Набоков как переводчик

Тип работы:
Курсовая
Предмет:
Иностранные языки и языкознание


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

Оглавление:

Введение_______________________________________________________3

Глава I. Вклад В. В. Набокова в переводоведение

§ 1. Биографическая справка__________________________________4

§ 2. В. В. Набоков: переводчик русской и европейской литературы___4

§ 3. В. В. Набоков о работе переводчика_________________________8

Глава II. Способы перевода, используемые В. В. Набоковым при переводе с русского языка на английский

§ 1. Поэма «Слово о полку Игореве» __________________________14

§ 2. Поэма «Евгений Онегин» _________________________________22

Выводы______________________________________________________32

Список использованной литературы____________________________34

Введение

Данная работа представляется актуальной в связи с тем, что особенности перевода художественной литературы в настоящее время все чаще привлекают внимание исследователей, поскольку перевод произведений известных писателей на другие языки позволяет ознакомиться с шедеврами мировой литературы.

Целью настоящей работы является исследование трудностей перевода текстов художественной литературы на примере переводов В. В. Набокова.

Достижение цели работы предполагает выполнение следующих задач:

· Дать характеристику языку текстов художественной литературы;

· Проанализировать на практическом материале использование переводчиком способов перевода произведений художественной литературы и исследовать причины использования того или иного способа.

Теоретическую основу настоящего исследования составляют труды Ю. Д. Левина, Н. М. Жутовской, В. В. Набокова, К. И. Чуковского, А. В. Федорова.

В качестве основного метода исследования использовался сопоставительный анализ текстов оригиналов и переводов.

Предметом исследования данной работы являются произведения русской литературы и их переводы на английский язык.

Настоящую работу составляют введение, теоретическая и практическая части, заключение и список использованных научных работ. Объектом исследования является — язык произведений художественной литературы.

Практическая ценность заключается в возможности применения материала настоящей работы на занятиях по теории перевода.

Глава I. Вклад В. В. Набокова в переводоведение

§ 1. Биографическая справка

Набоков Владимир Владимирович (1899--1977), русский и американский писатель, переводчик, литературовед; с 1938 писал на английском языке. В 1919 эмигрировал из России; жил в Кембридже, Берлине (1923--37), Париже, США (с 1940, в 1945 получил гражданство), Швейцарии (с 1960). Тема России и русской культуры присутствует в романах «Машенька» (1926), «Подвиг» (1931--32) и особенно в автобиографичной книге «Другие берега» (1954). В романах «Защита Лужина» (1929--30), «Приглашение на казнь» (антиутопия) (1935--36), «Дар» (1937--38; с главой о Н. Г. Чернышевском -- 1952), «Пнин» (1957). Принципиальный индивидуалист, писатель ироничен в восприятии любых видов массовой психологии и глобальных идей (в особенности марксизма, фрейдизма).

Также ему принадлежат:

— Лирические новеллы (сборник «Возвращение Чорба», 1930);

— Лирика с мотивами ностальгии. Мемуары «Память, говори» (1966);

— Перевод на английский язык «Евгения Онегина» А. С. Пушкина и «Слова о полку Игореве»;

Лекции и эссе о русской литературе. Книга «Николай Гоголь» (1944).

§ 2. В.В. Набоков: переводчик русской и европейской литературы

Переводческая деятельность Владимира Владимировича Набокова уникальна в том плане, что он переводил не только европейскую литературу на русский язык — запад также обязан ему переводами на английский (отчасти и на французский, которым автор владел в совершенстве) Пушкина А. С, Лермонтова М. Ю; также он является автором переводов собственных произведений. Закончивший одно из самых дорогих учебных заведений России — Тенишевское училище, получивший степень доктора французской и русской литературы в Кембриджском университете, В. В. Набоков эрудирован как мало кто другой в его литературном поколении, в переводах текста необыкновенно тщателен. Сравнение переводов Владимира Набокова разных лет раскрывает не только становление мастерства художника, но и изменение отношения автора к проблеме художественного перевода.

В качестве переводчика В. В. Набоков пробует себя в 22 года: пишет первый стихотворный перевод из О` Салливана, и тогда же на спор с отцом берется за перевод с французского книги Ромена Роллана «Кола Брюньон», название которой было переведено как «Николка Персик». Работа действительно сложная для начинающего писателя, поскольку произведение неповторимо своим народным колоритом. Произведение почти целиком построено на каламбурах и французском просторечии. И эту тонкую игру слов, рожденную самим укладом жизни, вспоенную могучим творческим потенциалом общения с природой, следования древним обычаям, самим бытовым укладом Набоков старается передать в своем художественном, глубоко поэтическом переводе, который был закончен и напечатан в 1922 году. В том же ключе он выполняет перевод «Алисы в стране чудес» Льюиса Кэрролла, вышедший в свет в 1923 г: «Л. Карроль. Аня в стране чудес. Перевод с английского В. Сирина» (под псевдонимом Сирин публикуется большая часть его произведений, написанных в период его жизни в Европе).

Также В. В. Набоков переводил поэзию и в течение 10 лет (с 1922 по 1932) опубликовал переводы из Руперта Брука, Ронсара, Верлена, Теннисона, Йетса, Байрона, Китса, Бодлера, Шекспира, Мюссе, Рембо, Гете. В 1937 г. из фашистской Германии семья В. В. Набокова переезжает в Париж, где писатель печатает переводы на французский язык стихотворений А. С. Пушкина.

Переводы, сделанные писателем, отражают многосторонние интересы писателя и его удивительный талант воплощения, «вживления» в культуры разных времен и народов. По просьбе Сергея Рахманинова он делает обратный перевод стихотворения Эдгара По «Колокола» на английский с русского перевода Константина Бальмонта: оригинальный текст стихотворения не ложился на музыку романса. Здесь В. В. Набокову пришлось заботиться в первую очередь о точной передаче акустической стороны текста, жертвуя для этого идейно-смысловым наполнением. Переводит на английский язык несколько стихотворений Владислава Ходасевича, предваряя их кратким предисловием. Совместно с Эдмундом Уилсоном переводит «Моцарта и Сальери» Пушкина; позже, в 1945 году, на английском языке выходит книга «Три русских поэта» (переводы из А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова и Тютчева). Далее работает над переводом на английский язык текста романа М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени».

О том, как должно переводить, В. В. Набоков задумывался неоднократно на протяжении всей своей творческой жизни, причем его взгляды претерпевали с годами существенные изменения. Созданные в Америке, куда он эмигрировал в 1940 г, переводы с русского языка выполнены в совершенно новой манере. К этому времени писатель приходит к убеждению, что литературное произведение (как прозаическое, так и поэтическое) следует переводить только «буквально», хотя, конечно, буквализм В. В. Набокова вовсе не имеет своим следствием появление лексически корявого или синтаксически громоздкого подстрочника. «Выражение „буквальный перевод“, как я его понимаю, — пишет он в 1964 году в комментарии к своему переводу „Евгения Онегина“, — представляет собою некую тавтологию, ибо лишь буквальная передача текста является переводом в истинном смысле слова». При этом, однако, писатель спешит оговориться: «Прежде всего, „буквальный перевод“ предполагает следование не только прямому смыслу слова или предложения, но и смыслу подразумеваемого, это семантически точная интерпретация, не обязательно лексически (относящаяся к передаче значения слова, взятого вне контекста) или структурная (следующая грамматическому порядку слов в тексте). Другими словами, перевод может быть и часто бывает лексическим и структурным, но буквальным он станет лишь при точном воспроизведении контекста, когда переданы тончайшие нюансы и интонации текста оригинала» [5,с. 555].

История переводческой деятельности В. В. Набокова неразрывно связана с непростой внутренней перестройкой писателя в процессе его становления как писателя англоязычного. В 1939 г, после долгих лет в эмиграции, понимая, что никогда не вернется на родину, он пишет стихотворение «К России», в котором, если говорить словами Зинаиды Шаховской, он «от боли… от отчаяния от нее отрекается». С этого момента начинается новый период в его творчестве. О России он прекращает писать, по крайней мере, по-русски. Несколько лет спустя он вообще надолго откажется от родного языка.

В 1965 году видный эмигрантский критик Владимир Федорович Марков и американский поэт Мэррим Спарке подготовили антологию русской поэзии в переводе на английский язык с параллельными русскими текстами. В. Ф. Марков обратился к В. В. Набокову за разрешением включить два его стихотворения: «Каким бы полотном батальным ни являлась…» и «Какое сделал я дурное дело…». Но сначала нужно было сделать литературный перевод этих произведений на английский язык. Набоков отказался делать перевод, доверив этот труд В. Ф. Маркову: видимо, все еще чувствовал себя русским поэтом. Однако готовые переводы В. В. Набоков нашел «неудовлетворительными». А так как он сам переводить их не собирался, то в письме, адресованном Маркову, жена Набокова от имени мужа попросила не включать его стихи в сборник. Но через десять дней после этого письма Набоков все-таки переводит стихотворения на английский язык, тем самым, заставляя себя совершить переход от родного языка к английскому.

А в 1967 году В. В. Набоков печатает роман «Лолита» в собственном переводе на русский язык. «Вопрос — для кого, собственно, „Лолита“ переводится, — пишет он, — относится к области метафизики и юмора. Мне трудно представить себе режим, либеральный или тоталитарный, в чопорной моей отчизне, при котором цензура пропустила бы „Лолиту“. Издавая „Лолиту“ по-русски, я преследовал очень простую цель: хочу, чтобы моя лучшая английская книга — или, скажем скромнее, одна из лучших моих английских книг — была правильно переведена на мой родной язык».

§ 3. В.В. Набоков о работе переводчика

В.В. Набоков писал: «В причудливом мире словесных превращений существует три вида грехов. Первое и самое невинное зло — очевидные ошибки, допущенные по незнанию или непониманию. Это обычная человеческая слабость — и вполне простительная. Следующий шаг в ад делает переводчик, сознательно пропускающий те слова и абзацы, в смысл которых он не потрудился вникнуть или же те, что, по его мнению, могут показаться непонятными или неприличными смутно воображаемому читателю. Он не брезгует самым поверхностным значением слова, которое к его услугам предоставляет словарь, или жертвует ученостью ради мнимой точности: он заранее готов знать меньше автора, считая при этом, что знает больше. Третье — и самое большое — зло в цепи грехопадений настигает переводчика, когда он принимается полировать и приглаживать шедевр, приукрашивая его, подлаживаясь к вкусам и предрассудкам читателей. За это преступление надо подвергать жесточайшим пыткам, как в средние века за плагиат».

Недостаточное знание иностранного языка, считал он, может превратить самую расхожую фразу в блистательную тираду, о которой и не помышлял автор. И приводит следующие примеры:

1) «Bien — etre general» становится утверждением, уместным в устах мужчины: «Хорошо быть генералом», причем в генералы это благоденствие произвел французский переводчик «Гамлета», еще и попотчевав его при этом икрой.

2) в переводе А. П. Чехова на немецкий язык учитель, едва войдя в класс, погружается в чтение «своей газеты», что дало повод величавому критику сокрушаться о плачевном состоянии школьного обучения в дореволюционной России. На самом-то деле Антон Павлович имел в виду обыкновенный классный журнал, в котором учитель отмечал отсутствующих учеников и ставил отметки.

В другую категорию из той же группы промахов В. В. Набоков относит лингвистические ошибки не столь явные и более сложные для переводчика. В этом случае неправильное значение, которое от многократного перечитывания может отпечататься в памяти переводчика, может придать неожиданный и подчас весьма изощренный смысл самому невинному выражению или простой метафоре.

По этому поводу писатель вновь приводит примеры:

1) немецкий профессор, с присущим ему национальным юмором, возникшим из омонимического сходства дугообразного стрелкового оружия и растения, которые по-русски называются одним словом «лук», перевел пушкинское «У лукоморья…» оборотом «на берегу Лукового моря».

Другой и гораздо более серьезный грех, считал писатель, когда опускаются сложные абзацы, все же простителен, если переводчик и сам не знает, о чем идет речь, но «до чего же отвратителен самодовольный переводчик, который прекрасно их понял, но опасается озадачить тупицу или покоробить святошу. Вместо того чтобы радостно покоиться в объятиях великого писателя, он неустанно печется о ничтожном читателе, предающимся нечистым или опасным помыслам».

В подтверждение Владимир Владимирович приводит трогательный образчик викторианского ханжества, который попался ему в старом английском переводе «Анны Карениной»: Вронский спрашивает Анну, что с ней. «Я beremenna», — отвечает Анна, предоставляя иностранному читателю гадать, что за таинственная восточная болезнь поразила ее, а все потому, что, по мнению переводчика, беременность могла смутить иную невинную душу, и лучше было написать русское слово латинскими буквами.

Иногда переводчики, по мнению В. В. Набокова, пытаются скрыть или завуалировать истинный смысл слова, и приводит пример «когда, красуясь перед читателем, является самовлюбленный переводчик, который обставляет будуар Шахерезады на свой вкус». Он приводит пример, как в русских переводах Шекспира Офелию было принято украшать благородными цветами вместо простых трав, которые она собирала:

Там ива есть, она, склонивши ветви

Глядится в зеркале кристальных вод.

В ее тени плела она гирлянды

Из лилий, роз, фиалок и жасмина.

Пер. А. Кроненберга, С. -Петербург, 1863.

Переводчик исказил лирические отступления королевы, придав им явно недостающего благородства. Каким образом можно было составить подобный букет, бродя по берегу Эвона или Хелье, — это уже другой вопрос. Серьезный русский читатель таких вопросов не задавал, во-первых, потому, что не знал английского текста, а во-вторых, потому, что на ботанику ему было в высшей степени наплевать. Единственное, что его интересовало — это «вечные вопросы», которые немецкие критики и русские радикальные мыслители открыли у Шекспира.

Вот как критикует писатель перевод величайшего русского рассказа — гоголевская «Шинель». Его главная черта, иррациональная часть, образующая трагический подтекст этой истории, без которой она была бы просто бессмысленным анекдотом, неразрывно связана с особым стилем, которым она написана: множество нелепых повторов одного и того же нелепого наречия звучит столь навязчиво, что становится каким-то зловещим заговором. «Здесь есть отрывки, которые выглядят вполне невинными, но стоит взглянуть пристальнее, и вы замечаете, что хаос притаился в двух шагах, а какое-нибудь слово или сравнение вписаны Гоголем так, что самое безобидное предложение вдруг взрывается кошмарным фейерверком. Здесь есть та спотыкающаяся неуклюжесть, которую автор применяет сознательно, передавая грубую материю наших снов». Все это напрочь исчезло в чинном, бойком и чрезвычайно прозаичном английском переложении. Вот пример, который создает у Набокова ощущение присутствия при убийстве, которое он не в силах предотвратить:

Гоголь: «…в две небольшие комнаты с передней или кухней и кое-какими модными претензиями, лампой или иной вещицей, стоившей многих пожертвований…» — Фильд: «fitted with some pretentious articles of furniture purchased, etc… «

В.В. Набоков вспоминает, как один известный русский композитор попросил его перевести на английский стихотворение, которое сорок лет назад он положил на музыку. Он настаивал, что перевод должен особенно точно передавать акустическую сторону текста. Текст этот оказался известным стихотворением Эдгара По «Колокола» в переводе К. Бальмонта. «Переводя стихотворение обратно на английский язык, — вспоминает Набоков — я заботился только о том, чтобы найти слова, напоминавшие по звучанию русские. Теперь, если кому-то попадется мой английский перевод, он может по глупости перевести его снова на русский, так что стихотворение, в котором уже ничего не осталось от Э. По, подвергнется еще большей «бальмонтизации», пока, в конце концов, «Колокола» не превратятся в «Безмолвие»!

Автор выделяет три типа переводчиков, не застрахованных от указанных ошибок. К ним, по его мнению, относятся: «ученый муж, жаждущий заразить весь мир своей любовью к забытому или неизвестному гению, добросовестный литературный поденщик и, наконец, профессиональный писатель, отдыхающий в обществе иностранного собрата». Он дает им следующие описания:

Ученый муж в переводе точен и педантичен: сноски он дает на той же странице, что и в оригинале, а не отправляет в конец книги — с его точки зрения, они никогда не бывают исчерпывающими и слишком подробными.

Второй тип переводчика должен быть столь же талантлив, что и выбранный им автор, либо таланты их должны быть одной природы. В этом и только в этом смысле Ш. П. Бодлер и Э. А. По или В. А. Жуковский и И. Ф. Шиллер идеально подходят друг другу, считает Набоков. Во-вторых, переводчик должен прекрасно знать оба народа, оба языка, все детали авторского стиля и метода, происхождение слов и словообразование, исторические аллюзии. Здесь мы подходим к третьему важному свойству: наряду с одаренностью и образованностью он должен обладать способностью действовать так, словно он и есть истинный автор, воспроизведя его манеру речи и поведения, нравы и мышление с максимальным правдоподобием.

Владимир Владимирович занимался переводами нескольких русских поэтов, которые прежде были исковерканы плохими переводами или вообще не переводились. «Мой английский, конечно, гораздо беднее русского: разница между ними примерно такая же, как между домом на две семьи и родовой усадьбой, между отчетливо осознаваемым комфортом и безотчетной роскошью, — писал автор.

Вот как, к примеру, В. В. Набоков переводил и столкнулся с немалыми сложностями в переводе первой строки одного из величайших стихотворений Пушкина «Я помню чудное мгновенье… «:

Yah pom-new chewed-no-yay mg-no-vain-yay

Переводчик передал русские слоги, подобрав наиболее схожие английские слова и звуки. Русские слова в таком обличье выглядят довольно безобразно, но в данном случае это не важно: важно, что «chew» и «vain» фонетически перекликаются с русскими словами, означающими прекрасные и емкие понятия. Мелодия этой строки с округлым и полнозвучным словом «чудное» в середине и звуками «м» и «н» по бокам, уравновешивающими друг друга, — умиротворяет и ласкает слух, создавая при этом парадокс, понятный каждому художнику слова.

Если посмотреть в словаре эти четыре слова, то получится плоское и ничего не выражающее английское предложение: «I remember a wonderful moment».

Прежде всего, В. В. Набоков убедился, что буквальный перевод в той или иной мере всегда бессмыслен. Русское «я помню» — гораздо глубже погружает в прошлое, чем английское «I remember». В слове «чудное» слышится сказочное «чудь», древнерусское «чу», означавшее «послушай», и множество других прекрасных русских ассоциаций. И фонетически, и семантически «чудное» относится к определенному ряду слов, и этот русский ряд не соответствует тому английскому, в котором мы находим «I remember». И напротив, хотя английское слово «remember» в контексте данного стихотворения не соответствует русскому смысловому ряду, куда входит понятие «помню», оно, тем не менее, связано с похожим поэтическим рядом слова «remember» в английском, на который при необходимости опираются настоящие поэты.

Связь между словами, несоответствие различных семантических рядов в различных языках предполагают еще одно правило, считает Набоков, по которому три главных слова в строке образуют столь тесное единство, что оно рождает новый смысл, который ни одно из этих слов по отдельности или в другом сочетании не содержит. Не только обычная связь слов в предложении, но и их точное положение по отношению друг к другу и в общем ритме строки делает возможным это таинственное преобразование смысла. Переводчик должен принимать во внимание все эти тонкости.

Наконец, существует проблема рифмы. К слову «мгновенье» можно легко подобрать, по меньшей мере, две тысячи рифм, говорит Набоков, в отличие от английского «moment», которому не напрашивается ни одна рифма.

«С этими сложностями, — вспоминает В. В. Набоков — я столкнулся, переводя первую строку стихотворения Пушкина, так полно выражающую автора, его неповторимость и гармонию. Изучив ее со всей тщательностью и с разных сторон, я принялся за перевод. Но привести ее здесь — значит уверить читателя в том, что знание нескольких безупречных правил гарантирует безупречный перевод».

Переводчик был скептичен по части возможностей перелагателя: известно, что «Евгения Онегина» по-английски он издал в прозаическом подстрочнике (с тремя томами исключительно тщательных и ценных комментариев), а в интервью А. Аппелю через десять лет после завершения этой работы с присущей ему категоричностью заявил: «Замученный автор и обманутый читатель — таков неминуемый результат перевода, претендующего на художественность. Единственная цель и оправдание перевода — возможно более точная передача информации, достичь же этого можно только в подстрочнике, снабженном примечаниями"(1967г.). Впрочем, перевод прозой он, кажется, и под старость признавал законным видом литературы. И сам два раза попробовал свои силы на этом поприще, в пору своих литературных дебютов: пленившись сложностью задачи, перевел «Кола Брюньона», чуть не целиком построенного на каламбурах и французском просторечии (у него повесть Роллана стала называться «Николка Персик»), и знаменитую «Алису», ставшую в его переводе «Аней в стране чудес».

Глава II. Способы перевода, используемые В. В. Набоковым при переводе с русского языка на английский

§1. Поэма «Слово о полку Игореве»

Перед добросовестным или, как сказал бы В. В. Набоков, честным переводчиком («honest translator»), взявшимся за перевод «Слова о полку Игореве», неизбежно встаёт ряд вопросов, разрешить которые необходимо раньше, чем приступить собственно к переводу. Вопросы эти решаются как исходя из теоретических установок самого переводчика (если таковые имеются), так и исходя из объективно существующих проблем, присущих переводимому тексту. Что же касается теоретических установок при работе с текстами других авторов, то, размышляя о переводе «парафрастическом» и «буквальном», писатель пришёл к убеждению, что литературное произведение следует переводить только «буквально. Анализируемый здесь перевод «Слова» был сделан переводчиком в 1960 году, и нет никаких сомнений в том, что именно описываемый выше принцип был положен в основу этой работы. В этой работе писателем достигнута необычайно высокая степень художественной и семантико-стилистической точности. Сочетая в себе качества тонкого ценителя и знатока русской литературы, терпеливого и внимательного исследователя, и при этом, великолепно владея языком перевода и литературы, на этом языке созданной, В. В. Набоков даже в своих отступлениях от исходного текста остался верен оригиналу и его художественной правде.

Текст «Слова» представляет для переводчика целый комплекс проблем. Прежде всего, то обстоятельство, что оригинал написан на языке XII века, делает необходимым привлечение к работе другого «перевода» — на современный русский язык. Кроме того, Набоков ни на минуту не забывал, что имеет дело не с самим оригиналом, а с копией, составленной А.И. Мусиным-Пушкиным, без сомнения, требующей некоторых, порой значительных, корректировок. «Тёмные места» «Слова» также требовали определённых переводческих решений, для чего следовало подробнейшим образом изучить существующие к тому моменту трактовки и комментарии. Таким образом, отметим, что все те проблемы, которые довольно легко могли быть отброшены как несущественные при создании перевода-парафразы, настоятельно требовали исследования и, в конце концов, так или иначе были решены «буквалистом» В. В. Набоковым.

Конечно, нелепо было бы пытаться перевести «Слово» английским языком XII века, однако придать некоторую архаичность английской версии было необходимо. Здесь писатель пошёл по пути использования целого ряда архаичных слов и выражений, а также некоторых лексических единиц, имеющих поэтические коннотации, или же отмеченные в словарях как «редкие» и «книжные». Так, например, для слова «песнь» он находит редкое соответствие «laud»; «земля» переводится с помощью «поэтического» слова «sod», а «кровь», пролитая в бою, обозначается другим «поэтическим» словом «gore». Для сравнения можно указать, что в другом переводе «Слова», выполненном Ириной Петровой, в тех же местах употребляются слова, принадлежащие нейтральному слою лексики: «tale», «earth» и «blood». Наряду с отмеченными выше, можно отметить использование таким лексем, как «hearken» (поэт. слушать), «morn» (поэт. утро), «eve» (поэт. вечер), «doughty» (уст. доблестный), heed" (уст. замечать, заботиться) и др.

Для достижения необходимого стилистического эффекта Набоков-переводчик часто использует приём инверсии, весьма характерный для поэтических текстов английского языка, языка, синтаксис которого отличается фиксированным порядком слов в предложении. Так, сказуемое или глагол-связка (иногда с обстоятельством или дополнением) может оказаться в препозиции к подлежащему:

In the field slumbers Oleg’s brave aerie: far has it flown!

None at all shall we touch;

Pined away have the ramparts of towns.

В других случаях предикатив или обстоятельство могут предшествовать подлежащему и глаголу:

dark it was;

Early did you begin to worry with swords the cuman land?

Inside out have the times turned.

Нет нужды говорить, что стилистическое своеобразие «Слова», определяемое использованными автором разнообразными стилистическими фигурами, является предметом пристального внимания переводчика. Метафоры, сравнения, олицетворения, символы, эпитеты, поэтическая гиперболизация, риторические обращения были адекватно переданы в тексте перевода. Исходному русскому тексту свойственно, кроме того, использование фигуры повтора, параллельных конструкций, столь характерных для фольклора и эпического повествования. В. В. Набоков тщательнейшим образом сохраняет их в переводе («свет светлый» — «bright brightness»; «Что ми шумить, что ми звенить» — «What dins unto me, what rings unto me» и др.).

Неоценимую помощь в придании английскому тексту нужного колорита, архаичного звучания и поэтичности оказал писателю другой шедевр европейской литературы, а именно поэмы Оссиана, содержащие, как было замечено В. В. Набоковым, несомненные параллели со «Словом». Об этом сходстве говориться в его Предисловии к переводу, а в его комментарии отмечаются наиболее характерные места. Поэмы Оссиана, написанные на гэльском языке, были «переведены» Джеймсом Макферсоном на современный ему английский в 1762 году. Интересное совпадение: работа обоих переводчиков протекала с разницей почти ровно в двести лет. Но совпадения на этом не заканчиваются. Уместно вспомнить, что подлинность как «Слова», так и поэм Оссиана, долгое время вызывала сомнения не у одного поколения филологов. Впрочем, что касается Владимира Владимировича, то для него в подлинности «Слова» сомнений нет, о чём свидетельствуют рассуждения переводчика в Предисловии и в комментариях; относительно же поэм Оссиана Набоков-исследователь решает для себя этот вопрос путём текстологического сопоставления этих двух произведений и приходит к выводу, подтверждённому, в сущности, новейшими исследованиями. Д. Макферсон действительно опирался в своей работе на подлинные гэльские баллады, хотя и приспосабливал их к литературным требованиям преромантизма, создавая, таким образом, перевод весьма вольный, что, впрочем, было довольно распространённым явлением в ту эпоху. «Парадоксальным образом, — пишет В. В. Набоков, — эти совпадения доказывают, не то, что некий русский в восемнадцатом веке последовал примеру Д. Макферсона, а то, макферсоновская стряпня, скорее всего, всё-таки содержит обрывки подлинных древних поэм. Не столь уж нелепым кажется предположение, что сквозь туман скандинавских саг можно разглядеть переброшенные мосты или их руины, связующие шотландско — гэльские поэмы с киевскими». А вот мнение исследователя «оссиановской полемики» и переводчика поэм Оссиана на русский язык Ю. Д. Левина: «В том, что Д. Макферсон был знаком с подлинными преданиями кухулинского и оссиановского циклов не может быть сомнений» [3,с. 485]. Д. Макферсон, конечно, привнёс в тексты этих поэм многое, что соответствовало его собственным представлениям о необходимой поэтичности, приспосабливая свою поэтическую систему к требованиям преромантической эстетики, отсюда все «красивости» и «туманности» макферсоновского слога. И всё-таки, если отбросить отмеченный, кстати, и Набоковым «туман», привнесённый в гэльский эпос Макферсоном, мы обнаружим, что оба произведения действительно имеют общие черты. Правильным, наверное, будет утверждать, что сходство, скорее всего, обнаружится между «Словом» и теми обрывками гэльского эпоса, которые легли в основу творения Д. Макферсона. И ещё одно существенное совпадение — древнейшие сборники, на которых основываются поэмы Оссиана, создавались примерно в то же время со «Словом» и относятся к XI и XII вв. Оба произведения написаны ритмической прозой. Они близки по тематике — как и многие поэмы Оссиана, «Слово» посвящено сражению, причём сражению проигранному. И в том и в другом случае для повествования характерны лиризм, описания чувств героев (по большей части это скорбь, печаль, плач). Важную роль в обоих произведениях играет пейзаж, имеющий лирическую окраску, когда картины природы согласуются с настроениями героев.

Те стилистические особенности «Слова», о которых говорилось выше (использование метафор, сравнений, символов, олицетворений, гипербол, риторических фигур), присущи не в меньшей степени и поэмам Оссиана. Естественно, что переводчик В. В. Набоков, основываясь на замеченных им параллелях, не мог не использовать в своём переводе некоторые элементы лексики и синтаксиса гэльских поэм, пусть доступных ему лишь в обработке Д. Макферсона. На лексическом уровне это проявилось в использовании многих слов, постоянно встречающихся на страницах поэм Оссиана, для перевода тех лексических единиц, которые довольно часто употребляются безымянным русским бардом. Здесь следует отметить, что Набоков осуществляет такие подстановки с чёткой последовательностью на протяжении всей песни. Приведём несколько примеров:

1) Русск. усобица переводится как strife, одно из ключевых слов в

поэмах Оссиана. Комони (кони) — всегда steeds; мъгла — mist; мечи

харалужные — steel swards; гремлеши (гремишь) — чрезвычайно

распространённое при описании битвы английское звукоподражание clang; стол — throne; пиръ — feast; красныя дъвы — fair maids; утро — morn; высоко — on high.

2) При описании героя, охваченного какими-либо чувствами, переводчиком используется глагол «inthrall (enthrall)». Так, «туга умъ полонила» переводится вполне по-оссиановски: «Greif has enthralled my mind» (Ср. Erin is enthralled in the pride of his < …> soul").

Очень часто в поэмах Оссиана человек (воин) сравнивается со столпом (pillar). Поразительно, что точно такое же сравнение обнаруживается в «Слове». Заметив это совпадение, писатель, конечно же, включает в свой перевод соответствующий английский эквивалент.

На синтаксическом уровне Набоков активно использует, как уже отмечалось, инверсию, весьма характерную и для поэм Оссиана («Many are his chiefs in battle»; «Hard is thy heart of rock» и пр.).

Известно, какое огромное внимание придавал автор звуковому облику слова в своём собственном творчестве, как важно для него всё, что связано с фонетическим своеобразием текста — каламбуры, ассонансы, аллитерации. Как не вспомнить, например, искреннее удивление писателя по поводу того, что критики не заметили двух букв «V», символизирующих его имя Владимир и имя его жены Веры, в названии книги «Conclusive Evidence». С таким же вниманием и тщательностью подходит Набоков и к передаче звукового своеобразия лексики других авторов, в частности автора «Слова».

Пожалуй, наиболее ярко в «Слове» представлена аллитерация. Приведём лишь несколько примеров того, как мастерски передаёт её переводчик:

1) «Луце жъ бы потяту быти, неже полонену быти» («Лучше ведь убитым быть, чем пленённым быть») — «It is better indeed to be slain than to be enslaved»;

2) несколько раз встречается в русском тексте «говор галичь» («говор

галок"), что передаётся как «jargon of jackdows».

Здесь следует отметить ещё одну чрезвычайно интересную деталь. В. В. Набоков не только передаёт в своей английской версии, существующие в русском тексте фонетические стилистические приёмы, но и создаёт звуковую перекличку между некоторыми словами русского текста и их английскими соответствиями, что, естественно, можно заметить, лишь сопоставив оригинал и перевод. Так, для слова «папалома» («погребальное покрывало») переводчик находит созвучное английское «pall» («покров», «пелена»), хотя совершенно очевидно, что он мог выбирать из нескольких вариантов. В этой связи интересен и случай перевода выражения «акы пардуже гнъздо» («точно выводок гепардов»). Всегда столь точный в переводе названий животных и растений, В. В. Набоков в данном случае предпочитает звуковую точность смысловой и употребляет английское слово «pard» («like a brood of pards»), хотя словоэто означает не «гепард», а «леопард», животное, хоть и одного с гепардом семейства, но другого вида. Вероятно звуковой облик английского слова «cheetah» («гепард») никак не мог удовлетворить переводчика в данном контексте. Кроме того, это, возможно, явилось мысленной компенсацией непереданной аллитерации в следующем русском предложении: «Уже снесеся хула на хвалу» («Уже пал позор на славу») — «Already disgrace has come down upon glory».

Наконец, отметим, ещё один случай, когда Владимира Владимировича настолько увлекла звукопись, что он принёс ей в жертву даже смысловую точность, пойдя при этом наперекор собственным переводческим установкам. О готских красных девах говориться, что они «лелъютъ месть Шароканю», а в переводе читаем: «They lilt vengeance for Sharokan». «Lilt» — это, конечно же, не «лелеять», а «петь, играть, двигаться живо и ритмично». Но поскольку о пении готских дев всё же говорилось в предыдущей строке, едва ли можно упрекать В. В. Набокова в данном небольшом искажении, тем более что переводчику удалось привнести в английский текст звукоизобразительный эффект, вызванный теми же согласными «л» и «т» русского слова.

В заключение следует, пожалуй, отметить некоторые места, перевод которых, выполненный В. В. Набоковым, существенно отличается от версии Д. С. Лихачёва, о чём не упоминается в переводческих комментариях. Так, например, слова Всеволода «А мои ти куряне свъдоми къмети», трактуемые Д. С. Лихачёвым как «А мои-то куряне — опытные воины», переводится Набоковым как «А мои-то куряне — знаменитые воины (famous knights)». Предложение «жаль бо ему мила брата Всеволода» («ибо жаль ему милого брата Всеволода») переводится как «беспокоится он (he is anxious about) о милом брате Всеволоде».

Одно из «тёмных мест» «Слова» «И схоти ю на кровать, и рекъ» (изд. 1800 г.), прочитываемое как «и с хотию на кров, а тъи рекъ» (изд. 1950 г.) и интерпретируемое Лихачёвым как «[был прибит литовскими мечами] на кровь со своим любимцем, а тот и сказал», переведено Набоковым «[и упал] на кровавую траву [словно?] с любимой (a beloved one) на кровать. И [Боян] сказал». В другом месте вместо чтения Лихачёва «Копия поютъ! / На Дунаи Ярославнынъ гласъ ся слышитъ» Набоков сохраняет мусинскую разбивку строк на предложения: «копия поютъ на Дунаи. Ярославнынъ глас слышитъ».

Интересно отметить, что В. В. Набоков использует различные английские написания для упоминаемого в исходном тексте слова «Дунай» — традиционное Danube, там, где слово это означает определённое географическое понятие («затворивъ Дунаю ворота», «суды рядя по Дуная» и «дъвици поють на Дунаи»), и транслитерацию русского слова Dunay в том случае, когда, с точки зрения переводчика, речь идёт не о конкретной реке, а об отвлечённом художественном образе вообще.

Таким образом, даже те немногие наблюдения переводческого процесса работы Набокова над «Словом о полку Игореве», которые были приведены выше, несомненно, свидетельствуют о необычайно высокой степени художественной точности, достигнутой переводчиком, являющимся в первую очередь идеальным читателем. Набоков даже в своих отступлениях от исходного текста остался верен оригиналу.

§ 2. Поэма «Евгений Онегин»

Думать о том, какими глазами читатель воспринимает сделанный перевод, — долг каждого уважающего себя переводчика. Язык А. С. Пушкина спустя сто пятьдесят лет после его смерти уже кажется современным русским устаревшим. Тогда и современный зарубежный читатель должен воспринимать «Евгения Онегина» соответственно.

То есть было бы совершенно нелепо передавать речь Татьяны Лариной, жившей в России первой половины Х1Х века, речью современной англичанки из Лондона. Это не дало бы читателю верного представления ни о самой Татьяне, ни о произведении в целом.

Еще одна деталь. Роман А. С. Пушкина написан привычным для русскоязычного читателя стихотворным размером — четырехстопным ямбом. Но такой размер обычен только для русских, а для людей, воспитанных на иной литературной традиции (например, исландских сагах, или поэмах Гомера) такой способ рифмовки показался бы вычурным и недоступным для восприятия.

Поэтому при таком педантичном подходе, когда переводчик стремится сохранить свой перевод эквиметричным, иногда возникает невольная (можно даже сказать, подсознательная) подмена.

Разумеется, чтобы воспроизвести роман А. С. Пушкина от переводчика потребуется не только огромная любовь к этому писателю и его стихам, но и незаурядная литературная эрудиция или даже особого рода «чутье» на стилистические, фонетические и прочие нюансы. Специалистов такого уровня немного в любой стране. В России можно было бы назвать С. Я. Маршака.

Уместно будет привести краткую историю переводов «Евгения Онегина» на английский язык.

Впервые роман был переведен с русского стихами в 1881 году. В Лондоне его перевел и опубликовал Генри Сполдинг (Spalding).

Второй перевод Клайва Филипса Уолли (Wally) вышел в свет в 1904 году.

В 1936 году в Нью-Йорке вышел перевод Бэббет Дейч (Deutsch).

Год спустя там же «Евгений Онегин» был опубликован перевод Оливера Элтона (Elton).

Тогда же в Калифорнии вышел перевод Даротеи Пралл Радин (Dorothea Prall Radin) и Джорджа Патрика (George Patrick).

В Нью-Йорке в 1963 году Уолтер Арндт (Arndt) опубликовал собственный перевод романа. Этот перевод, правда, отличала некоторая поверхностность и «популярность».

Год следующий был для «Евгения Онегина» — как никогда на английском языке — удачным. Вышло сразу два «Евгения Онегина»: В переводе В. В. Набокова (в Нью-Йорке) и в переводе Юджина М. Кейдена (Kayden), штат Огайо.

В 1965 году издательство «Penguin» теперь уже массовым тиражом выпустило заново переработанный и обновленный перевод Беббет Дейч.

Из всего этого достаточно внушительного списка переводов «Онегина» следует проанализировать перевод В. В. Набокова.

Подробно охарактеризуем только эту работу, а при анализе других доверимся мнению К. И. Чуковского.

«Как ни отнестись к качеству этих переводов, нужно сказать, что каждый из них — результат многолетнего, большого труда. В два-три месяца „Онегина“ стихами не переведешь: в нем 5540 рифмованных строк. Юджин Кейден сообщает в своем предисловии, что он работал над „Онегиным“ двадцать лет. …И замечательно, что англо-американская критика встречает каждого нового „Онегина“ несметным количеством статей и рецензий, обсуждая азартно и шумно его верность великому подлиннику… Мне, русскому, радостно видеть, как близко принимают к сердцу заморские и заокеанские люди творение гениального моего соотечественника». [11,с. 334].

Владимир Владимирович начал работать над книгой переводов «Онегина» еще в тридцатые годы. К. И. Чуковский в статье «Онегин на чужбине» писал, что переводчики превращали пушкинский роман в стихах «в дешевый набор гладких, затасканных фраз». Когда «в 1964 году вышли его (Набокова) комментарии к „Евгению Онегину“ (и его перевод), — вспоминает Нина Берберова, — и оказалось, что не с чем их сравнить: похожего в мировой литературе нет и не было, нет стандартов, которые помогли бы судить об этой работе. Набоков сам придумал свой метод, и сам осуществил его, и сколько людей во всем мире найдется, которые были бы способны судить о результатах?»

Однако вот что еще говорил об этом переводе авторитетнейший специалист К. И. Чуковский: «Я получил недавно четырехтомник «Евгений Онегин» Набокова. Есть очень интересные замечания, кое-какие остроумные догадки, но перевод — плохой, хотя бы уже потому, что он прозаический. «[11,с. 326]. «Перевод «Евгения Онегина», сделанный В. В. Набоковым, разочаровал меня. Комментарий к переводу лучше самого перевода» [11,с. 346].

Действительно, В. В. Набоков, собираясь сделать небольшой комментарий к роману, постепенно настолько расширил круг своих литературоведческих поисков, что комментарий разросся до 1100 страниц. Писатель буквально построчно сопроводил роман своими примечаниями.

Здесь было бы очень уместно снова обратиться к словам К. И. Чуковского, который сказал: «…перед каждым переводчиком «Евгения Онегина» … дилемма: либо удовлетвориться точным воспроизведением сюжета и совершенно позабыть о художественной форме, либо создать имитацию формы и снабдить эту имитацию обрывками формы, убеждая и себя и читателей, что такое искажение смысла во имя сладкозвучия рифм дает переводчику возможность наиболее верно передать «дух» [11,с. 328].

Совершенно очевидно, что перед этим же выбором стоял и В. В. Набоков. И совершенно ясно, что он пошел по второму пути: ему удалось передать лишь фабулу пушкинского повествования.

Сам же комментарий есть отчасти попытка как-то компенсировать «зияющее» отсутствие формы и «духа» подлинника.

Всякий перевод — это неизбежное толкование текста, и переводчик всегда в какой-то мере комментатор. У В. В. Набокова иное отношение. Несмотря на то, что он чрезвычайно ценил форму, словесную организованность, ритм, рифму, начав переводить «Евгения Онегина» стихами, он отказался от этого, увидав неминуемые потери. Переводчик перевел весь роман ритмической прозой, надеясь, что всю «солнечную сторону» текста можно будет подробно объяснить «в тысяча и одном примечании». Никто не скажет, в каком случае потери больше.

Своему переводу Владимир Владимирович предпослал «Введение» с описанием пушкинского текста, с рассказом о том, что «Евгений Онегин» содержит 5541 стихотворную строку, из которых все кроме 18-и, представляют собой четырехстопный ямб с чередованием женской и мужской рифмы. Онегинскую строфу В. В. Набоков сравнивает с четырехстопными стихами в английской, французской, итальянской поэзии. Здесь же он говорит о непростых переходах А. С. Пушкина от одной темы к другой, о стилизованной автобиографичности «Евгения Онегина» и о его творческой истории, о том, что в комментариях он учитывал и варианты, и черновые наброски. Многие темы «Введения» развиты в комментариях, которые следуют за переводом и занимают второй и третий тома. В четвертом томе воспроизведен русский текст «Евгения Онегина».

В третьем томе есть приложения. Одно из них посвящено Абраму Петровичу Ганнибалу и является как бы пространным комментарием к пятидесятой строфе Главы первой:

Придет ли час моей свободы?

Пора, пора! — взываю к ней;

Брожу над морем, жду погоды,

Маню ветрила кораблей.

Под ризой бурь, с волнами споря,

По вольному распутью моря

Когда ж начну свой вольный бег?

Пора покинуть скучный брег

Мне неприязненной стихии

И средь полуденных зыбей,

Под небом Африки моей,

Вздыхать о сумрачной России,

Где я страдал, где я любил,

Где сердце я похоронил.

В.В. Набоков знал литературу, известную А. С. Пушкину, раскрывал читателю множество значений, связанных с тем или иным словом в «Онегине», считал, что для понимания перевода на английский необходимо также знать и литературу английскую и немецкую, переводы которой на французский язык были известны А. С. Пушкину.

Задача переводчика была очень трудна, так как сложнейшую стилистическую ткань пушкинского текста надо было передать на другом языке, с собственной богатейшей литературной традицией, отметить галлицизмы и непременно также сходство и расхождения с другими авторами, скрытые — часто пародийные — намеки, понятные посвященным. С этой точки зрения В. В. Набоков видел в «Евгении Онегине» «его аркадскую даль, змеиный блеск его чужеземных притоков… многоцветные уровни литературной пародии…» Свое «Введение переводчика» В. В. Набоков предварил двумя переведенными на английский язык эпиграфами А. С. Пушкина.

«…иль к девственным лесам

Младой Америки … «

(Из черновика «Осени», 1830−1833)

и «Ныне (пример неслыханный!) первый из французских писателей переводит Мильтона слово в слово и объявляет, что подстрочный перевод был первым верхом его искусства, если б только оный был возможен!» (Из статьи А. С. Пушкина «О Мильтоне и Шатобриановом переводе „Потерянного Рая“, 1836)».

Первый понятен: труд В. В. Набокова должен был сделать так, чтобы А. С. Пушкина мог узнать и американец, а не только гордый внук славян, и финн, и ныне дикой тунгус, и друг степей калмык. Второй эпиграф показывает молчаливое несогласие В. В. Набокова с А. С. Пушкиным и солидарность с Ф. Р. Шатобрианом. Лучшее, что мог сделать переводчик, считает В. В. Набоков, «это описать в некоторых своих заметках отдельные образцы оригинального текста». Он надеялся, что это побудит читателя изучить язык А. С. Пушкина и вернуться к «Онегину» уже без его подсказок.

В.В. Набоков поясняет, зачем ему все это было нужно.

«Написание книги… было вызвано острой потребностью, возникшей в процессе чтения курса русской литературы, который я вел в 50-е годы в Корнельском университете, в городе Итака, штат Нью-Йорк, а также полным отсутствием какого бы то ни было истинного перевода „Евгения Онегина“ на английский язык; но затем — на протяжении почти восьми лет — книга разрасталась».

Проследим за тем, как переводчик придуманным им методом переводил «Онегина». Все мы помним первое четверостишие романа:

Мой дядя самых честных правил…

«Его можно перефразировать, — говорит В. В. Набоков, — бесконечным множеством способов. Например:

My uncle, in the best tradition,

By falling dangerously sick

Won universal recognition

And could devise no better trick…

Вот пример пословного перевода:

My uncle is of most honest rules,

When not in jest he has been taken ill,

He to respect him has forced one,

And better invent could not…

А теперь очередь за буквалистом. Он может попытаться поиграть с honorable вместо honest и может колебаться между seriously и not in jest; он заменит rules на более многозначительное principles и переставит слова так, чтобы достичь хоть некоего подобия английской конструкции и сохранить хоть какие-то следы русского ритма, получая в итоге:

My uncle has most honest principles:

When he was taken ill in earnest,

He has made one respect him

And nothing better could invent… «

В каждой из переведенной ритмической прозой пушкинской строфе он выделяет те фразы, которые, по его мнению, нуждаются в комментарии, а затем пишет об этом все, что ему известно:

Деревня, где скучал Евгений,

Была прелестный уголок;

Переведя, казалось бы, привычное нам слово «уголок» английским nook, переводчик в «Комментарии» привлекает огромное количество информации, чтобы это слово предстало перед англоязычным читателем во всем множестве пушкинских ассоциаций: «nook латинск. angulus mundi (Проперций, IV, IX, 65) и terrarum angulus (Гораций, Оды, II, VI, 13−14); франц. Petit coin de terre (Так в переводе «Евгения Онегина» на французский, выполненном И. С. Тургеневым и П. Виардо).

Небольшое имение (parva rura — «скромные поля») Горация ютилось в естественном амфитеатре среди Сабинских холмов в тридцати милях от Рима. А. С. Пушкин привлекает свои собственные воспоминания 1819 года о деревне в конце первой главы и в начале второй, однако надо отметить, что поместье Онегина расположено не в Псковской губернии (Михайловское. — В.О.) и не в Тверской губернии, а в Аркадии. А. С. Пушкин, конечно же, повторил выражение petit coin двенадцать лет спустя в своей восхитительной элегии, написанной белым стихом и начинающейся словами «…Вновь я посетил… «, посвященной Михайловскому (26 сентября 1835 г.):

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой