Карл Павлович Брюллов.
Жизнь и творчество

Тип работы:
Курсовая
Предмет:
Культура и искусство


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

Содержание

Введение

1. Начало творческого пути

1.1 Академическая школа

2. Бытовой жанр

3. Портрет раннего творчества

4. Исторический жанр

4.1 Копия с «Афинской школы» Рафаэля

4.2 «Последний день Помпеи»

5. Посещение других стран

5.1 Поездка в Грецию

5.2 Поездка в Россию

6. Портреты 30-х — 40-х гг.

7. Педагогический метод К. Брюллова

8. Последние годы жизни

Заключение

Приложение

Библиография

Введение

Целью моей курсовой работы является рассмотреть всю многогранность творчества Карла Павловича Брюллова. Многогранность его заключалась в том, что он был величайшим живописцем в жанровой живописи, в портрете, прекрасным педагогом. Он сумел распознать свежие силы русского искусства.

Если анализировать Брюллова в целом, то он был человеком искусства, не только живописцем и рисовальщиком, но при случае и скульптором, театральным декоратором, иллюстратором, художественным критиком. В широких общественных кругах он обострил интерес к искусству, его имя надолго придало значительность Академии художеств. Благоговение перед его творчеством охватывало многих художников: Н. Н. Ге постигал тайны живописи, всматриваясь в его картины; К. Д. Флавицкий пытался подражать «Помпее»; И. Е. Репин уже в 1850-х годах слышал легенды о Брюллове, позднее, восхищаясь им, защищал в спорах «этого гиганта». У Брюллова учились молодые художники -- сыновья разных народов, объединенных вокруг России.

Еще давно Н. Н. Ге указывал на то, что в существе творчества Брюллова «заключается возможность своего народного и свободного искусства». Поэтому, не подражая, ему многим были обязаны художники-демократы: благородство гуманистических идей Брюллова и выразительность его композиции, пластики и колорита помогли совершенствованию П. А. Федотова, Т. Г. Шевченко, А. А. Агина и других.

На Карла Павловича Брюллова долгое время смотрели как на художника, открывшего новый период в истории русской живописи. Вернее, он завершил тот период, который продолжался целое столетие. Основание Академии, подготовка национальных художников создали почву для самостоятельного развития русского искусства. Карл Брюллов замыкает целую плеяду художников, которые в короткий срок преодолевали путь, пройденный западным искусством в течение нескольких столетий.

1. Начало творческого пути

1. 1 Академическая школа

«Карл Павлов Брюлло, сын академика», был принят в воспитанники Академии художеств в 1809 году, когда ему еще не исполнилось и десяти лет. Он родился 12 (23) декабря 1799 года.

Семья Брюллова происходила из Франции, некоторое время жила в Германии. В 1773 году приехал в Петербург Георг Брюлло, прадед художника. Он и его сын Иван работали на фарфоровом заводе. Внук, Павел Иванович Брюлло, академик скульптуры орнаментальной, видел, как становились художниками его сыновья -- четвертое поколение семьи, нашедшей родину в России: Федор -- живописец, Александр -- архитектор и портретист, знаменитый Карл и талантливый рано умерший Иван. С каждым из них он занимался даже тогда, когда они, один за другим, поступали в Академию. Карл ежедневно рисовал дома, полностью выполняя урок, заданный требовательным отцом. В Академии он «отличался своим талантом» и вскоре начал помогать сотоварищам: по ночам он исправлял их рисунки, получая за это булку с икрой или медом.

Учителями Брюллова в классах Академии были виднейшие мастера начала XIX века, ее крупнейшие педагоги: Алексей Егорович Егоров, Василий Кузьмич Шебуев, Андрей Иванович Иванов. Они находились в расцвете сил и могли много дать своим ученикам. Андрей Иванов, отец и учитель великого Александра Иванова, много внимания уделял Брюллову, ценил его искания, радовался его успехам. Андрей Иванов был автором картин «Подвиг киевлянина» и «Единоборство князя Мстислава удалого с касожским князем Редедею», прославлявших героические поступки русских людей, защищавших родину. Иванов писал их, когда приближалась, а затем разразилась Отечественная война 1812 года. Нет прямых указаний, как она была воспринята Брюлловым и другими воспитанниками Академии, но бесспорно, что Бородинская битва, вступление неприятеля в Москву и его угроза Петербургу, изгнание и гибель полчищ Наполеона поражали воображение будущих художников. В Петербурге взамен ушедшей сражаться гвардии появились крестьяне-ополченцы и причудливые всадники: башкиры, калмыки, киргизы готовились к походам за рубежи России (Александр Орловский запечатлел их в романтических рисунках). Художественные сокровища Академии были увезены на трех судах вверх по Неве и зазимовали на реке Свири. Профессорам и учащимся также предстояло двинуться в глубь страны. Военные невзгоды еще потрясали Западную Европу, когда академические ценности прибыли в 1813 году обратно из далекого Олонецкого края, а жизнь Академии, казалось, снова подчинилась привычному распорядку. Но события двенадцатого года не могли не запечатлеться в памяти русских.

Брюллов сохранил в своем юном сердце воодушевление этих дней, славу подвигов, драматизм исторических потрясений.

Среди множества ученических рисунков, выполненных в начале XIX столетия в классах Академии, выделяются работы нескольких воспитанников: Александра Иванова, Федора Бруни, Карла Брюллова. Но даже среди этих работ одна обращает на себя особое внимание -- рисунок «Натурщики», исполненный Брюлловым в конце 1813 года. Это изображение двух натурщиков (Государственный Русский музей), стоящего и сидящего, является художественно значительным произведением автора, которому еще не исполнилось четырнадцати лет. Достоинство работы заключено не в школьной исправности контуров или в анатомической верности (хотя натурщики нарисованы достаточно правильно в этом отношении). Рисунок замечателен творческим восприятием натуры, пластичностью и жизненностью формы. Мальчик-художник не «срисовывал» человеческую фигуру, а увлекался ее красотой, пластикой форм, очарованием светотени. Чуть прогибается спокойно покоящийся сильный торс сидящего и легко выпрямляется стоящий. Свет и тени перекликаются на фигурах в сложной игре, во множестве оттенков, образующих красивую серебристую тональность этого листа, как бы напоенного светом.

За этот рисунок Брюллов был награжден серебряной медалью; оценку подписал (в верхнем углу листа) «дежурный профессор и Кавалер Феодос Щедрин», выдающийся скульптор. Мастера русского искусства передавали свой опыт в юные, но достойные руки.

В число оригиналов, то есть образцовых работ, хранимых в академических классах, был взят «Гении искусства» Брюллова -- рисунок черным и цветными карандашами (Государственный Русский музей), в котором изображение прекрасного юноши сопровождается атрибутами художеств. За серебряными медалями последовали более высокие награды. В декабре 1819 года Брюллову была присуждена золотая медаль за экспрессию в поощрение «отличных дарований», проявленных им в картине «Улисс, представший царевне Навзикае после претерпенного им кораблекрушения». Он был занят и многими другими работами: лепил из воска фигурки для модели Исаакиевского собора, помогал отцу в гравировании карт для издания, писал копии с картин Веласкеса и с тех, которые считались произведениями этого мастера. Показательно, что одну из этих картин он скопировал чуть ли не двадцать раз. Андрей Иванов сумел пробудить в Брюллове «страстное терпение», позволившее ему сорок раз нарисовать («совершенно окончив» каждый рисунок!) многофигурную группу Лаокоона с детьми.

В 1819 году Брюллов написал для конкурса большую картину на тему «Нарцисс, любующийся собою в воде». (Государственный Русский музей). Ученик Брюллова, Г. Г. Гагарин, со слов самого художника сообщал в своих «Воспоминаниях», что молодой художник не захотел увидеть «в этом сюжете только предлог для анатомического этюда». Ему «захотелось углубиться в эту тему», не ограничиваясь лишь «подражанием модели натурщик».

Не в классах и не в музее Академии Брюллов нашел окончательное решение задачи. Правда, прекрасный Нарцисс, влюбившийся в свое отражение в воде, напоминает античную статую; условна и фигура бога любви Амура" с огорчением улетающего от самовлюбленного юноши. Изображение Нарцисса откровенно идеализировано: ни одной складки нет на его безукоризненно правильной фигуре, застывшей в изысканной позе; изящен жест руки, а голова -- повторение головы прославленной античной статуи Аполлона Бельведерского. Но показан Нарцисс не на фоне условного классического пейзажа, заимствованного из картин Эрмитажа. Нелегко было даже в пейзаже нарушить академический завет подражания классикам. Даже пятьюдесятью годами позднее современник и соперник Брюллова -- Ф. А. Бруни учил молодого И. Е. Репина скопировать из пейзажа Пуссена часть, подходящую к его замыслу, и отвергал написанные Репиным «совсем живые, обыкновенные кусты, что на Петровском растут». Брюллов же в 1819 году нашел пейзаж для «Нарцисса» почти на том самом Петровском острове, на котором предстояло в 1869 году рисовать Репину: он наблюдал природу в тенистом Строгановском саду у берегов Невы. Каким бы темным, жестко и черно написанным ни казался теперь пейзаж этой картины, в нем есть подлинно живые черты. Брюллов осмелился даже написать тень от одного из деревьев, упавшую на ногу Нарцисса. Эта правдивая деталь противоречила академическому требованию «исправлять натуру» и казалась «повреждающей» чистоту идеальной формы. Характерно, что представители прогрессивных эстетических воззрений приветствовали картину. Декабрист Александр Бестужев, исходя из тезиса «Картины суть письмена природы», писал в обзоре выставки 1820 года по поводу «Нарцисса» Брюллова: «Талант и вкус молодого артиста (художника. -- А. С.) заметны в каждой черте». С официальной же точки зрения на искусство все эти новшества были рискованны: «Такой способ понимания темы никого не удивил бы в наше время,-- замечал Гагарин,-- но в 1819--1820 году был гениален. Профессора, пораженные и сбитые с толку, ничего не поняли и назвали это прелестное олицетворение предосудительной фантазией». Брюллов был поддержан, однако, Андреем Ивановым и получил Малую золотую медаль, а с нею возможность участвовать в конкурсе на Большую золотую медаль, дававшую право на поездку за границу для совершенствования.

Наконец, 16 сентября 1821 года Брюллову «при игрании на трубах и литаврах» была вручена желанная Большая золотая медаль за картину «Явление Аврааму трех ангелов у дуба Мамврийского» (Государственный Русский музей). Быть может, воспоминание о недовольстве профессоров Академии новшествами, появившимися в «Нарциссе», побудило Брюллова показать в «Явлении Аврааму», как свободно он владеет лучшими традициями школы. Но это никак не означало ни пассивного следования одобренным образцам, ни равнодушия в работе. Библейская легенда о патриархе Аврааме, принимавшем ангелов в виде странников, предсказавших ему рождение сына, изображалась и до Брюллова, но он сумел открыть в ней новые и привлекательные особенности. Ему, разумеется, не трудно было бы «выполнить программу», удовлетворяющую принятым требованиям, но он добивался большего. Академия дала Брюллову умение ясно изложить содержание, точно и скупо построить композицию, воспитала благородный вкус. Его идеалом в работе был Пуссен, ему обязан молодой мастер, некоторыми особенностями своей картины, начиная от размера фигур в треть натуры и до величавых ритмов как композиции в целом, так и героического пейзажа в глубине. Но Брюллов не имитировал произведения великого француза XVII века, не подбирал одна к другой детали его композиций, а искал целостности выражения -- недаром ему таких трудов стоила безукоризненная композиция. Современники сообщают, что он чуть ли не восемь раз переписал картину,-- в какой-то мере это верно. Можно без труда заметить, что фигура Авраама двигалась и изменялась в размерах (ее первоначальные контуры проступают возле фигуры, видимой сейчас), что краска во много слоев лежит на холсте. Но, разумеется, в работе не упорство является главным, а результаты его.

В торжественно сумрачный колористический строй картины включаются радостные, светлые тона ее правой половины -- одеяний ангелов. Перекличка этих тонов не имеет ничего общего с, утвержденной в академической школе того периода, системой обязательного соседства красного с синим, зеленого с охристо-желтым. Даже красное одеяние Авраама имеет редкостно насыщенный и глубокий тон, который вместе с тонами правой части картины говорит о чувстве цвета, о колоризме и живописности молодого Брюллова. Не холодная расчетливость в распределении красочных плоскостей, а увлеченное искание прелести цвета и красоты колорита угадываются в этой картине.

Брюллов окончил Академию, но она не отправила его в шестилетнюю заграничную командировку, так как по новым правилам полагалось еще три года совершенствоваться в академических стенах. К чему это было Брюллову? Только что основанное Общество поощрения художников предложило ему средства для поездки в Италию. Стоявший во главе Общества Петр Андреевич Кикин очень тепло отнесся к Брюллову: «Часто в часы досуга вы сеяли семена, плоды коих чувствую теперь». Перед отъездом он написал портреты и самого Кикина и его жены. Портретная живопись была уже хорошо знакома Брюллову, Об этом убедительно говорит прекрасный в своей жизненности портрет актера А. Н. Рамазанова (все три произведения находятся в Государственной Третьяковской галерее).

Для формального обоснования права стать пенсионером Общества Брюллов создал композицию «Эдип и Антигона» (не затратив на нее, по-видимому, больших усилий). По поручению Общества он выполнил в 1822 году две литографии: «Эдип и Антигона» и «Дмитрий Донской».

В августе 1822 года Александр и Карл Брюлловы двинулись в путь (фамилия братьев «Брюлло» была перед отъездом изменена: Александр I «пожаловал» им «въ»). Братья делали остановки для осмотра городов, их достопримечательностей, выставок. Карл Брюллов показал себя в оценках увиденного верным выучеником Академии художеств. Он нашел, что шесть картин Корреджо в Дрезденской галерее «не сделают и сотой пользы, что одна Пуссенова картина» (так писал он П. А. Кикину в ноябре 1822 года), пренебрежительно отозвался о великом немецком художнике А. Дюрере и «ему подобных», но зато выразил пожелание видеть «путеводителем в вере, головах и экспрессиях» свою же копию с идеализированной головы Христа кисти Гвидо Рени (известнейшего мастера итальянского академизма XVII века). Знаменитая Сикстинская мадонна Рафаэля поразила Брюллова: «Каждая черта обдумана, преисполнена выражения; грация соединена со строжайшим стилем…» Как характерно, что воспитанник Академии начала прошлого века, приучаемый повторять приемы авторитетов, тут же восклицает: «Я открыл секрет, который состоял в том, чтобы более рисовать с антик и Рафаэля».

В начале 1823 года, будучи в Мюнхене, Брюллов опасно заболел. Выздоравливая, он написал несколько портретов. Наконец, 2 мая 1823 года братья прибыли в Рим -- «…античный, красующийся под открытым небом на форуме, в руинах Колизея и терм, во фрагментах арок, капителей и карнизов». От Кикина вдогонку братьям шли письма; он выговаривал Карлу за «дерзкий приговор» о Корреджо и сообщал обоим о надеждах Общества поощрения художников: «Утешаемся мы хорошими о вас слухами… Вам, кажется, предназначено сделать эпоху по художествам на севере…».

Брюлловы начали знакомство с окрестностями Рима в содружестве с уже находившимися в Италии русскими художниками. Александр сообщал в июне Федору Брюлло: «Гальберг, Щедрин, Басин, я и брат […] сделали маленькое путешествие по Альбанским и Тускуланским горам […]. Карл потому к Вам не пишет, что остался на несколько времени в Тиволи и пишет с натуры…». Выбор этого места для работы в первые недели пребывания в Италии был весьма закономерен: холмы и водопады, несколько древних храмов и руины дворцов-вилл императора Андриана и покровителя искусств Мецената, блистательный ансамбль архитектуры и парка виллы д’Эсте (XVI столетия) -- все делало Тиволи заветным местом для художников. Брюллов впервые увидел там памятники древности в окружении южной природы: античность являлась ему не в музее, но воскресшей, живой, волнующе близкой. В отчете за первое полугодие пребывания в Риме Брюллов хвалил признанные классическими (и действительно выдающиеся) картины Рафаэля, Доменикино, Караваджо; вместе с тем он сообщал о рисовании со статуй и натурщиков, о том, что он начал работы «Юдифь и Олоферн». Назвав мифологические темы, он писал: «Сильнейшим моим желанием всегда было произвести картину из российской истории». Она должна была изображать Олега, заключающего мир с императором греческим у стен Константинополя, Общество поощрения художников, справедливо заметив, что подобные картины лучше писать на родине, неожиданно посоветовало заменить сцену из русской истории изображением группы святых, одноименных лицам царской семьи. Пока шел обмен письмами, Брюллов закончил (в начале 1824 года) картину «Итальянское утро».

Брюллов писал Обществу еще в период работы над ней: «Я освещал модель на солнце, предположив освещение сзади, так что лицо и грудь в тени и рефлектируются от фонтана, освещенного солнцем, что делает все тени гораздо приятнее в сравнении с простым освещением из окна».

В Академии 1810-х годов таких работ почти не было, во всяком случае, ими пенсионеры не отчитывались. Здесь можно усмотреть первые признаки «снижения» тематики академической живописи: молодые мастера стремились найти пути к жизненной выразительности искусства.

Нет даже намека на какую-либо героизацию образа в «Итальянском утре». Чтобы передать очарование человеческой юности, Брюллов находит новые приемы освещения, широко использует рефлексы, пластичность и иллюзорность форм. Последнее особо привлекло внимание А. С. Пушкина, увидевшего картину на выставке Общества поощрения художников в мае 1827 года. Перед «Итальянским утром» Пушкин задержался и заметил: «Странное дело, в нынешнее время живописцы приобрели манеру выводить из полотна предметы и в особенности фигуры; в Италии это искусство до такой степени утвердилось, что не признают того художником, кто не умеет этого делать…».

В 1824 году он написал картину «Дафнис и Хлоя». О работе Брюллова над нею не сохранилось никаких указаний, но обращение его к этой теме и ее живописное воплощение очень интересны. В 1820-х годах в Западной Европе прошла полоса увлечения романом Лонга о любви Дафниса и Хлои. Брюллов не мог не прочитать «модной» книги античного автора. Поэзия образов юноши-пастуха и его подруги поразила Брюллова, и он пытался ее передать, точно показав одну из центральных сцен повествования.

Картина далека от совершенства, она не обладает блеском исполнения, размахом замысла; черты манерности грозят подменить пленительное простодушие рассказа. И, тем не менее, она свидетельствует, что лирическое начало вытесняет «высокую» героику, взволнованность сменяет прежнюю бесстрастность; призраки античного мира оживлены романтическим пафосом автора, приобретают одухотворенность и человечность. Великий Гёте указал на Duft der Zart-heit в романе Лонга. Это «благоухание нежности», бесконечно далекое от академизма XIX века, угадывается в чертах девушки «Итальянского утра», живет в образах Дафниса и Хлои.

Брюллова в том же 1824 году то занимает библейский эскиз («Братья Иосифа»), то «Вакханальский групп» (фавны, вакханка, маленький сатир -- «все сии фигуры написал с натуры»), то аллегория, то римские легенды («Беседа Нумы Помпилия с нимфой Эгерией»). Он пишет много портретов, в том числе членов семьи дипломата князя Г. И. Гагарина, с которой он вскоре подружился. Он написал картину «Эрминия у пастухов», изображающую сцену из поэмы Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим». Тепло и человечно передал художник «любезный привет» Эрминии и смущение пастухов, увидевших деву-воина. Можно сказать, что в картине улавливается веяние гуманизма эпохи Возрождения, культурой которого была рождена поэма Тассо (законченная в 1575 году).

Общество поощрения художников предостерегало братьев Брюлловых при их отъезде от увлечения «простой» действительностью, сожалея, что «теперь люди, к несчастью, предпочитают пейзажи, внутренности, сельские сцены…» Но развитие бытового жанра было не модой, а исторической неизбежностью. То же самое Общество во многом помогло этому процессу в России. В развитии бытового жанра сказал свое слово и Брюллов. После узких коридоров Академии, после ее классов и музея он увидел залитую солнцем родину классического искусства и мраморы, которые прежде знал только в гипсовых отливках. Его изумила жизненность античных памятников: «это надо видеть, а не описывать. То, чем мы восхищаемся в гипсе, то в мраморе поражает! Сквознота мрамора делает все нежным [… ]; Аполлон не кажется уже каменным и слишком отошедшим от натуры,-- нет, он кажется лучшим человеком!» -- писал он брату Федору из Рима летом 1824 года. И продолжал: «Первое, что я приобрел в вояже, есть то, что я уверился в ненужности манера. Манер есть кокетка или почти то же».

2. Бытовой жанр

Брюллов в середине 20-х годов написал ряд сцен итальянской жизни. Ему не было дано показать мечту итальянского народа о свободе, его борьбу против угнетателей страны (восстания против правительства и против гнета австрийцев бушевали в Италии накануне приезда Брюллова), но простых людей Италии он показал так, как мало кто в его эпоху,-- правдиво, с чувством уважения к ним. Именно людям народа посвящены картины «Пилигримы в дверях Латеранской базилики», «Пифферари перед образом Мадонны», «Вечерня». Брюллов сам подчеркивал, что создает произведения бытового жанра: «Я начал несколько картин во фламандском роде…».

К области бытового жанра относится «Итальянский полдень» -- известная картина, начатая осенью 1826 года и законченная в 1827 году. Правда, Брюллов первоначально хотел написать «Итальянский вечер» (в пару к «Итальянскому утру»), изобразив девушку у окна, освещенную огнем лампы, которую она держит в руке. Как показательно для его стремления к правде то, что, уже начав картину, он отказался от нее, видя невозможность «приблизиться достаточно к натуре насчет огненного освещения». Картина, явившаяся взамен «Вечера», представляет «собирание винограда при полдневном освещении», отсюда ее название. Молодая девушка стоит на лестнице под виноградником с корзиною на левой руке, правою же отламывает кисть винограда. Сюжет не отличался сложностью, но воплощение его в живописи требовало постоянного наблюдения натуры: «Для вернейшего расположения теней и света я работаю сию картину под настоящим виноградником в саду», -- сообщал Брюллов Обществу поощрения художников в октябре 1826 года.

Немного времени прошло с тех пор, как петербургские руководители и воспитатели Брюллова были смущены новизной его «Нарцисса» -- реальным пейзажным фоном, тенью на ноге юноши. Какими робкими кажутся брюлловские находки 1819 года перед тем, что он писал в 1826--1827 годах. Свет играет и словно бы искрится на виноградных листьях и стеблях в верхней левой части картины, тогда как справа листья рисуются то полуосвещенными, то затененными. Пейзажный мотив невелик, но дает почувствовать, какой большой массой красивой листвы стелется «настоящий виноградник в саду». Свет, прорываясь сквозь листву, причудливо ложится на лицо, плечи, руки итальянки. В тысячах картин сильнее всего бывало освещено лицо «героя», Брюллов же осветил только подбородок, а лоб, щеки, нос погрузил в прозрачную тень. Сильные тени как бы спорят с лучами света, падающими на руки модели, на открытую грудь, на округлое плечо. Сам тип итальянки -- живое воплощение цветущей красоты -- далек от признанных канонов: она несколько полна, ее радость передана в нежной улыбке алых уст, в сиянии больших глаз.

Брюллову пришлось отстаивать картину от упреков Общества поощрения художников, писавшего ему: «Ваша модель была более приятных, нежели изящных соразмерностей и хотя по предмету картины не требовалось в сем последнем случае слишком строгого выбора, но он не был бы излишним, поелику целью художества вообще должно быть изображение натуры в изящнейшем виде…» Эти замечания, имевшие принципиальный смысл («цель художества вообще… «), хотя и сопровождаемые оговорками и комплиментами, сильно задели Брюллова.

Он отвечал в сентябре 1828 года: «В картине посредством красок, освещения и перспективы художник приближается более к натуре и имеет некоторое право иногда отступить от условной красоты форм, [и] я решился искать того предположенного разнообразия в тех формах простой натуры, которые нам чаще встречаются и нередко даже более нравятся, нежели строгая красота статуй».

В год окончания «Итальянского полдня» Брюллов создал еще одно произведение бытового жанра. Это -- «Девушка, собирающая виноград в окрестностях Неаполя». Она была известна менее других картин, но в последнее время все более выступает из странного полузабвения. «Формы простой натуры» господствуют здесь безраздельно. Сюжет картины очень прост: девушка тянется за кистью винограда, другая лежит на ступенях с бубном в руках, мальчик появляется на верху лестницы, старательно неся оплетенную соломой бутыль, да ослик меланхолически дожидается кого-то. Современники могли считать картину бессодержательной, ничего не изображающей, но в ней была сама жизнь, были настоящие люди, настоящие итальянцы. Сотоварищи и соперники Брюллова, Ф. А. Бруни и П. В. Басин, творили в те же годы в возвышенном роде. Первый создавал картины «Смерть Камиллы, сестры Горация», «Вакханка, напояющая Амура», уже работал над «Медным змием». Второй «произвел» композиции «Фавн Марсий учит юношу Олимпия игре на свирели», «Сусанна в купальне», «Сократ в битве при Потидее защищает Алкивиада». Брюллов же написал босоногих, широкоскулых крестьянок с умным или лукавым взором, большеголового лохматого «бамбино» без штанов. Как естественно и красиво движение девушки, поднявшейся на кончиках пальцев, держащейся левой рукой за оплетенную виноградом решетку и, перегнувшись, срывающей кисть винограда. В ее коренастой фигурке нет фальшивой прикрашенности (обычной в салонных сценах того времени из итальянской жизни). Задорно смотрит девушка, вытянувшаяся на ступенях каменной лестницы; ее голова лежит на большой тыкве, а вытянутая правая нога повисает в воздухе. Особенно интересна одна деталь, на первый взгляд как бы и несущественная: девушка играет на бубне, и Брюллов показывает тень от ее пальцев, скользящую по просвечивающей и словно бы звучащей коже бубна. Не тень, «повреждающая чистоту форм», но тень, заменяющая самый предмет,-- это было целое открытие для искусства первой половины XIX столетия. Брюллов учился у самой натуры. Его интерес к ней был так велик, что он и учился, и умел учить новому.

«Сколько раз, таща наши краски и складные стулья, ходили мы с Брюлловым […] изучая: он -- как маэстро, я -- как ученик, то старую заброшенную кузницу, то мадонну, вделанную в узловатый ствол дуба, то чудные, большие зонтичные листья… «,-- так вспоминает Г. Г. Гагарин.

«…В этих-то прогулках он посвящал меня в тайны колорита […]. Однажды, рисуя нарядные листья, свесившиеся в воду на берегу ручья, он начал словами анализировать их красоту, а кистью передавать цвета и оттенки, прозрачность вод и все бесконечно мелкие вариации световой игры природы. Все это он передавал с таким увлечением и правдой, что […] урок Брюллова был для меня как бы откровением… «

Память Брюллова хранила много ярких сцен, и по вечерам у Гагариных «он делал из них чудеса». На круглом столе с бумагой, карандашами, красками «появлялось или одно из сравнительно больших его произведений или же несколько маленьких шедевров. То были или впечатление, принесенное с прогулки, или фантазия романтического, порой классического характера, или иллюстрация последнего чтения, то, наконец, воспоминание юности или опыт нового способа живописи, или же случайно нарисованная фигура, о которой он весьма живо импровизировал вслух целую историю с забавными замечаниями… «

На грани двадцатых и тридцатых годов Брюллов создал ряд акварелей. Они далеко не однородны. Те из них, которые непосредственно выражали восприятие жизни, весьма удачны. К лучшим работам художника можно отнести портреты его ученика и приятеля Г. Г. Гагарина и живописца П. В. Басина. Не глубоки по содержанию, но все же привлекательны своей жизненностью его акварели из быта итальянских крестьян. Занятна акварель «Прерванное свидание»; юноша и девушка, застигнутые у колодца, показаны с некоторой долей юмора. Брюллов не мог проникнуть во всю сложность и трудность жизни итальянского народа. Он судил о нем по случайным встречам во время загородных поездок или прогулок с этюдником и альбомом, а то и просто по тем профессиональным натурщицам-крестьянкам из окрестностей Рима, которые поджидали живописцев на Piazza di Spagna (площадь Испании) в Риме. Все же во многом он был зорок и наблюдателен. Сцена «В ожидании ребенка» (1831) идеализирована, но старательно сколачивающий колыбель молодой крестьянин, показанный в сложном ракурсе, очень естествен. Налет анекдотизма есть в акварели «У исповедальни», но сколько печальной правды чувствуется в исповедующейся циничному патеру старухе: в ее сутулой спине, тощем теле, в выцветшей одежде, в больших руках и ногах.

Брюллов приобрел немалую уверенность в создании бытовых сцен, но едва он начинал их «сочинять», как бывал, наказан самой досадной неудачей. К его беде, никто не замечал этого, и его «маленькие шедевры» незаслуженно восхвалялись многие десятилетия тем более чем меньше в них было правды. «Сон монашенки» или «Сон бабушки и внучки» могут служить образцом нелепости содержания, вымученности исполнения и прискорбной безвкусицы.

3. Портрет раннего творчества

Большое значение в совершенствовании лучших сторон творческой индивидуальности Брюллова имела его постоянная работа в области портрета. Далеко не все его портретные произведения известны сейчас, но и нескольких достаточно, чтобы судить о серьезности интересов Брюллова-портретиста в 1820-х годах. Он ставил целью уловить если еще не характер человека в целом, то хотя бы его основные черты, и передавал настроение или выражение модели. Так, полковник А. Н. Львов кажется в портрете, написанном в 1824 году, задумчиво-мечтательным и насмешливым одновременно. Он изображен на темном фоне, в темной одежде, и это заставляет сосредоточить все внимание на живом выражении лица этого «истинного добродетельного человека» (так отозвался о нем сам художник). Небольшой портрет был в работе недолго и несет на себе отпечаток благожелательного отношения автора к Львову. Подобная же личная нота чувствуется и в другом портрете двадцатых годов, изображающем крупного общественного деятеля Италии Капочелатро («Портрет Тарентского епископа»). «Тарентский епископ» -- одно из наиболее серьезных и проникновенных портретных произведений художника. Капочелатро был «ученым мужем и почтенным, который и без чинов и без места внушает уважение и любовь; у него собрание книг, медалей и картин»,-- так сообщал о нем в одном из писем поэт К. Н. Батюшков. В начале XIX столетия епископу довелось быть министром Неаполитанского королевства, и он основывал школы, библиотеки, музеи. Бесспорно, Брюллов с живым увлечением писал умного, любезного и, одновременно, иронически настроенного старика. Сухое, желтое лицо Капочелатро передано с редкостным для той поры сосредоточенным вниманием. В портрете нет никаких атрибутов, могущих «украсить» его или подчеркнуть то, что изображен один из «князей церкви». В почти одноцветной живописи, в серьезности характеристики заключена большая правда.

Смелые творческие искания породили и портрет метателя тяжестей Д. Марини. Записка на итальянском языке на обратной стороне холста уточняет сведения об этом произведении. Она гласит: «Портрет знаменитого игрока в паллону Доменико Марини, написан Карлом Брюлловым, русским, проживавшим в Риме в 1829 году… «

Полно динамики энергичное композиционное решение портрета: фигура отклонилась налево; мускулистая рука, держащая колючий тяжелый шар, пересекает ее; голова обращена в ту сторону" куда должна быть брошена паллона. Выразительность заключена не только в контрастных движениях фигуры, руки" головы -- она усилена противопоставлениями светлого и темного: белая рубаха контрастирует со смуглой рукой" матово-желтопатое лицо обрамлено смолисто-черными локонами. Надо было находить красоту в народных спортивных играх и уважать простого человека, чтобы так воодушевленно создать образ Д. Марини.

Брюллов одновременно работал в Риме над большими портретными композициями. Он несколько раз варьировал портрет великой княгини Елены Павловны. И здесь он удачно, хотя и без заметного вдохновения, испробовал свои силы и дал новую, непринужденную трактовку традиционной схемы парадного изображения с фигурами в полный рост на фоне дворцовой обстановки.

В 1861 году В. В. Стасов, выступая с резкой критикой творчества Брюллова, выделил его небольшие, интимные портреты. Он дал им характеристику, вполне справедливую и по отношению к работе двадцатых годов: «Разнообразие портретов у Брюллова изумительно: как бывало всегда у великих портретистов, что ни портрет, то новый мотив, самый простой, самый естественный и вместе самый выразительный для натуры изображаемого лица. Кажется, самый характер человека, свойства его натуры (…) диктовали Брюллову, какую форму, какую позу, какое движение дать тому, кто должен появиться в портрете…».

Важная роль в творчестве Брюллова принадлежит небольшим портретам, исполненным акварелью.

Первые образцы «малого портрета», карандашные рисунки О. А. Кипренского, завоевали признание в пору Отечественной войны 1812 года. Те, кто ехал к полям сражений, и те, кто в тревоге оставался дома, хотели видеть перед собою черты близких людей и быстро полюбили небольшие скромные, но много говорившие сердцу рисунки. В 1820-х годах развился акварельный портрет, создателями и мастерами которого были Петр Федорович Соколов, Александр и Карл Брюлловы.

Брюллов писал акварелью и одиночные изображения, и целые сцены портретного характера. К последним относятся портреты К. А. и М. Я. Нарышкиных на конной прогулке и Г. Н. и В. А. Олениных. В них сильно выражен элемент повествовательности: Нарышкины едут на конях в окрестностях Рима, оглядываясь и беседуя; муж, в воодушевлении, широко взмахнул цилиндром, снятым с головы. Еще более выражены повествовательные мотивы в портрете Олениных. Они изображены во время прогулки, на холме, возвышающемся над Римом (вдали видна торжественная громада собора св. Петра). Это -- акварель, «изумительная по тонкости рисунка и скромному вкусу красок, могущая стать рядом с лучшими подобными произведениями Энгра».

Портрет Олениных так характерен, что сходство с моделями или умение Брюллова как портретиста выразить характер человека не вызывает и тени сомнения. За корректностью Григория Оленина проступают самоуверенность, холодность и жесткость; робеющей перед мужем кажется маленькая и длинноносая Варвара Алексеевна (ее отец, А. Н. Оленин, археолог, друг многих русских писателей и художников, был в это время президентом Академии художеств). Жизненной выразительности портрета много содействует тихая гармония прозрачных, светлых тонов; кажется, что фигуры и все предметы залиты неярким светом, окутаны ласковым воздухом. Безупречен изгиб волюты мраморного фрагмента какого-то карниза, но его совершенство точно становится интимнее и теплее, когда художник показывает следы времени на мраморе -- щербины и сбоины на его гранях. Здесь можно вспомнить слова Брюллова о том, что «сквознота мрамора делает все нежным». Сюжет же рельефа, изображенного в портрете Олениных, не случаен для Брюллова. Тема «Клеобис и Битон» занимала его: легенду о добродетельных юношах, которые на себе повезли колесницу матери, чтобы выразить этим свое сыновье почтение, художник предполагал разработать в большой картине. В подготовительных набросках к ней можно найти ту же самую фигуру юноши, что в рельефе.

4. Исторический жанр

4.1 Копия «Афинской школы» Рафаэля

Все, над чем работал Брюллов в 1820-х годах, не давало ему полного творческого удовлетворения: даже его лучшие портреты и бытовые сцены не заменяли картины на историческую тему. Ее ждали от него члены Общества поощрения художников, он сам считал себя в силах ее создать, а президент римской Академии св. Луки, тоскливо-напыщенный классик Виченцо Камуччини, уязвлял его прозвищем великого мастера на пустяки.

Правда, в двадцатых годах Брюллов уже испытал свои силы в работе над большими композициями, исполнив копию с «Афинской школы» Рафаэля. Это было делом выдающимся: рафаэлевская фреска в Ватикане является одной из вершин европейского искусства, а Брюллов ее воспроизвел с незаурядным мастерством. Копия очень велика, ее размер 5,75X8,25 м, в ней около семидесяти фигур (находится в экспозиции Научно-исследовательского музея Академии художеств СССР). Работу в Ватикане Брюллов начал в 1825 году и уже в июне следующего года писал отцу, что копия «идет к концу». Однако весной 1827 года работа еще не только не была завершена, но даже была прекращена ради создания картины «Итальянский полдень» и других, а также из-за жары и духоты в Риме (июль и август Брюллов провел в Неаполе, изучая раскопки Геркуланума и Помпей). Только 27 сентября 1828 года Общество было уведомлено, что копия «совершенно кончена и будущей весной будет отправлена в С. -Петербург». Итак, копия отняла три года. Этот большой срок следует объяснить, прежде всего, сложностью задачи, которую художник поставил перед собой. Он видел во фреске Рафаэля высокий синтез всех признаков художественности: Брюллов писал Обществу, что она заключает в себе «композицию, связь, разговор, действие, выражение, противоположность характеров; благородство Аристотеля, простота Сократа, цинизм Диогена, простота, соединенная с величественным стилем, натуральность освещения, жизнь всей картины,-- все сие кажется достигшим совершенства!

Три века признали сие творение единственным из произведений Рафаэля, и смею утвердительно сказать, что не надеюсь никогда принесть большей пользы отечеству, как, скопировав, сей оригинал с должным терпением и прилежанием, к чему немало будет поощрять меня мысль быть полезным отечеству…" Копирование сильно затруднялось неудовлетворительным состоянием фрески. Работу Брюллова прямо «называли в Риме восстановлением оригинала. Он так пострадал от времени, что трудно распознать некоторые лица» (свидетельствовал С. П. Шевырев). Копирование, превращающееся в реконструкцию памятника, не удивляло в 1820-х годах. После ряда похвал различных авторов только осторожный отзыв Стендаля является более верным. Французский писатель приехал в Рим осенью 1827 года и показывал своим друзьям его достопримечательности. Друзья остановились перед «Афинской школой», рассматривая фигуру за фигурой. «Наши спутницы с первого же взгляда уловили оттенки в выражении действующих лиц этой картины благодаря копии в размере подлинника, которую пишет какой-то русский художник. Копия эта, по-моему, была бы превосходна, если бы художник не позволял себе иногда восстанавливать то, что время уничтожило в произведении Рафаэля, и даже некоторые детали, которые Рафаэль не хотел изображать на картине, рассматриваемой с расстояния семи или восьми шагов.

Яркие краски русской копии послужили нам прекрасным комментарием, отлично поясняющим текст старинного автора…".

Брюллов, конечно, внес немало своего в копию с Рафаэля. Точно передав рисунок фигур и архитектуры, он не уловил (пользуясь масляными красками), воздушности фрески, сделал изображение более «плотным» и выдержал его в теплых, коричневатых тонах (принятых об историческом жанре конца XVIII и начала XIX в.). Тем не менее, его копия доносит до нас величавость и благородство замысла, грандиозный композиционный размах оригинала. Работая над нею, Брюллов имел достаточно времени, чтобы глубоко прочувствовать возвышенную мощь образов и значительность содержания оригинала. В Ватикане, перед «Афинской школой» бледнели и мельчали начинания самого художника («Благословение детей», «Гилас и нимфы», «Эрминия у пастухов», «Клеобис и Битон», «Осада Коринфа») и восхваляемые в те годы картины Камуччини, Агриколы и иных, ныне позабытых знаменитостей. Копия помогла подготовиться к работе над большой картиной. Художник готовился к тому, чтобы писать свою картину.

4.2 «Последний день Помпеи»

Брюллов в Италии не был оторван от родины. Он вспоминал о ней в дружеском доме Гагариных, в литературно-художественном салоне Зинаиды Волконской, где он встречал Бруни, Александра Иванова, молодого философа Н. М. Рожалина, поэта и критика С. П. Шевырева. В беседах с ними, в спорах и мечтаниях крепло его желание создать картину, воплощающую дух переживаемой эпохи.

Соперничество с классиками, великие события прошлого, живые характеры -- вот что пока еще неясно рисовалось в воображении Брюллова. Он был внутренне подготовлен к созданию «огромной картины». Уже в 1824 году он писал Обществу поощрения художников: «В Риме стыдишься произвести что-нибудь обыкновенное».

В 1827 году Брюллов осматривал раскопки Помпеи и поступившие в неаполитанский музей вещи, найденные на раскрытой к тому времени территории. Позднее он рассказывал Железному, что у него «во время осмотра этого города… блеснула мысль написать большую картину и представить на ней гибель Помпеи». Об обстоятельствах катастрофы, погубившей город, художник знал из текста двух «Писем» римского писателя Плиния Младшего,-- рассказа об извержении Везувия в 79 году первого века, о гибели людей под массой падавшего пепла, о мраке и ужасе.

Систематические раскопки Помпей начались в 1748 году. В начале XIX столетия было издано несколько трудов о городе, его архитектуре и находках. В 1829 году вышел в свет большой альбом «Thermes de Pompei», в котором текст и таблицы были подготовлены Александром Брюлловым. Молодой архитектор находился в Помпеях в 1824 году, и как раз при нем были раскрыты термы -- «прекрасное здание публичных бань», которым он и посвятил свое исследование, превосходно изданное в Париже.

Александр Брюллов писал во вступлении к альбому: «Обстоятельства, стеревшие Помпею с лица земли, спасли ее руины. Погребенная восемнадцать веков под вулканическим пеплом, которым скрыл ее Везувий, она является нам совсем такой же, какой была в правление Тита. Следы человека в ней еще столь живы, что глаз изумляется, не встречая ее обитателей».

Карл еще до появления альбома, разумеется, слышал увлекательные рассказы Александра. Один такой рассказ дошел до нас в письме А. П. Брюллова из Помпей (от 2 декабря 1825 г.), посланном матери: «…Я выхожу на главную дорогу, ведущую к городским воротам; предо мною ряды гробниц и памятников […]. По правую сторону первое жилище -- дом Диомеда… Я забываю век, в котором живу, мечтаю видеть сей город в цветущем его состоянии: толпы народа теснятся по узким улицам… Но что это? Я вижу огненные реки, вырывающиеся из огромного его (Везувия. -- А. С.) жерла; они стремятся, разливаются […]. Меж тем дождь песку, золы и камней засыпает пышную Помпею; Помпея исчезает пред моими глазами. Диомед, не надеясь найти спасения в роскошном своем жилище, с кошельком золота в руках надеется, по крайней мере, спастись бегством, но, утопая в золе, лишается сил, падает и остается погребенный дождем Везувия. Я отвращаю взор свой от сего ужасного зрелища, встречаю… сторожа, старого инвалида: мечта исчезает. И я тихо продолжаю путь между стен опустелых домов… «

Карл Брюллов сам был там, «где древних городов под пеплом дремлют мощи» (А. С. Пушкин). Античность, которую он в юношеские годы узнал по гипсам академического музея, молодым художником в Италии — по мраморам музея в Ватикане, являлась ему в расцвете его дарования чуть ли не живой. Она была перед ним: «Вот имена хозяев, написанные на стенах, вот объявления об ожидаемых зрелищах! Вот лавка, в которой на мраморной доске видно свежее пятно от стоявшего на ней стакана с какой-нибудь жидкостью; вот мельница, где начали и еще не кончили молоть муку…» Так писал русский путешественник А. Левшин.

Брюллов решил представить гибель Помпеи и сделал эскиз, а вскоре богач Анатолий Демидов заключил с ним контракт, обязывавший завершить работу над картиной к концу 1830 года. В марте 1828 года эскиз был уже «приведен в порядок» -- очень непростое дело для многофигурной композиции.

Что видел Брюллов в Помпеях? В то время была раскрыта едва четвертая ее часть. Раскопки охватывали западный и юго-западный районы города и достигали в ширину от 100 до 200 м, а в длину -- менее километра; в юго-восточном углу был раскрыт только амфитеатр. Это было немного, но строения, вновь явившиеся на свет, определяли собою характерный облик древнеримского города. «Девять храмов, два театра, амфитеатр. Форум, площадь древнего Акрополиса с ее портиками, судилище, Курии, Базилика, Декурионат, Термы или бани, казармы, школы и огромное строение в виде греческой палестры: вот, что до сих пор открыто в Помпеи из общественных зданий!» -- перечисляет Левшин. Брюллов бродил среди них и, подобно брату, представлял себе людей, в ужасе бегущих по узким улицам в роковой день августа 79 года. Он много воссоздавал в своем воображении. Об улицах было судить трудно: они были загромождены мусором, выброшенным из соседних раскопов; пепел и мусор образовали целые холмы у стен города. К тому же в брюлловские времена еще не применяли заливку гипсом пустот, появившихся в массе пепла после распада тела. Этот способ, введенный Джузеппе Фиорелли в 1860-х годах, позволяет видеть самые жертвы катастрофы, а не только их скелеты. Не было на месте и предметов, обнаруженных при раскопках,-- их тотчас же отправляли в музей в Неаполь.

Брюллов не мог ни «сочинять» картину, ни «списывать с натуры». Ее создание шло более сложными путями: надо было оживить исторический факт, придерживаясь ряда хорошо известных свидетельств и находок. Вместе с тем конкретные факты катастрофы Брюллов осмысливал в широких связях и обобщениях. Перед художником возвращались к жизни древние Помпеи, возвращались в короткий час своей знаменитой гибели.

То, что изображал Брюллов, происходило за чертой города, на дороге, ведущей к Неаполю. В марте 1828 года он так сообщал брату Федору о замысле, уже воплощенном в эскизе: «Пункт избрал в Strada dei Sepulcri (дорога гробниц), картинная линия на перекрестке от гробницы Scauro к гробнице сына какой-то жрицы Цереры. Декорацию сию я взял всю с натуры, не отступая нисколько и не прибавляя, стоя к городским воротам спиною, чтобы видеть часть Везувия, как главную причину,-- без чего похоже ль было бы на пожар? По правую сторону помещаю групп матери с двумя дочерями на коленях (скелеты сии найдены были в таком положении); сзади сей группы виден теснящийся групп на лестнице, ведущей в Sepulcro Scauro (гробница Скавра), накрывая головы табуретками, вазами. Возле сей группы -- бегущее семейство, думая найти убежище в городе: муж, закрывши плащом себя и жену, держащую грудного ребенка, прикрывая другой рукой старшего сына, лежащего у ног отца; в середине картины -- упавшая женщина, лишенная чувств; младенец на груди ее, не поддерживаемый более рукою матери, ухватившись за ее одежду, спокойно смотрит на живую сцену смерти; сзади сей женщины лежит сломленное колесо от колесницы, с которой упала сия женщина; опрокинутая же колесница мчима конями, разъяренными от падающего раскаленного пепла и камней вдоль по дороге; управлявший колесницей, запутавши руку в вожжах, влечется вслед; между голов лошадей видно продолжение улицы Augustale, ведущей к Неаполю, которая хотя и не открыта, но я, следуя древним писателям и нынешним антиквариям, поворачиваю несколько влево за дом Диомедов, наполняя ее гробницами и отдыхальнями, оставшимися сзади меня, что очень кстати. По правую сторону упавшей женщины -- жрец, схвативши жертвенник и приборы жертвоприношения, с закрытой головой, бежит в беспорядочном направлении; возле него я ввожу случай, происшедший с самим Плинием: мать его, обремененная летами, не будучи в состоянии бежать, упрашивает сына своего спастись, сын же употребляет просьбу и силу всю, чтобы влечь ее с собой. Происшествие сие, рассказанное самим Плинием в письме к Тациту, случилось в Capo di Miseno (мизенский мыс), но художник, помещающий на саженной холстине Помпею и Везувий, отстоящий на пять миль от онаго, может перетащить и из-за 80 миль пример детской и материнской любви, так, кстати, тут своею противоположностью прочим группам. Между сим группом и жрецом видны два молодые помпеянина, несущие на плечах своих больного старого отца; между ног детей прячется верная собака; в промежутках групп видны разные фигуры. Я задыхался… «

Как хорошо оборвался рассказ неожиданным, взволнованным восклицанием!

Художник энергично принялся за работу. Из описания эскиза видно, что ряд фигур, групп, ситуаций были найдены в первые же месяцы разработки композиции (а ведь Брюллов одновременно завершал копию с «Афинской школы»). Сразу определившиеся мотивы убеждают в оригинальности замысла художника и в неоправданности давнишних утверждений, что якобы Брюллов находился под решающим воздействием постановки оперы Дж. Паччини «Последний день Помпеи». Декорации для этой оперы, шедшей в знаменитом театре Ла Скала в Милане, исполнил в 1829 году Алессандро Санквирико. Брюллов мог увидеть их не раньше конца 1830 года, когда посетил Милан. В сентябре же этого года он уже имел на холсте «начертания фигур» (так он сообщал Демидову), или, как пишет Железнов, фигуры были «поставлены на места и пропачканы в два тона». Другими словами -- композиция была уже создана, фигуры, их характер и связь между ними были определены. Поэтому какое-либо впечатление, произведенное декорациями Санквирико, не могло иметь заметного значения, некоторые же совпадения вполне объясняются тем, что оба художника имели перед собою одни и те же находки, сделанные при раскопках.

Брюллов писал однажды (Ф. А. Моллеру в 1841 году), что считает главным для картины «драму, освещение, наготу и приноровленность к требованиям XIX века, т. е. новизну». Эскизы, в которых он развивал замысел «Помпеи», дают ясное представление о решении этих важных для художника задач.

Описание, приведенное выше (из письма к брату Федору от марта 1828 года), относится не к первому варианту композиции, а к уже переработанному. Более ранним представляется эскиз из собрания Государственной Третьяковской галереи (кисть, тушь), исполненный, по-видимому, зимой 1827--1828 годов. Брюллов пытался в нем «загрузить» первый план архитектурой, подчинив ей группы людей, юноши с матерью и женщины с дочерями (вторая группа дана со спины, в сильном движении). Родители, спасающие детей, находятся на том же месте, как и в картине. Еще не нашла решения группа упавшей женщины и ребенка: над лежащей наклоняется грабитель, который, оглядываясь, протягивает руку к рассыпавшимся драгоценностям. В отдалении можно различить фигуру сына, помогающего идти отцу, -- первое воплощение мысли о воине и юноше, несущих больного старца.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой