Жанр басни в творчестве И.А. Крылова

Тип работы:
Курсовая
Предмет:
Литературоведение


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

Министерство образования и науки Российской Федерации

ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ

«САРАТОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

ИМЕНИ Н.Г. ЧЕРНЫШЕВСКОГО"

Кафедра _начального языкового и литературного образования__

КУРСОВАЯ РАБОТА

Жанр басни в творчестве И.А. Крылова

Студентки

3 курса

факультета психолого-педагогического

и специального образования

Профиль «Начальное образование»_

Киселевой Юлии Владимировны

Научный руководитель

докт. филол. наук, доц.

Л.И. Черемисинова

Саратов

2013

Содержание

Введение

1. Из биографии И.А. Крылова

1.1 Детские и юношеские годы будущего писателя

1.2 Деятельность Крылова-баснописца

2. Отражение в баснях философских, социальных и нравственных взглядов

Заключение

Список использованных источников

Введение

Иван Андреевич Крылов вошел в историю русской литературы как великий баснописец. Образ дедушки Крылова уже в детстве осознается как бесконечно родной и близкий. Он появляется рядом с волшебными сказками и первыми художественными впечатлениями детства. Сами по себе вошли в нашу жизнь крыловские умные звери с их вполне человеческими мыслями, поступками, суждениями. Образы и крылатые строки его басен с детских лет запечатлелись в нашем сознании.

Басни Крылова давно вошли в чтение младших школьников, в хрестоматии по детской литературе. Ни одна программа по литературному чтению сегодня не обходится без басенных текстов этого писателя. Данное обстоятельство определило актуальность избранной нами темы курсовой работы.

Цель исследования — изучить литературную деятельность И.А. Крылова-баснописца.

Для достижения поставленной цели необходимо решить следующие задачи:

1) познакомиться с биографией Ивана Андреевича Крылова;

2) проследить литературный путь И. А. Крылова;

3) изучить деятельность И. А. Крылова как баснописца;

4) выявить литературных предшественников писателя;

5) рассмотреть особенности басен И. А. Крылова;

6) сделать выводы о проделанной работе.

Работа состоит из трех глав. В процессе ее написания были изучены и обработаны материалы 10 литературных источников, среди которых учебная, справочная, художественная литература, периодические издания и Интернет-сайты.

1. Из биографии И.А. Крылова

1. 1 Детские и юношеские годы будущего писателя

Иван Андреевич Крылов родился в 1769 году в Москве. Учился молодой Крылов мало и бессистемно. Ему шел десятый год, когда умер отец, Андрей Прохорович, бывший в тот момент мелким чиновником в Твери. Андрей Крылов «наукам не учился», но очень любил читать и привил свою любовь сыну. Он сам выучил мальчика чтению и письму и оставил ему в наследство сундук книг. Дальнейшее образование Крылов получил благодаря покровительству писателя Николая Александровича Львова, прочитавшего стихи юного поэта. В юности много жил в доме у Львова, учился вместе с его детьми, и просто слушал разговоры литераторов и художников, приходивших в гости. Недостатки отрывочного образования сказывались впоследствии — так, Крылов всегда был слаб в орфографии, но известно, что с годами приобрел достаточно прочные знания и широкий кругозор, научился играть на скрипке и говорить по-итальянски.

Был записан на службу в нижний земский суд, хотя, очевидно, это была простая формальность — в присутствие Крылов не ходил или почти не ходил и денег не получал. В четырнадцатилетнем возрасте попал в Петербург, куда мать отправилась хлопотать о пенсии. Затем перевелcя на службу в Петербургскую казенную палату. Однако дела служебные его не слишком интересовали. На первом месте среди увлечений Крылова были литературные занятия и посещение театра. Эти пристрастия не изменились и после того, как в семнадцать лет он лишился матери, и на его плечи легли заботы о младшем брате.

Таким образом, будущий баснописец воспитывался в атмосфере любви к книгам, литературе; интересы и увлечения его уже в юношеском возрасте были связаны с этим видом искусства.

1. 2 Деятельность Крылова-баснописца

Кто не слыхал его живого слова?

Кто в жизни с ним не встретился своей?

Бессмертные творения Крылова

Мы с каждым годом любим все сильней.

Со школьной парты с ними мы сживались,

В те дни букварь постигшие едва.

И в памяти навеки оставались

Крылатые крыловские слова.

М. Исаковский. И.А. Крылову

Басня — жанр дидактической литературы, получивший расцвет в классицизме и просветительстве. В басне два начала — художественное (рассказ) и логическое (мораль). Без них басня как жанр не существует: уничтожение одного или другого ведет к гибели жанра. Но соотношение между художественным и логическим, между рассказом и моральным выводом может быть различным. В истории басни баснописцы и исследователи басни выдвигали на первый план то рассказ, то мораль.

Крылов застал русскую басню в тот период, когда в ней закончился спор о путях дальнейшего развития между классицистами (Д.И. Хвостов) и сентименталистами (И.И. Дмитриев). Напиcав свои первые басни («Дуб и Трость», «Старик и трое молодых», «Разборчивая невеста»; 1805), Крылов пришел к И. И. Дмитриеву и попросил прочитать их. Дмитриев отдал басни в печать. Поступок Крылова был явным свидетельством тому, что он — сторонник басни «поэтической», идущей от Федра и Лафонтена, а не «прозаической», восходящей к Эзопу и Лессингу. Сам жанр басни Крылов мыслил не как оживляющий дидактический пример в устном философском или нравственном споре, а в духе рассказа, выдержанного либо в виде эпического повествования, либо в виде драматической сценки, т. е. ставил перед собой в первую очередь художественные цели, а на основе их приходил к моральному выводу. Однако это касалось прежде всего жанра, а не стиля басни.

Крылов не жаловал сентименталистов (как, впрочем, в дальнейшем и романтиков). И если он соглашался с Дмитриевым по поводу самого жанра басни, то никак не мог согласиться с ним относительно ее языка. В этом отношении он был сторонником А. С. Шишкова и входил в «Беседу любителей русского слова». В своем языке Крылов опирался на сохранившиеся славянизмы, на разговорную речь и не столько на просторечие («народное красноречие»), сколько на «руссизмы», на идиоматические народные выражения (идиомы). Крылов положил в основу «басенного слова» не мертвый книжный церковно-славянский язык и не разговорный язык образованного дворянства, не «головные», умозрительные законы, требующие разрыва с речевым современным ему общением или с русской речевой традицией, а нечто реальное — живые речевые формы «народного толка».

Для правильного понимания крыловских басен существенно также, что баснописец не отказывался от нравоучительности и не сводил басню к сатире. Басня Крылова может быть и комической, и вполне серьезной.

Басни Крылова невозможно разделить по темам на философские, социальные, нравственные, бытовые. Они выразили мудрость народа, а мудрость сопротивляется подобным операциям — в ней неразрывно спаяны разные аспекты. Особняком стоят только басни об Отечественной войне 1812 г., объединенные событием, а не темами и проблемами.

После смерти Павла I князь Голицын был назначен рижским генерал-губернатором, и Крылов два года служил его секретарем. В 1803 году снова вышел в отставку и опять провел два следующих года в беспрерывных путешествиях по России и карточной игре. Именно в эти годы, о которых мало известно, драматург и журналист начал писать басни.

Еще в 1805 году Крылов в Москве встречается с баснописцем Дмитриевым. Ему он решает показать свои переводы басен Лафонтена — «Дуб и трость», «Разборчивая невеста», «Старик и трое молодых». Дмитриев пришел в восторг от прочитанных басeн и тут же указал на басенное призвание автора: «Это истинный ваш род, вы, наконец, нашли его». Басни Дмитриев передал в журнал Шаликова «Московский зритель», где они были напечатаны в начале 1806 гoда. Успех опубликованных басен определил дальнейший путь Крылова-баснописца.

Уже первые басни дали Жуковскому основание поставить Крылова рядом с Лафонтеном. Он указал, что слог басен Крылова чист и всегда приятен. «Можно забыть, что читаешь стихи: так этот рассказ легок, прост, свободен. Между тем какая поэзия», — писaл В. А. Жуковский. [Жуковский 1960: 79]

Популярность Крылова-баснописца росла необычайно быстро. Вслед за первой книгой через два года вышла вторая, а потом третья и четвертая книги басен. Всего при жизни баснописца вышло девять книг, заключавших 196 басен. [Андреева, Короткова 2008: 98].

Каждый журнал считал своим украшением басни Крылова. Самое появление новой басни превращалось в своего рода литературное событие. Всегда были переполнены залы, когда выступал сам баснописец с чтением своих произведений, а читал Крылов бесподобно. Книги Крылова расходились в нескольких тысячах экземпляров, что по тому времени было необычным. По словам П. Вяземского, Крылов явился «счастливым смельчаком, бесстрашным наездником, который, смеясь законам, умел приковать победу к себе и закупить навceгда пристрастие народа» [Вяземский 1985: 61].

Однако не все признавали художественную ценность басен Крылова. Реакционная критика упрекала Крылова за нарушение правил вкуса и привычных жанровых традиций, осуждая его басни за «грубость», за бытовой реалистический сюжет. Критики рассматривали появление в поэзии Хавроньи как нарочитый натурализм, как желание приспособиться ко вкусу черни.

История басни в мировой литературе связана с именами Эзопа, Федра, Лессинга, Лафонтена. Крылов, наследуя классические традиции, поднял басню на новую ступень художественности. Его басни переведены на многие языки мира.

Басни Крылова потому приобрели такой огромный успех и мировое значение, что в них выразился русский дух и русский характер, склад русского ума, живописность русской речи.

Крылов стремился в басне напомнить читателю о гражданском и патриотическом долге и жгучим словом обличал пороки общества. Пушкин первым объявил Крылова истинно народным поэтом, у которого народность проявилась не во внешних бытовых чертах, а в выражении национального русского своеобразия и народного духа. «Отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться, — писал Пушкин. — Лафонтен и Крылов — представители духа обоих народов». И добавил: «Оба они вечно останутся любимцами своих единоземцев. Гоголь считал, что басни Крылова — «достояние народное и составляют книгу мудрости самого народа» [Гоголь 1953: 69 ].

В баснях Крылова отразились быт и нравы народа, его житейский опыт, народная мудрость. Об этом хорошо сказал В. Г. Белинский: «Он вполне исчерпал в них и вполне выразил ими целую сторону русского национального духа: в его баснях, как в чистом полированном зеркале, отражается русский практический ум с его кажущейся неповоротливостью, но и с острыми зубами, которые больно кусаются; с его сметливостью, остротою и добродушно саркастическою насмешливостью; с его природною верностью взгляда на предметы и способностью коротко, ясно и вместе кудряво выражаться. В них вся житейская мудрость, плод практической опытности, и своей собственной, и завещанной отцами из рода в род» [Белинский 1989: 173]. крылов писатель басня

Крылов писал басни в условиях цензурного преследования. Он часто чувствовал себя, как соловей в басне «Кошка и Соловей», когда кошка, запустив когти, просила спеть что-нибудь певца, пообещав отпустить за это на свободу: «Худые песни соловью в когтях у Кошки». Не лучше чувствовал себя баснописец в когтях царской цензуры. Но это не пугало писателя. В одном из своих произведений он с усмешкой заметил: «Люблю, где случай есть пороки пощипать». Басня по своей жанровой природе давала широкую возможность говорить о тех сторонах жизни, о которых в иной форме просто нельзя было касаться. Эзоповский язык служил баснописцу средством сатирического обличения вельмож, чиновников. Крылов, как метко сказал Гоголь, задавал уроки «всем степеням в государстве, начиная от головы и до последнего труженика». В своих баснях Крылов ставил много важных вопросов. Осмеивая несправедливость, он стремился поднять самосознание народа, не раз говоря о нравственном превосходстве народных масс. Он ратовал за расцвет национальной, истинно народной культуры, говорил о любви к родине и народу.

Басни Крылова можно по содержанию разделить на три цикла: социальные, нравственно-философские и бытовые, или нравоучительные. Конечно, это деление условно, потому что часто одна и та же басня объединяет и бытовую и социальную тему. Дидактизм, поучительность присущи буквально всем басням, что вытекает из общих особенностей басни как литературного жанра.

В 1808 году им было издано уже 17 басен, среди которых и знаменитая «Слон и моська». В 1809 году был опубликован первый сборник, сразу же сделавший его автора по-настоящему знаменитым. Всего до конца жизни он написал более 200 басен, которые были объединены в девять книг. Работал он до последних дней — последнее прижизненное издание басен друзья и знакомые писателя получили в 1844 году вместе с извещением о смерти их автора.

Сначала в творчестве Крылова преобладали переводы или переложения знаменитых французских басен Лафонтена, («Стрекоза и муравей», «Волк и ягненок»), затем постепенно он начал находить все больше самостоятельных сюжетов, многие из которых были связаны со злободневными событиями российской жизни. Так, реакцией на различные политические события стали басни «Квартет», «Лебедь», «Щука и Рак», «Волк на псарне». Более отвлеченные сюжеты легли в основу «Любопытного», «Пустынника и медведя» и других. Однако басни, написанные «на злобу дня», очень скоро также стали восприниматься как более обобщенные произведения. События, послужившие поводом для их написания, быстро забывались, а сами басни превращались в любимое чтение во всех образованных семьях.

Работа в новом жанре резко изменила литературную репутацию Крылова. Если первая половина его жизни прошла практически в безвестности, была полна материальными проблемами и лишениями, то в зрелости он был всеобщим уважением. Уже в 1835 году В. Г. Белинский в своей статье «Литературные мечтания» нашел в русской литературе всего лишь четырех классиков и поставил Крылова в один ряд с Державиным, Пушкиным и Грибоедовым [Десницкий 1983: 39].

Параллельно с народным признанием шло и признание официальное. С 1810 года Крылов был сначала помощником библиотекаря, а затем библиотекарем в Императорской публичной библиотеке в Санкт-Петербурге. Одновременно с этим получал неоднократно увеличивавшуюся пенсию «во уважение отличных дарований в российской словесности». Был избран членом Российской Академии, награжден золотой медалью за литературные заслуги и получил много других наград и почестей.

Одна из характерных черт популярности Крылова — многочисленные полулегендарные рассказы о его лени, неряшливости, обжорстве, остроумии.

Уже празднование пятидесятилетнего юбилея творческой деятельности баснописца в 1838 году превратилось в поистине всенародное торжество. За Прошедшие с тех пор почти два столетия не было ни одного поколения в России, которое не воспитывалось бы на баснях Крылова.

Умер Крылов в 1844 году в Санкт-Петербурге. В день его похорон 13 (25) ноября Адмиралтейская церковь Святого Исаакия (Исаакиевский собор) не могла вместить всех, кто хотел с ним проститься. Похоронен Крылов в Александро-Невской лавре в Петербурге рядом с могилами Н. И. Гнедича и Н. М. Карамзина.

Среди множества легенд о Крылове есть и такая:

«Когда погребальная процессия двигалась по Невскому проспекту, один из прохожих спросил идущего за гробом поэта Нестора Кукольника:

— Кого хоронят?

— Министра просвещения.

— Как министрa? Министр просвещения Уваров жив, я его сегодня видел, — удивился прохожий.

— Это не Уваров, а Иван Андреевич Крылов

— Но ведь Крылов был баснописцем.

— Это их путают, — ответил Кукольник. — Настоящим министром народного просвещения был Крылов, а Уваров в своих отчетах писал басни".

Итак, проделав долгий путь, И. А. Крылов наконец находит свое призвание, призвание писателя-баснописца. Именно в этом малом эпическом жанре во всей своей мощи развернулся талант писателя. Басни И. А. Крылова прочно вошли в сокровищницу русской национальной культуры. [Короткова 2008: 113].

2. Отражение в баснях философских, социальных и нравственных взглядов

Проблематика басен Крылова и само понимание им жанра непосредственно связано с событиями рубежа XVIII—XIX вв. Будучи просветителем по своим воззрениям, баснописец после Великой французской революции многое пересмотрел в своих взглядах. Еще в прошлом столетии он критически отнесся к идее просвещенного государя. Теперь его скептицизм настиг само государство Разума, о котором писали просветители. Создание такого государства не состоялось. Вместо него совершилась революция, которая принесла неисчислимые жертвы. Если идеи просветителей оказались опровергнутыми ходом исторической жизни, то, значит, учение просветителей, в котором видели истинный свет разума, ложно. Но раз это так, то какова роль просвещения, науки, всякого книжного знания в обществе, в истории? В чем заключается в таком случае смысл человеческой деятельности и человеческой воли? Подчиняется ли разуму человека исторический процесс или он совершается стихийно? Если известно, что общество страдает коренными противоречиями, то почему же народы терпят социальный строй, препятствующий их свободе и счастью? Является ли революция, обнаружившая во Франции свой разрушительный характер, единственно верным путем к благополучию и процветанию народов?

Все эти трудные вопросы встали перед некогда радикальным Крыловым во всем своем величии и глубине. Парадоксально, что мудрец-философ ответил на эти «важные», как говорили в старину, вопросы не в жанре «высоком» — эпической поэмы, трагедии или философской оды, а в жанре «низком». Тем самым он вложил в басню несвойственное ей философско-возвышенное и нравственно-значительное содержание.

Эта философско-социальная и нравственная проблематика свойственна Крылову-баснописцу с первых басен. Она открылась басней «Лягушки, просящие Царя» (точная дата написания неизвестна, басня помещена первой во второй книге «Басен» (1809). Сюжет басни таков: Лягушки жили в своем болотном государстве сами по себе. Но, исполненные высокомерия и спеси, они были недовольные почему-то своей «республикой» («правление народно») и решили просить Зевса (Юпитера), чтобы он послал им Царя. Иначе говоря, у Лягушек уже было государство разума, о котором писали просветители, но они пожелали иного. Юпитер исполнил их просьбу и выслал им с небес осиновый чурбан (явный намек на конституционную монархию, при которой народ управляет, а царь власти не имеет). Лягушкам он показался недостаточно величественным и строгим. Они снова обратились к Юпитеру, и тот дал им настоящего царя — Журавля, который Лягушек судил и ел (самовластие, тирания или деспотизм). Для Лягушек настал «черный год».

Лягушки оказались безумными и сами виноваты в своих бедах. Судьба жестоко посмеялась над ними. В басне Крылов имел в виду «Общественный договор» Руссо, согласно которому государство возникает на основе договорных отношений между гражданами. Почему так произошло? Потому что у Лягушек не было в их прошлом опыте никакого другого правления, кроме народного, а они решили забыть свой жизненный опыт и последовать своему разуму, который оказался посрамленным. Лягушки руководствовались чисто «головными», умозрительными, «теоретическими» соображениями [Серман 1983: 52].

Отсюда Крылов делает вывод, что всякие идеи, оторванные от жизненного опыта, безумны и всегда готовы обернуться глупостью и злом. Крылов, таким образом, дал свое толкование послереволюционных событий и причин кризиса просветительской мысли. Он сделал вывод, что воззрения просветителей целиком субъективны. Значит, всякое преобразование, навязанное умозрительными идеями, не нужно и пагубно. Поэтому и революция, в которой виноваты идеи просветителей, вполне естественно обернулась злом и бедствиями. В басне «Сочинитель и Разбойник» Крылов вывел Сочинителя, который помещен в ад за то, что «тонкий разливал в своих твореньях ад. Вселяя безверие, укоренял разврат…». Перечисляя его вины, Мегера гневно напомнила ему о том, что он призывал к разрушению порядка, осмеивал «супружество, начальства.

Такие же размышления вызвали и появление басни «Безбожники» (1813), в которой Крылов подвел своеобразный итог наполеоновской эпохе. Баснописец перенес действие в античные времена и привлек античную мифологию. Боги Олимпа символизируют устои, законы жизни, исторический опыт, против которого восстал народ, смущенный смелыми толками «мнимых мудрецов». Здесь звучит та же мысль о губительности ложных теорий, не считающихся с жизненной практикой. В басне содержится намек на Францию, которая, возмущенная «мудрецами», стала причиной своего несчастья, породив Наполеона и найдя в России свою погибель. Этот бесславный конец был предопределен нарушением естественного исторического процесса вследствие «очарованности» умозрительными, а значит, ложными, безжизненными «теориями».

Крылов сделал вывод, что идеи, не основанные на жизненном опыте и призывающие к разрушению, к разрыву с традицией, с привычными формами правления и государственного устройства, гибельны.

Означает ли это, что всякая «теория» пагубна и что человеку вовсе не нужен разум? Было бы неверно думать, будто Крылов отвергает всякое, в том числе сознательное, вмешательство в практическую жизнь. Он не отрицает пользы разума, но разума, непременно опирающегося на жизнь и связанного с опытом, а не отвлеченного от него.

Значение идей, как и разума вообще, не следует ни преувеличивать, ни приуменьшать. Им нужно отвести должное место. Крылов учит различать ложные и истинные идеи, бесполезные и полезные, мертвые и живые, безнравственные и нравственные.

В большей мере ценность науки подчеркнута в басне «Свинья», где невежда-Свинья подрывала корни Дуба, чтоб свалить его и достать желудей. Мораль басни гласила:

Невежда в ослепленье

Бранит науки и ученье,

И все ученые труды,

Не чувствуя, что он вкушает их плоды.

Итак, у Крылова отчетливо просматривается антитеза истинного просвещения, с одной стороны, и невежества, а также ложного просвещения — с другой. Однако это еще ничего не говорит о роли науки и знаний в обществе, о том, какое место сознательной воле, субъективным усилиям отведено в исторической жизни. Этим раздумьям, волновавшим не одного лишь Крылова, баснописец посвятил басню «Водолазы», написанную по поручению А. Н. Оленина, приуроченную к открытию Публичной библиотеки и прочитанную тогда же.

По поводу «Водолазов» шли одно время нескончаемые споры. Один из исследователей, В. А. Архипов, писал: «Требовалось в басне в живой поэтической форме доказать, что науки приносят вред человеку, что в „ученье“ „дерзкий ум находит“ „свой погибельный конец“, и не только свой: „…Часто в гибель он других влечет с собою“» [Архипов 1974: 36].

Ничего более несправедливого нельзя о басне выдумать. Смешно здесь уже само требование, обращенное к Крылову. А. Н. Оленин, открывавший Публичную библиотеку — храм науки, никак не мог «требовать», чтобы Крылов написал басню о вреде учения и знаний. Да и Крылов, конечно, никогда не взялся бы за столь позорную задачу.

Крылов сочинил «басню в басне», когда мораль представляет собой не афористически краткий и энергичный вывод, а пространный рассказ, в котором дается разрешение философского спора — нужны или не нужны науки, нужны или не нужны ученые в государстве:

Поскольку Крылов понимал историю как деятельность всего народа и русское государство как социальный итог истории, то само движение общества, по его мнению, совершается усилиями всех людей, независимо от их сословной принадлежности, имущественного достатка или профессии. Каждый, будь то царь или крестьянин, должен лишь умело и честно делать свое дело, и тогда великие и малые частные труды сольются вместе и совпадут с общим ходом жизни, преследующим не какую-то заранее навязанную умозрительную цель, а вполне реальную — упразднение зла и пороков ради полноты живой жизни и естественности ее проявлений. В басне «Пруд и Река» персонажи принадлежат к разным сословным группам — Пруд «не знатен», Река названа «великой», ее восхваляют «гуслисты», но именно Пруд иносказательно обозначает застой, а Река — движение. Однако и незаметный труженик не исключен из общего дела и должен быть «почтен». В басне «Орел и Пчела» могучий Орел был знаменит своими подвигами. Пчела отдает ему должное и не оспаривает его прав на славу. Но она справедливо гордится и своими трудами «для общей пользы», «утешаясь тем, на наши смотря соты, Что в них и моего хоть капля меду есть». Тем самым Крылову одинаково близки известный «целому свету» Орел и «в низости сокрытая» Пчела.

Крылов отверг абсолютное значение Разума в жизни, какое придали ему просветители. Он отверг и то пренебрежительное отношение к обыкновенной, эмпирической действительности, которое было у просветителей, противопоставивших ей разумный идеал. Если просветители считали, что история движется противоречием, возникающим из антитезы просвещения непросвещенности, то, с точки зрения Крылова, это насквозь умозрительное, субъективное представление, поскольку в мире есть противостояние живой, естественной жизни и жизни ложной, искусственной, в которой господствуют не филантропическая доброжелательность и альтруизм, а эгоистические интересы. Оно-то и есть пружина исторического развития.

Крылов отказался от изображения возможного, заранее посчитав всякое предположение, «мечтание», как тогда говорили, плодом идеальных рассуждений, которые, по его мнению, всегда опровергаются жизнью. Его интересовали реальные социальные отношения, принявшие отвердевшую, итоговую форму, а не процесс их изменения и преобразования. Чтобы двинуться дальше, нужно понять уже свершившееся и оценить его нравственно, прилагая не устаревшие и не будущие мерки, а прочно закрепленные в житейской практике. Как положительные, так и отрицательные нравственные итоги взяты из самой действительности. Когда Крылов пишет: «У сильного всегда бессильный виноват», то это горький, но освященный историческим опытом народа моральный вывод. Но в такой же степени итогом выступает и положительный вывод: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник, А сапоги тачать пирожник».

Если нельзя понять смысл истории, то можно оценить ее результаты. Для понимания результатов социально-исторического развития нужны общая нравственная мера, общий моральный критерий, приложимый ко всем без исключения жизненным явлениям. Все русские баснописцы XVIII в., в качестве такого критерия избирали идеи, рождавшиеся в умах просвещенного дворянства, и налагали их на бытовую повседневность. Они были убеждены, что в непросвещенной среде не могут возникнуть разумные понятия и, стало быть, их необходимо туда привнести. Крылов, отказавшись от высокомерного и снисходительного взгляда на обыденную жизнь, обратился к опыту народа, к тем нравственным понятиям, которые сложились в народной гуще и выразились в языке, в пословицах, поговорках, в образных речениях. Эти нравственные понятия неотделимы от деятельности народа, от труда, от естественной жизни, а всякая деятельность может быть оценена с точки зрения пользы и вреда, плодоносности и бесплодия. Меру оценки Крылов нашел в морали народа, которая необязательно явлена в баснях, но всегда подразумевается и присутствует.

Нравственный, практический опыт народа был для Крылова большей частью выше философских и иных учений. Он стал почвой, на которой, по убеждению баснописца, произрастали и культура, и наука, на которой держался весь социальный порядок. В этом легко убедиться, сравнив басню «Верхушка и Корень» М. Н. Муравьева и басню «Листья и Корни» Крылова.

В басне «Верхушка и Корень» Муравьев подразумевал под Верхушкой правительство, а под Корнем — народ. Корень взбунтовался и перестал «кормить, поить и на себе носить» Верхушку. Результат оказался плачевным:

Приблекло деревцо, свернулись ветки вдруг,

И наконец Верхушка — бух;

И Корень мой с тех пор стал превращен в колоду.

Муравьев — сторонник того взгляда, что социальный организм целен и потому каждое сословие должно выполнять положенную ему работу, но при этом благополучие Корня зависит от Верхушки, от ее умственной деятельности. Крылов нисколько не возражает против иерархии сословий и их места под солнцем. Он не осуждает Листы за то, что они красивы, пышны и величавы. Корни говорят им: «Красуйтесь в добрый час!» Но баснописец высмеивает хвастовство и надменность Листов, недальновидно и безумно отвергающих тех, кто «питает» их и дает им возможность «цвести»:

А если Корень иссушится,--

Не станет дерева, ни вас, --

отвечают Корни Листам.

Здесь речь уже идет не о сентиментальном сочувствии к смиренным и незаметным труженикам, а о самых основах социального порядка. В басне Крылова, по сравнению с басней Муравьева, вносится поправка: процветание государства зависит не только от Листов, но и от смиренных Корней, которые, «роясь в темноте», питают вознесшихся над ними. Мысль Крылова ясна: если «дерево» обозначает цельный государственный организм, то важны все его части, в забвение хотя бы тех же невидимых Корней пагубно для его благополучия. Тут Крылов снова не приемлет характерные «крайности», сопоставляя в яркой антитезе красоту Листов и смиренную долю Корней, живущих «в темноте». При этом он вовсе не отвергает величия дворянской культуры, ее красоту и ценность. У него нет дилеммы — либо Листы, либо Корни. Он настаивает на единстве общества и культуры — и Листы, и Корни. В другой басне, «Конь и Всадник», его привлечет противоположная мысль, баснописец выскажется в пользу Всадника.

Именно жизнь народа — простая и безыскусная — становится для Крылова источником нравственных оценок. Простые, естественные и разумные законы, по Крылову, — норма социальных отношений. Применяемая к ним, она позволяет безошибочно распознавать всякие, даже тщательно укрываемые и прячущиеся от глаз, искусственность, фальшь, своекорыстие. Произведя оценку нравственного опыта, отделив в нем случайное от закономерного, верное от неверного, баснописец возвращает народу его собственную мораль, но уже очищенную от всяких наносных примесей, афористически — в виде пословиц и поговорок — проясняя и обобщая общенациональные этические нормы и способствуя самосознанию нации. Вернувшиеся в народную среду пословицы и поговорки, созданные Крыловым, были приняты народом как его собственные. Это и стало лучшим доказательством величайших заслуг Крылова перед русской нацией.

Итак, Крылов — враг всяких крайностей, которые он понял как ограниченность, смешную попытку встать над многообразной и богатой действительностью, навязать ей свою грубую и плоскую оценку, втиснуть ее в круг сугубо личных эгоистических понятий. Все крайности мыслятся и умозрительными и субъективными идеями, а всякое преувеличение неприемлемо, потому что оно односторонне. Так он понимает мужицкий «здравый смысл», «золотую середину». Это касается и социальных отношений, и государственной политики, и бытовой среды, и литературы.

Еще в «Почте духов» Крылов восставал против лиц, склонных безудержно восхвалять достоинства и преимущества своих профессий. Судья выше всех ставил судей, военный — военных, купец — купцов и т. д. Но за этой «похвальбой» писатель уже тогда разглядел эгоистические вожделения и корысть. Теперь, в баснях, тема «профессионального» хвастовства разрешается Крыловым в несколько ином свете. Преувеличение одного рода деятельности за счет другого свидетельствует о неблагополучии всего государственного организма и связывается с нарушением его единства и целостности. После долгого перерыва (с 1823 по 1827 г.) в одной из лучших басен «Пушки и Паруса» Крылов снова обратил внимание на этот предмет.

В басне изображен спор между Пушками и Парусами. Каждая спорящая сторона самонадеянно приписывает себе самую важную роль в государстве, хвастаясь тем, какую огромную пользу в сравнении со своими соперниками она приносит государству. Крылов выбирает среднюю точку зрения: он осуждает и Пушки, и Паруса, не отменяя их заслуг и их пользы. Пушки должны быть воинственны (на то они и Пушки, чтобы быть грозной силой), но это не означает, что они должны принижать роль Парусов и чванливо бахвалиться своей мощью:

О, боги, видано ль когда,

Чтобы ничтожное холстинное творенье

Равняться в пользах нам имело дерзновенье?

Однако баснописец не высказывается и в пользу только Парусов, благодаря которым корабль выбирает верный курс. Унижение части государственной власти и пренебрежение ею одинаково гибельно для самого же спесивого и надменного отрицателя. Пушки могут выполнять свою нужную — никто не спорит! — роль лишь в союзе с другими службами государства. Стоит нарушить взаимозависимость частей «державы», и крах государства неминуем. Пушки не могут спасти корабль от нападения, если он дурно или совсем не управляется. Но государство поступило бы столь же странно, если бы отказалось от Пушек в пользу Парусов. Труд и Пушек, и Парусов полезен, но по отдельности недостаточен. Пушки наказаны за свое глупое самомненье: отвергнув Паруса, они обрекли себя и весь корабль на поражение и гибель. Потерявший управление корабль пошел на дно вместе с Пушками. Значит, всякое одностороннее выпячивание своей деятельности и своей пользы оборачивается смертью целого. «Пользы» Пушек и Парусов равно относительны и дополняют друг друга. Эта мысль и звучит в моральном выводе:

Держава всякая сильна,

Когда устроены в ней все премудро части:

Оружием — врагам она грозна,

А паруса — гражданские в ней власти.

Идея Крылова состояла в том, чтобы утвердить единство и целостность государственного организма, но никак не противопоставить военным властям гражданские или наоборот. Ее очень точно выразил Гоголь: «Когда некоторые чересчур военные люди стали было уже утверждать, что все в государствах должно быть основано на одной военной силе и в ней одной спасение, а чиновники штатские начали в свою очередь притрунивать над всем, что ни есть военного, из-за того только, что некоторые обратили военное дело в одни погончики да петлички, он написал знаменитый спор пушек с парусами, в котором вводит обе стороны в их законные границы < …> Какая меткость определения! Без пушек не защититься, а без парусов и вовсе не поплывешь"[Гоголь]. Этой мыслью Гоголь проиллюстрировал свой общий взгляд на Крылова: «Всякая басня его имеет сверх того историческое происхождение. Несмотря на свою неторопливость и, по-видимому, равнодушие к событиям современным, поэт, однако же, следил всякое событие внутри государства: на все подавал свой голос, и в голосе этом слышалась разумная середина, примиряющий третейский суд, которым так силен русский ум, когда достигает до своего полного совершенства» [Гоголь 1953: 71].

Пороки персонажей крыловских басен, их неуклюжие попытки придать себе вес больший, чем они имеют, возвеличить себя и развенчать, унизить всех остальных порождаются самой реальностью. В ней возникают бесчисленные сюжеты с множеством поворотов, с богатыми оттенками, с тонкими психологическими деталями, которые в целом и создают ту картину нравственного состояния общества, где корыстные страсти под разными обличиями вступают в беспощадную борьбу с простыми, естественными чувствами и часто побеждают. Обобщая эти поучительные схватки и признавая в рассказе, что зло ускользает неуязвимым, Крылов, однако, в рассказе и в морали дает понять, что существует иная, куда более справедливая и более высокая мера нравственности, от которой никуда не уйдешь и не скроешься, даже если в реальности она унижена и оскорблена. Трезво замечая торжествующее бесстыдство порока, Крылов с горечью иронизирует над ним и выносит ему приговор.

Крыловские персонажи всегда думают о себе в превосходной степени — о своем облике, о своих понятиях, способностях и умениях. Достаточно вспомнить такие басни, как «Муравей», «Квартет», «Петух и Жемчужное Зерно» и др.

В басне «Муравей» баснописец описывает «богатырство» и «геройство» Муравья, мнящего себя великаном среди всех живущих на земле тварей. Ирония Крылова по поводу непомерных претензий Муравья очевидна. Она создается при невидимом сопоставлении двух взглядов на Муравья: один из них (обычный, человеческий) скрыт, но подразумевается, другой — «муравьиный» — открыто выражен на утаенном фоне первого. Крылов передоверяет речь рассказчику, который сначала добросовестно излагает «молву» о Муравье, т. е. смотрит на Муравья глазами его обыкновенных собратий, которым он кажется великаном, а затем прилагает иную — человеческую — меру оценки. Но внутренняя связь между правдой «муравьиной» и «человеческой» не теряется. У богатыря Муравья совсем как у какого-нибудь человека, великого силача и отважного воина, есть и свой «историк». О нем гремит слава, а один из его подвигов — «И даже хаживал один на паука» — превышает всякую доступную разуму степень доблести. Выше этого, кажется, ничего и нельзя предположить. Пока Муравей находится в своем царстве — он богатырь. Связующим звеном между «муравьиной» и «человеческой» правдами становится нрав Муравья: он чванлив и глупо верит «лишним похвалам». В этом месте рассказчик переходит на иную, человеческую, правду. Рассказывая о Муравье, он включает в речь свои оценки:

А ими, наконец, так голову набил,

Что вздумал в город показаться…

На самый крупный с сеном воз

Он к мужику спесиво всполз

И въехал в город очень пышно…

Муравей въезжает в город как триумфатор. Рассказчик уже не скрывает своей насмешки. Как только Муравей оказался не в своей родной среде, его, как он ни старался, просто перестают замечать: Никто не видит Муравья.

В ходе рассказа победила житейская мудрость, установив истинную меру богатырства Муравья. Но житейская мудрость ограничена неисправимостью порядка, при котором ничтожный человек мнит себе великаном. Мораль же берет под сомнение самый порядок, намекая на его несовершенство.

В басне «Петух и Жемчужное Зерно» Петух судит о Жемчужном Зерне с узкой материально-эгоистической точки зрения пользы и считает ее единственно верной. Все предшествующие Крылову баснописцы изображали Петуха глупым не потому, что он не знал истинной цены жемчуга, а вследствие бесполезности для его практических нужд. Тредиаковский даже подчеркнул, что Петух умеет ценить дороговизну жемчужины и понимает, с какой целью ее употребляют. То же подчеркнул в своей басне и А. Сумароков, заметив, что петух похож на невежу, который не сознает пользы ума: он «уничтожает» Жемчужное Зерно, потому что от него не видит пользы. У Крылова иначе: в своей узкой, сугубо материальной практичности Петух не может оценить свойства Жемчужного Зерна, связанные с духовными, эстетическими переживаниями. Точка зрения Петуха превращает его в мелкого и самодовольного эгоиста, порицающего все, что ему недоступно:

Какая вещь пустая!

Не глупо ль, что его высоко так ценят?

Петух убежден, что его оценка и есть самая правильная. Но она не совпадает с истиной. Басня рассказывает не о том, что вещи не нужно ценить по их пользе, а о том, что польза бывает разная и что мерка утилитарной пользы приложима далеко не ко всем предметам, в частности она совсем не подходит для оценки красоты. Петух, следовательно, эстетически глух и берется судить о том, о чем судить не может.

Персонажи басен Крылова вследствие присущего им необычайно высокого мнения о себе и своих достоинствах часто сами бывают посрамлены и терпят урон. В басне «Ворона и Лисица» Крылов настраивает на традиционную мудрость, идущую от Эзопа: «лесть гнусна, вредна». Большинство баснописцев с целью оттенить мораль и сделать ее поучительным уроком высмеивали Лисицу. Если бы Лисица подавилась сыром (мясом) или съела отравленный сыр (отравленное мясо), то льстец был бы наказан. Именно так поступил Лессинг в басне «Ворона и Лиса»: «Лиса со злорадным смехом поймала мясо и тут же сожрала его. Но вскоре радость ее сменилась болью. Яд подействовал, и она издохла». Баснописец восклицает: «Пусть бы и вам никогда не добыть своей лестью ничего, кроме яда, проклятые подхалимы! У Крылова сатирический смех направлен на Ворону. Лисица же, добившись своего, ускользает безнаказанной. Значит, льстец торжествует победу над глупой Вороной, и мораль басни как будто не вполне сбывается. Напротив, лесть приносит пользу самому льстецу. Баснописцы обычно упрекали Ворону (Ворона) в глупости. Но Ворона совсем не глупая по природе птица. И если Лисица надевает на себя личину льстеца, а Ворона обнаруживает глупость, то это происходит от того, в какие реальные отношения они поставлены. Лисица не может отнять сыр силой и понимает, что Ворона не отдаст его добровольно. Ситуация складывается так, что сыр нужно выманить. Для этого Лисица прикидывается льстецом, рассчитывая, что Ворона не заметит уловки.

Крылов перенес осуждение с Лисы на Ворону — не тот виноват, кто льстит, а тот, кто поддается лести и не может распознать хитреца. Поэтому глупость Вороны заключается в ее преувеличенном мнении о себе. Она оказалась падкой на сладкую лесть («вскружилась голова», «от радости в зобу дыханье сперло»). Лисица (льстец) хорошо усвоила общий закон, согласно которому в мире господствуют ложные представления («В сердце льстец всегда отыщет уголок»), несовместимые с простыми нравами. Верить лести, учит Крылов, нельзя — это никогда не приводит к выгоде того, кто наслаждается умильными похвалами. Однако в том-то и дело, что лесть привлекательна и ей невозможно не поверить. Рассказ опровергает первую часть морали и поддерживает вторую: в реальной жизни льстец всегда добивается удовлетворения, хотя нравственная норма противоречит действительности. Поэтому столь игриво и подробно описывает Крылов сцену лести. В самый напряженный драматический момент, когда Лисица доводит свои восхваления до высшей точки и когда Ворона, чтобы стать царь-птицей, «каркнула», наступает мгновенная развязка. Следовательно, смысл басни состоит не в том, чтобы научить умно, ловко льстить и брать пример с Лисицы, а в том, чтобы невзначай не оказаться Вороной, а для этого необходимо не впадать в иллюзии относительно своих возможностей, способностей и трезво оценивать их. Однако в реальном мире, утверждает Крылов, ложные представления берут верх над моральными правилами, и это расхождение, о котором нельзя забывать, тоже плод народной мудрости, социального опыта народа.

Персонажи крыловских басен живут в жестоком реальном мире, где царят угнетение, взятки, кумовство, эгоистические страсти, ложные интересы, преувеличение, хвастливое мнение о себе, чванство, спесь, лицемерие и глупость. Здесь погибают слабые, добрые, искренние и простые. Здесь нет места откровенности, дружбе, здесь гостеприимство оборачивается мукой, здесь идут глупые споры о первенстве, и сильные, терзающие слабых, всегда уходят от возмездия. В одной из самых социально острых басен «Мор зверей» рассказывается о том, как «лютейший бич небес» — страшная болезнь — поразила звериное царство. Лев созвал совет, чтобы откупиться от разгневанных богов и принести им жертву. Он призывает зверей покаяться в совершенных грехах и по доброй воле во имя спасения всех остальных отдать себя на заклание. Исповедь Льва (безвинно «дирал» не только овец, но и пастуха) все хищники восприняли как уловку и обратили себе на пользу, доказывая, сколь мала вина Льва. Говоря о своих грехах, звери стремились избежать гибели и не желали жертвовать собой. Простодушный Вол оказался среди них единственным, кто добровольно готов был отдать жизнь ради спасения звериного народа. Крылов восстанавливает истину: дело не только в глупости и в смирении, не только в том, что смирный неизбежно оказывается виноватым, но и в высоком духе простого, честного и мужественного Вола. Однако там, где процветают лицемерие, себялюбие, расчет, там всегда обречены на гибель наивные и честные, жертвующие собой героические натуры.

Басенные персонажи либо сами съедают других, либо другие звери съедают их. Но съедают, лицемерно объясняясь в любви и в дружбе или пытаясь найти веские «юридические» зацепки, оправдывающие и прикрывающие бесстыдный произвол. Эта тема развита Крыловым во множестве басен. Самая известная из них — «Волк и Ягненок».

Поскольку Крылов — враг всякой искусственной, ложной жизни, всяких односторонностей, то в мире крайностей, по его мнению, и литература не может быть иной. Еще в «Почте духов», в «Каибе» он обрушился на оду за не соответствующую стилю незначительность и убогость содержания, а в шутотрагедии «Триумф» высмеял новейшие классицистические трагедии. Тогда он резко отозвался и о чувствительных вздохах сентименталистов. В баснях Крылов не переменил эту позицию: всякий «просвещенный» взгляд — философский или литературно-эстетический — был, с его точки зрения, недостаточен, если он не учитывал «здравого смысла», народного отношения к жизни. В этом свете баснописец видит ограниченность как классицизма, так и сентиментализма. Оба литературных направления исключали народный «здравый смысл».

Обратившись к народной морали, которая осуждала напускное, искусственное и поддерживала естественное, простое, Крылов неминуемо должен был прийти и пришел к новому пониманию народа. Классицизм рассматривал народ необразованной, слепой, темной массой, подлежащей просветлению и наставлению. Сентименталисты сочувствовали народу, направив на него свои сострадательные эмоции. Романтики ценили в народе стихийную силу, обладающую громадными внутренними задатками, но порабощенную и спящую. Общим во всех взглядах на народ было то, что он изучался со стороны, и в художественных произведениях высказывались мнения о нем, на него обращали лучи света, к нему относили сочувствие, его приводили в пример. Но сам народ «голоса» в художественном произведении не получал, а если и говорил, то обычно языком стилизованным, ненатуральным или вовсе идеализированным и сглаженным. Для передовых просвещенных дворян-писателей народ был еще не открытой или не освоенной страной. «Низкая» действительность выглядела экзотично. Ее изображали как некую неизвестную область, прилагая к ней нормы собственного разумения, и никак не могли избавиться ни от обычных банальностей, ни от смешного оригинальничанья. Словом, изображение исторически и национально характерного народного типа литературе еще не давалось.

Крылов дал «голос» самому народу. У него народ заговорил о себе. И речь его оказалась полной трезвого смысла без идеализации, сентиментальности и восторженности. Каждое сословие выступило в своей словесной одежде. Баснописец не подделывался под речь крестьянина, купца, ремесленника или дворянина. Они мыслили на своем языке и своим языком выражали свойственные им представления o жизни, которые соответствовали их социальному, имущественному положению, их интересам. Крылов отбросил всякие разграничения стилей: когда ему нужно, то он, как баснописец, вводил речь крестьянина, дворянина, купца. У него Ягненок, за которым узнается незначительный (по тогдашним социальным меркам) человек, говорит иначе, чем знатный вельможа Волк, а льстивый или прикидывающийся чувствительным зверь — совсем не так, как туповатый и медленно соображающий. Пушкин в письме к Вяземскому, имея в виду открытия Крылова, обратил к себе и своим друзьям-поэтам слово «разини», подразумевая, вероятно, что он и близкие ему литераторы прошли, ориентируясь на «средний» слог образованного общества, мимо стихии народной речи. Крылов же в основу слияния разных стилей («высокого», «среднего» и «низкого») положил именно живую разговорную речь народа с его идиомами, типичными словечками, поговорками, пословицами и образными оборотами.

Крылов был настолько уверен в превосходстве народного «здравого смысла» над понятиями и чувствами образованного общества, что иногда даже, вопреки своим личным представлениям, предпочитал тривиальную и ходовую мысль гуманным и разумным душевным движениям. Так случилось, например, в известной басне «Стрекоза и Муравей», которая имеет давнюю европейскую и русскую историю.

У Лафонтена в прозаическом переводе она звучит так: «Стрекоза, пропевши все лето, осталась без запаса, когда настала зима: ни от мухи, ни от червяка ни крошки; пошла она к соседу — Муравью и, жалуясь на голод, просит одолжить несколько зерен, чтобы прожить до новой весны. «До августа заплачу, — говорит она, — право, отдам и долг, и рост». Муравей не податлив был на ссуду; за ним этого греха почти не водится. «Что же ты делала в теплое время?» — сказал он заемщице. «День и ночь, признаться, пела для всякого встречного». — «Ты пела — очень рад, ну, так теперь пляши!».

В басне Лафонтена уже намечен конфликт: хотя Стрекоза и виновата, но вина ее меньше, чем Муравья, который изображен скупым и жестоким. Стрекоза представлена заемщицей, попавшей в беду. А. Сумароков нарисовал Стрекозу в одноименной басне жалкой нищенкой. По глупости своей летом она «воспевала день и ночь» и обнищала. Муравей не сжалился над ее горем, а ответил резко и грубо. Судьба Стрекозы не трогает Муравья, который холоден к чужой беде. Очень близко к Лафонтену перевел басню Ю. Нелединский-Мелецкий, усилив осуждение Муравья: Скупость в нем порок природный. Тем самым в басне Нелединского-Мелецкого Стрекоза — заемщица, попавшая в беду, а Муравей — сквалыга, скупец и ханжа, который не только не оказывает помощи, но еще и склонен к поучениям. Хемницер нашел, что мораль басни не совпадает с нормой нравственности: Муравей должен помочь Стрекозе, потому что нельзя оставлять в беде виновного, но заслуживающего прощения. Изложив сюжет, он закончил басню так:

«Пропела? Хорошо! Поди ж теперь свищи».

Но это только в поученье

Ей Муравей сказал.

А сам на прокормленье

Из жалости ей хлеба дал.

Крылов совершенно иначе понимает персонажей. В обработке сюжета он следует Эзопу и Лафонтену, основываясь на басне которого «Муравей и Кузнечик». Баттё писал в своем пояснении, что праздность доводит до бедности и делает нас более достойными презрения, нежели сожаления. Другое толкование сходной басни на тот же сюжет («Муравей и Жук» Эзопа) предложено В. Кеневичем: «Басня учит нас не лениться в приобретении нужного, но заблаговременно заботиться о необходимом для сохранения жизни» [Иванов 1973: 165].

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой