале 1834 г. в «Северной пчеле».

Кроме того, в «Записках сумасшедшего» автор опирался и на бытовые представления о безумии как о результате несчастной любви и несбывшихся надежд. Титулярный советник Поприщин сходит с ума, потерпев фиаско в любви и не добившись успехов в карьере. В таком случае безумие Поприщина представляет собой «компенсаторную мечтательную модификацию реального быта», но модификацию «мнимую, субъективную, болезненную» [14, с. 165]. Сумасшествие Поприщина — это переход из мира реального в мир воображаемый, из объективного — в субъективный.

Использование фактического материала о жизни душевнобольных и знакомство с медицинской литературой обусловило изображение Гоголем сумасшествия Поприщина как «вполне патологического явления» [15, с. 540], ведущего к распаду личности. Однако, несмотря на онтологизацию и тематизацию безумия, в «Записках сумасшедшего» не снимается проблема его непостижимости.

В «Записках сумасшедшего» Гоголь усиливает социальную мотивировку безумия своего героя. Автор изображает социальное безумие, порожденное ненормальным устройством общества, в котором человек с легкостью превращается в «ноль», в «черепаху» [11, с. 157,163], а степень ценности человеческой личности определяется его статусом в социальной иерархии.

Тесная взаимосвязь прослеживается между интерпретацией Гоголем темы безумия в «Записках сумасшедшего» и романтическим безумием. Первоначально повесть задумывалась как «Записки сумасшедшего музыканта», но затем музыканта заменил чиновник — произошло снижение «высокого» романтического безумия. Вместе с тем, Гоголь дополнил романтическую трактовку безумия, переосмыслив его в социальном аспекте, сделав способом изображения ненормальности общественного устройства николаевской эпохи. Подобно романтическому безумцу, Поприщин тоже обретает свободу — в поступках, мыслях и словах. Так, он объявляет себя королем, освобождаясь тем самым от ненавистной ему должности титулярного советника; он освобождается от унизительного подхалимства, свойственного служащим департамента; наконец, он освобождается от чувства робости перед «ее превосходительством» Софи. Однако освобождение Поприщина далеко не полное. Даже в безумии ценность человеческой личности он соотносит, прежде всего, с ее положением на социально-иерархической лестнице, потому и провозглашает себя королем. Этим безумие Поприщина отличается от романтического. В «Записках сумасшедшего» налицо инверсия романтической модели «исключительный человек, носитель истинного знания — безумец в глазах непонимающей его толпы»: происходит снижение героя, превращающегося из исключительной личности в маленького человека, противопоставленного ненормальному в своей античеловечности обществу. В повести «индивидуальное сумасшествие … оборачивается сумасшествием коллективным — безумием социальных порядков и ненадежностью идеологических конвенций» [16, с. 265]. Тем не менее, в «Записках сумасшедшего» сохраняется присущее романтической традиции понимание безумия как формы истинного знания.

«Петербургская поэма» Ф. М. Достоевского «Двойник» (1846) генетически связана с «Записками сумасшедшего» Гоголя. Главный герой «Двойника» — титулярный советник Яков Петрович Голядкин — сходит с ума, подобно Поприщину, «от амбиции» [17, с. 31]. В «Двойнике» Достоевский с предельной с медицинской точки зрения точностью изобразил постепенное нарастание сумасшествия Голядкина. Это не было случайностью: в повести отразился интерес писателя к научной психиатрии. По свидетельству врача С. Д. Яновского, уже в 40-е гг. Достоевский увлекался чтением специальной медицинской литературы «о болезнях мозга и нервной системы, о болезнях душевных и о развитии черепа по старой, но в то время бывшей в ходу системе Галла» [18, с. 163].

Вместе с тем, Достоевский социально мотивирует безумие Голядкина, показывая обусловленность расстройства его психики ненормальным устройством общества, в котором происходит обесценивание человеческой личности, унификация, ведущая к всеобщему обезличиванию.

В «Двойнике» Достоевский поэтапно изображает процесс помешательства Голядкина, начиная с изображения незначительных отклонений в психике героя в главе I и заканчивая наступлением полного безумия в конце главы XI. Внимание автора к процессу углубления психической болезни Голядкина указывает на заинтересованность Достоевского проблемой безумия в медицинском аспекте.

Уже в главах I — III наблюдаются некоторые изменения в психическом состоянии Голядкина: герой маниакально зациклен на идее готовящегося против него заговора; в его голове «полнейший разброд и хаос» [19, с. 128], что обусловливает неспособность Голядкина объясниться с окружающими. На проблемы героя со здоровьем указывает и посещение Голядкиным доктора. Изгнание Голядкина с бала в доме Берендеевых наносит сильнейший удар по психике героя, подготавливая появление его двойника, происки которого приводят в дальнейшем к полному помешательству Голядкина. В главах VI — X происходит постепенное углубление психического расстройства Голядкина: сначала он мучается бессонницей («Всю ночь провел он в каком-то полусне, полубдении…» [19, с. 184]), затем начинает бредить (объясняет появление двойника «интригой» врагов, колдовством «немки одноглазой» [19, с. 191]). Полное помешательство героя наступает в конце главы XI: он принимает пузырек с лекарством за яд — расширяется круг врагов, среди которых оказывается теперь и Крестьян Иванович, в последней главе увозящий Голядкина в сумасшедший дом.

Интерес писателя к безумию во многом объясняется биографическими факторами. Больной эпилепсией, Достоевский жил в постоянной тревоге за свое психическое здоровье, балансируя на грани между нормой и патологией. Поэтому проблема безумия для него носит, прежде всего, гносеологический характер. Пытаясь познать это явление, писатель изучает литературу по психиатрии и анализирует безумие в своих произведениях, сопереживая его со своими героями. Расценивая безумие как серьезное психическое заболевание, Достоевский вместе с тем осознает зыбкость грани между нормой и патологией, между здоровьем и болезнью. Безумие, по мнению Достоевского, по своей сути непознаваемо.

Таким образом, в русской литературе первой половины XIX века наблюдается переход от условно-метафорического изображения безумия в творчестве романтиков к медицински точному изображению процесса помешательства в повестях Гоголя «Записки сумасшедшего» и Достоевского «Двойник» с усилением социальной мотивировки сумасшествия героев. Интерес Гоголя и Достоевского к проблеме безумия в психиатрическом аспекте обусловлен личной судьбой писателей, которые, как известно, были потенциально больными людьми; происходит онтологизация темы безумия у Гоголя и выдвижение гносеологической проблематики в осмыслении темы у Достоевского. Изменения философских и художественных акцентов в осмыслении темы безумия закономерно отразились в поиске новых форм повествования и появлении нарратива безумия.

Список литературы

Платон. Тимей / Платон // Соч.: в 2 т. — Л., 1960. — Т.2. — С. 234 — 245.

Фуко, М. История безумия в классическую эпоху / М. Фуко. — СПб.: Антей, 1998. — 624 с.

Дилакторская О. Г. Фантастическое в «Петербургских повестях» Н. В. Гоголя / О. Г. Дилакторская. — Владивосток: Изд-во Дальневосточн. ун-та, 1986. — 154 с.

Ванслов В. В. Эстетика романтизма / В. В. Ванслов. — М.: Искусство, 1970. — 423с.

Назиров Р. Г. Фабула о мудрости безумца в русской литературе / Р. Г. Назиров // Русская литература 1870 — 1890 годов: сб. статей / Уральск. гос. ун-т; под ред. И. П. Кувшиновой. — Свердловск, 1980. — С. 94 — 107.

Федосеенко Н. Г. Мотив безумия в русской литературе и действительности 1830 — 1840-х годов / Н. Г. Федосеенко // Материалы к Словарю сюжетов и мотивов русской литературы. Интерпретация текста: Сюжет и мотив / Е. К. Ромодановская [и др. ]; под ред. Е. К. Ромодановской. — Новосибирск, 2001. — Вып.4. — С. 89 — 99.

Полевой Н. А. Блаженство безумия / Н. А. Полевой // Избранные произведения и письма. — Л., 1986. — С. 89 — 134.

Турьян М. А. Странная моя судьба. О жизни Владимира Федоровича Одоевского / М. А. Турьян. — М.: Книга, 1991. — 398 с.

Одоевский В. Ф. Русские ночи / В. Ф. Одоевский. — Л., 1975. — 234 с.

Белинский В.Г. О русской повести и повестях г. Гоголя / В. Г. Белинский // Полн. собр. соч.: в 10 т. — М., 1955. — Т.1. — С. 138 — 175.

Гоголь, Н. В. Записки сумасшедшего / Н. В. Гоголь // Собр. соч.: в 7 т. — М., 1984. — Т.3. — С. 153 — 172.

Золотусский И.П. «Записки сумасшедшего» и «Северная пчела» / И. П. Золотусский // Поэзия прозы / И. П. Золотусский. — М., 1987. — 240 с.

Белый, А. Мастерство Гоголя / А. Белый. — М.: МАЛП, 1996.

Мелетинский Е.М. О происхождении литературно-мифологических сюжетных архетипов / Е. М. Мелетинский // Литературные архетипы и универсалии / Е. М. Мелетинский [и др. ]; под ред.Е. М. Мелетинского. — М., 2001. — С. 73 — 149.

Пумпянский Л. В. Гоголь / Л. В. Пумпянский // Классическая традиция: Собрание трудов по истории русской литературы / Л. В. Пумпянский. — М., 2000. — С. 257 — 342.

Богданов К. А. Врачи, пациенты, читатели: Патографические тексты русской культуры XVII — XIX вв. / К. А. Богданов. — М.: ОГИ, 2005. — 504 с.

Достоевский Ф. М. Петербургская летопись / Ф. М. Достоевский // Полн. собр. соч.: в 30 т. — Т. 18. — Л., 1984. — С. 20 — 42.

Яновский С. Д. Воспоминания о Достоевском / С. Д. Яновский // Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников: в 2 т. — М., 1964. — Т.1. — С. 153 — 175.

Достоевский Ф. М. Двойник / Ф. М. Достоевский // Полн. собр. соч.: в 30 т. — Т.1. — Л., 1972. — С. 109 — 229.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой