Отечественная философия и её особенности

Тип работы:
Методичка
Предмет:
Философия


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

ВЛАДИВОСТОКСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ МЕДИЦИНСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

Кафедра гуманитарных дисциплин

Методическая разработка

по «Философии»

для семинарского занятия по теме

«Отечественная философия и её особенности»

(для студентов)

Продолжительность занятия — 4 часа.

Зав. кафедрой гуманитарных дисциплин,

и. о. профессора, к.ф.н. Мельникова Т. Г

Составители: и. о. профессора, к.ф.н. Мельникова Т. Г

ст. преподаватель Тарасенко Д. Б.

Владивосток, 2004

Занятие 1 (2 часа)

Тема — Отечественная философия и её особенности

1. Работа с понятиями

Западники — направление русской общественной мысли 40-х годов ХIХ в. представители которого считали, что Россия должна развиваться по западному пути.

Славянофилы — направление русской общественной мысли 40−50 гг. XIX в., представители которого выступили с обоснованием самобытности пути исторического развития России, принципиально отличного от западноевропейского.

Соборность — органическая, социально-духовная общность людей, в которой каждая личность раскрывает свои способности во имя процветания сообщества. Соборность противоположна индивидуализму и государственному тоталитаризму.

Ноосфера — сфера взаимодействия природы и общества, в которой человеческая деятельность становится главным определяющим фактором развития.

Синонимы: техносфера, антропосфера, социосфера.

2. Основные черты отечественной философии

Русская философия представляет собой оригинальное образование в мировой философской мысли. Можно выделить два источника её формирования: влияние достижений мировой философии и происходившие в России социально-культурные процессы. Последний из источников наложил отпечаток на тематику философских размышлений, форму изложения философских взглядов и прочее.

Выделяют семь особенных черт русской философии:

1. Религиозная форма. Философские идеи проникли на Русь вместе с православием, в христианской религиозной форме утвердились в общественном сознании. До XVIII в. в России не было светской философии. Даже последовавшая секуляризация, формирование материалистического направления, не ослабила религиозной философской школы.

2. Антропологизм, этический аспект исследуемых проблем, стремление постичь непримиримую борьбу добра и зла, поиски правды. Нравственность пронизывала все философские идеи, и даже постижение истины русская философия ставила в зависимость от нравственных качеств человека.

3. Пристальное внимание к общественно-политической проблематике. Вопросы судьбы и роли России в мировой цивилизации, пути социально-экономического развития страны, проекты социальных преобразований всегда были составными частями любой философской теории. Русская мысль историософична, она обращена к вопросам о «смысле» истории, о конце истории и т. п.

4. Борьба славянофильства и западничества. Вопрос о месте России в мире получал неоднозначный ответ. Одни мыслители полагали, что Россия — часть Запада, и следовательно, необходимо проводить модернизацию по западным образцам. Другие считали, что у России свой, особый путь развития.

5. Практическая направленность и в связи с этим отрицание абстрактного философствования. Русские мыслители на первое место в своих работах ставили конкретные этические и социально-политические вопросы (необходимо подчеркнуть это отличие).

6. Тесная связь с литературой и даже с искусством, большое разнообразие форм философских произведений (религиозные трактаты, поучения, художественные произведения — романы Ф. Достоевского и Л. Толстого, живописные полотна — «Троица» А. Рублёва и т. д.).

7. Вопрос об истине в процессе познания соотносится с понятием «правды». Это понятие несёт нравственно-этический смысл. Оно отражает поиски нравственной основы мира и желание не только понять, познать мир, но и преобразовать его.

3. П. Я. Чаадаев. Западники и славянофилы

Во второй четверти XIX в. возникли русская классическая литература и русское национальное самосознание, размышлявшие над проблемой специфичности, особой миссии и судьбы русского народа в мировой цивилизации. Впервые эта проблема была поднята П. Я. Чаадаевым (1794 — 1856). В своих работах Чаадаев написал, что Россия послужит негативным примером для европейских народов. В последовавшей за тем дискуссии сложились два основных «лагеря» — западники и славянофилы.

Западники (Т.Н. Грановский, М. А. Бакунин, А. И. Герцен, Н. П. Огарев, В. Г. Белинский и др.) указывали на экономическое, политическое и культурное отставание России от передовых стран Европы. Цивилизованная буржуазная Европа казалась им идеалом, к которому должна стремиться застойная Россия. Причины ее отсталости они видели в господстве религиозных институтов, крепостничестве и монархизме. Из философов особо ценили Гегеля, однако тяготели к атеизму, материализму и индивидуализму.

Западники в целом справедливо критиковали негативные явления российской действительности, но они не смогли рассмотреть достоинства русской национальной культуры и осознать оборотную сторону западной цивилизации с ее нарастающей бездуховностью, бездушием, культом наживы и личного процветания.

Славянофилы (И.В. Киреевский, А. С. Хомяков, братья Аксаковы, Ю. Ф. Самарин и др.) делали ставку на русскую самобытную культуру. Их философские воззрения тяготели к полюсу «тотальности». Православие они считали духовной основой российского общества, монархию -- наилучшей формой правления, крестьянскую общину -- экономическим и нравственным фундаментом русской жизни. Ключевое понятие их философии -- «соборность». Соборность зиждилась на духовной общности (в церкви, семье, государстве и т. д.) и предполагала взаимодействие деятельности человека и божественного вмешательства. Контакты с Западом славянофилы не исключали, но полагали, что политически, экономически и духовно западные социальные модели для России разрушительны.

4.

ограниченность эмпиризма (естествознание), абстрактного рационализма (философия) и богословской веры (религия). Достигается такое «цельное знание» через любовь к Богу, природе и человеку.

Интересна и антропология Соловьёва: человек способен преобразиться в Богочеловека, подобного Христу, в котором объединяются природное и духовное начала. Упомянутое выше общество Религиозно-философские искания русских писателей (Ф. Достоевский, Л. Толстой)

Писатель Ф. Достоевский (1821 — 1881) в своих произведениях сосредоточился на изучении человеческой души в её социальном и этико-религиозном измерениях. Его работы наполнены противоречиями: он хочет верить в человека, но не верит, так как считает себя «реалистом». Достоевский — тонкий психолог. Он чутко подмечает все движения души и как бы «выворачивает» её наизнанку перед взором читателя. Его книги — картина оборотной стороны человеческой души — мрачной и греховной. В 80-е годы XIX в. отказался от идей социализма, поскольку социализм, основанный на атеизме, — путь внешнего устроения общества. Это тупик. Подлинное улучшение жизни, убеждает автор, возможно только через внутреннее, духовное самосовершенствование человека. Истина для Достоевского есть добро, мыслимое человеческим умом, и красота, телесно воплощённая в живой телесной форме. Полное воплощение истины во всём есть конец, цель и совершенство. Поэтому красота спасёт мир.

Великий русский писатель Лев Николаевич Толстой (1828--1910) выдвигает идею создания новой практической религии, основанной на учении Христа, по очищенной от церковности, мистики и пустой веры в загробное блаженство. Философскую опору он находит в раннем христианстве, восточных религиях и учениях Руссо, Шопенгауэра, Фейербаха.

Центральный вопрос в философии Толстого, который он ставит в своей «Исповеди» (1879), -- это вопрос о смысле жизни. Как решают его люди светского круга? Одни живут в неведении, не видят зла и бессмысленности жизни. Другие идут по стопам Эпикура: зная о бессмысленности жизни, не думают об этом, а стремятся получить от нее все наслаждения. Третьи решают проблему самоубийством. Четвертые, зная о никчемности существования, ни на что не решаются и плывут по течению. Однако все эти решения не удовлетворяют запросам разума и оставляют вопрос о смысле жизни открытым.

Толстой приходит к выводу (который далеко не бесспорен), что разум не способен решить этот вопрос. Только неразумная, иррациональная вера снимает проблему смысла бытия и вдохновляет человека к жизни во имя искания Бога. Эти искания приводят человека к идее самосовершенствования, братской любви к другим людям и обретению надындивидуального бессмертия, когда индивидуальное сознание сливается с сознанием других людей, которое и является проявлением абсолютной сущности Бога.

Чем же принципиально отличается религия Толстого от церковного Православия? Во-первых, он воспринимает Христа не как Бога, которому «надобно молиться», а как духовного человека, утвердившего высшие этические заповеди, которым необходимо следовать. Главная из них -- учение любви и его практическое применение в непротивлении злу насилием. Церковь, убежден Толстой, несет ответственность за то, что люди не поняли этого учения. Это во-вторых. В-третьих, церковь за метафизикой забыла этику Нового Завета. А они неразрывны. Именно поэтому она благословляла рабство и несправедливости властей. И, наконец, в-четвертых, Толстой призывает обратиться к раннему христианству. При этом Толстой не отрывал его от других религий и учений, восточных в частности, считая, что во всех них в равной степени выражены общечеловеческие нравственные принципы. Церковь отреагировала на духовное реформаторство Толстого агрессивно и неконструктивно. В 1901 г. граф Лев Толстой был отлучен от Православной церкви.

Важный аспект учения Толстого -- отказ от современной ему цивилизации, культуры и государственности. Светская культура, говорит писатель, забыла благо народа и «оторвалась от добра». Цивилизация портит человека. А государство -- это «злодеи, ограбившие народ». Как противостоять этому? Только через непротивление злу насилием -- в данном случае это означает неучастие человека в делах государства и изолированную жизнь в братских общинах, руководствующихся заповедями Христа.

5. Метафизика всеединства Вл. Соловьёва

Вершиной, своеобразным итогом развития русской философии в XIX в. стало учение о «всеединстве» выдающегося русского философа Вл. С. Соловьёва (1853 — 1900). Он построил свою философскую систему как антитезис к философским воззрениям позитивистов, которые предлагали заменить философское умозрение «положительной» наукой, т. е. узкоопытным, эмпирическим знанием.

Всеединство Соловьёв понимал в трёх аспектах:

а) гносеологическом — как единство трёх видов знания: эмпирического (науки), рационального (философии) и мистического (религиозного созерцания), которое достигается не в результате познавательной деятельности, а интуицией, верой. Соловьёв считал, что эмпирическое познание позволяет нам изучить не сам предмет познания, но лишь его свойства и состояния. Между тем, все предметы и явления не существуют отдельно друг от друга, они лишь разные стороны (грани) некоего Абсолюта, Сущего. Чтобы познать Сущее, необходимо синтезировать знания, полученные опытной наукой, спекулятивной философией и религиозной верой как формами разумно-свободного мышления.

б) социально-практическом — единство государства, общества, церкви на основе слияния католицизма, протестантизма и православия. Идеалом Соловьева была «свободная теократия» — слияние общества и государства, причём политика и экономика руководствовались и направлялись бы идеями духовного сообщества (церкви).

в) аксиологиеском — единство трёх абсолютных ценностей: Добра, Истины и Красоты, при условии примата Добра. Их синтез дает «цельное знание», в котором преодолевается будущего («свободная теократия») и должно состоять из духовно и нравственно преображённых людей. Тогда возникнет «Богочеловечество», а Земля станет «богоземлёй». В этом, по мнению философа, заключается смысл человеческой истории.

Для Соловьева истина — безусловная действительность и безусловная разумность всего существующего. В жизненном мире личности понятие личности выходит за узко-гносеологические рамки, включая в себя нравственный смысл («истинный путь», «истинный выбор» и т. д.).

Вопросы для самоконтроля:

1. Какие черты отечественной философии вы знаете?

2. Кто такие западники? Чем они отличаются от славянофилов?

3. Пояснить смысл изречения Ф. Достоевского «Красота спасёт мир».

4. В чем суть философского учения Л. Толстого?

5. В чём заключается учение о всеединстве Вл. Соловьева?

7 минут

Занятие 2 (2 часа)

Тема — Материалистическое и идеалистическое направления в русской философии второй половины XIX? начала XX вв.

1. Врачи-философы (И. М. Сеченова, Н. И. Пирогова, И. И. Мечникова)

Выдающийся русский хирург и общественный деятель Николай Иванович Пирогов (1810 — 1881) не считал себя философом и не претендовал быть им, но в изданном после его смерти «Дневнике старого врача» исследователи (прежде всего, В. В. Зеньковский) обнаружили у него цельное и продуманное философское миропонимание. Убедившись в ограниченности метафизического материализма, который не может объяснить феномен жизни, Пирогов пришёл к биоцентрическому миропониманию (жизнь есть мировое явление, пронизывающее всю Вселенную). Также Пирогов признал реальность «мирового мышления» («вселенского разума»). Следующим шагом в духовной эволюции Пирогова стало признание Бога (Абсолюта), стоящего над «мировым разумом». Наука изучает частности, но необходимым компонентом познания является вера (которая, однако, уму представляется иллюзией). Вера связывает нас со сферой идеала, с Богом; она не ограничивает простор и свободу познания, но лишь дополняет её (идущий по пути познания верит в положительный результат). Надо добавить, что сам Пирогов различал «веру» и «религию» и защищал совместимость подлинной веры в Богочеловека со свободой совести и ума.

Основоположник русской физиологии, автор книги «Рефлексы головного мозга» Иван Михайлович Сеченов (1829 — 1905) утверждал, что невозможно отделить психические процессы от нервных процессов, с ними связанных. Иными словами, психические явления есть часть системы рефлексов. Просто у взрослых эту связь трудно проследить из-за «длинной цепи превращений одного идейного состояния в другое». Духовные процессы являются лишь конечным звеном в цепи, в которой средними звеньями являются последовательно психические процессы и рефлексы. Обратите внимание: начальным звеном этой цепи у Сеченова являются физиологические процессы. Необходимо ещё раз подчеркнуть, что, согласно Сеченову, духовные процессы неотделимы от процессов материальных, хотя учёный и признавал, что «сущность психических явлений, насколько они выражаются сознательностью, остаётся во всех без исключения случаях непроницаемой тайной».

Илья Ильич Мечников (1845 — 1916), знаменитый биолог и патолог (автор теорий фагоцитоза и иммунитета) вначале был глубоким пессимистом (этому «способствовали» смерть первой жены и тяжёлая болезнь второй, заболевание глаз и проч. обстоятельства) и дважды пытался покончить с собой. Однако в 1881 г. он стал оптимистом (отсюда и название одной из его книг — «Этюды оптимизма»). Одной из центральных тем в научных исследованиях Мечникова был вопрос о дисгармониях в человеке (об этом учёный написал, например, в книге «Этюды о природе человека»). Характерной чертой Мечникова была безграничная вера в мощь науки, в то, что «человек при помощи науки в состоянии исправить несовершенства своей природы». Отсюда — идея ортобиоза, научной регуляции жизни. [Ортобиоз — в научно-философских трудах Мечникова теория «полного и счастливого цикла жизни, заканчивающегося спокойной и естественной смертью"]. В книге «Этюды оптимизма» автор пишет о том, что разум может и должен активно подчинить себе природу. Даже «нравственность следует основывать на научных данных». Первая мировая война, начавшаяся в 1914 г., показала иллюзорность и беспочвенность «рационального мировоззрения» Мечникова.

русская философия метафизика

2. Русский космизм

Совокупность учений о связях между человеком (обществом) и Космосом получила название русского космизма. Выделяют религиозное (Н. Фёдоров) и естественнонаучное (К. Э. Циолковский, В. И. Вернадский, А. Л. Чижевский) направления русского космизма.

Мыслитель Н. Ф. Фёдоров (1828 — 1903) высказал множество интересных мыслей в своей книге «Философия общего дела». Техника, утверждал он, есть временная, побочная ветвь развития. Силы человека должны быть направлены в другую сторону -- к улучшению и преображению самого себя. Человек может научиться обновлять свой организм и обрести бессмертное космическое бытие.

Слабое место в учении Федорова -- уступка церковному христианству, которое, не восприняв эзотерический символизм Нового Завета, стало распространять идею о физическом воскрешении мертвых. Федоров пытается подвести под эту идею «научную базу». Он говорит, что живущие поколения должны вернуть свой долг умершим -- т. е. «воскресить» их. С точки зрения пост-классической науки, это выглядит нелепо.

Теоретик космонавтики К. Э. Циолковский (1857--1935) обосновывает возможность и необходимость выхода человека в космическое пространство. Философские мысли Циолковского в советское время сильно препарировались. Поэтому только теперь общественность постепенно узнает важнейшие мировоззренческие аксиомы выдающегося ученого. В их основе -- теория бессмертного Атома жизни, созвучная эзотерическому учению о монадах -- энергетических элементах бытия. Атомы переходят из одного состояния в другое, из менее совершенных форм в более совершенные. Поэтому жизнь непрерывна. В космосе, полагает ученый, существует бесчисленное количество живых существ, среди которых есть «боги разных степеней», намного превышающие человека по своему развитию.

Глубокие, революционные идеи выдвигает русский ученый В. И. Вернадский (1863--1945). Он говорит о вечности жизни. Отрицает ее зарождение на Земле, указывая, что нужно объяснять не возникновение жизни на этой планете, а механизм ее появления. Поддерживает идею дальнейшей эволюции человека. Но главная его заслуга -- разработка концепции ноосферы (сферы разума), которая постепенно формируется на планете благодаря разумной преобразующей деятельности человечества. Со временем границы ноосферы должны расшириться до космических масштабов. Однако необходимо, чтобы научно-техническая сила человека уравновешивалась нравственностью, без которой дальнейшее развитие становится проблематичным.

Работы выдающегося исследователя, создателя космобиологии А. Л. Чижевского (1897--1964) кардинально изменяют представления пауки о факторах, влияющих на развитие биосферы и человеческой истории. Он аргументировано показывает мощное воздействие космических сил (в частности, Солнца) на все биологические, психические и социальные процессы на Земле. Эмпирически доказывается, что, например, социальная активность человечества (войны, революции, реформы и т. д.) находится в прямой зависимости от циклов активности Солнца.

3. Философские взгляды Н. А. Бердяева и Л. И. Шестова

В центре внимания Н. А. Бердяева (1874 — 1948) и Л. Шестова (1866 — 1938) находились проблемы бытия человека.

Согласно Бердяеву, есть два мира: царство природы и царство Духа (Бога). Бытие Бога постигается человеком внерациональным путём — через личный духовный опыт. Бог находится за пределами естественного мира и раскрывает себя только символически. Бог всевластен над сотворённым им миром, но не имеет власти над свободой, которая не им создана. Эта свобода первична по отношению к добру и злу, обуславливая возможность как того, так и другого. Поскольку свобода не может быть создана даже Богом, Бог не несёт ответственности за зло. Исторический процесс состоит в борьбе добра против иррациональной свободы.

Кроме проблемы свободы Бердяев размышлял и о проблеме личности. Личность, думал он, — не часть общества и не часть Космоса. Напротив, и общество и Космос есть часть личности, которая может быть осмыслена только как творческий акт, где целое предшествует части. Творческая деятельность человека есть не что иное, как дополнение к общественной жизни. Бог и человек как бы существуют друг в друге. Только в любви, в свободном проявлении Духа достигается его победа над природой, над рабством и смертью.

Бердяев ставит личность выше общества, выше нации и государства. Он не отрицает полезности социальной экономической жизни, но лишь при условии, если будут признаны высшие ценности человеческой личности и её право на достижение полноты жизни. Уравнительные стремления (от кого бы они ни исходили — от демократии, социализма, интернационализма и т. п.) ведут лишь к разрушению личности, к насаждению зависти, обиды и злобы.

Туманные, неимоверно абстрактные и противоречивые рассуждения Бердяева далеко не бесспорны. Однако парадоксально, на их основе он делает ряд глубоких выводов. Во-первых, это идея кризиса культуры и трансформации ее в цивилизацию. Силы духа вытесняются силами природы и общества, которые воплощаются в технике. Бездушная техника подавляет и подчиняет человека. Личность растворяется в массе. Духовная культура вытесняется низшими инстинктами или экономикой. Начинается духовное разложение при техническом процветании. Цивилизация -- последняя ступень мировой истории перед ее завершением. Во-вторых, мысль о невозможности полной свободы в условиях социального мира (указание на иллюзии коммунистов и буржуазных демократов). И, в-третьих, провозглашение идеалов духовной свободы и непреходящей ценности человеческой личности.

Согласно Л. И. Шестову, истинная религиозность -- это полное подчинение разума вере. Разум совершенно неспособен познать ни Бога, ни мир, ни человека. Только вера дает истинное познание и спасение человеку. При этом не нужно прилагать никаких собственных усилий, не нужно опираться на свою мудрость, справедливость и силу -- это вероотступничество. Бог спасает только того, кто полностью отказался от размышлений и деяний и препоручил себя Высшей Воле.

Вопросы для самоконтроля

1. Можно ли утверждать, что выдающийся русский врач Н. И. Пирогов был материалистом?

2. Кто из русских врачей XIX в. выдвинул теорию ортобиоза и в чём она заключалась?

3. Какие направления в русском космизме вы знаете? В чём между ними разница?

4. Что такое личность в философском учении Н. А. Бердяева?

5. Что такое истинная религиозность с точки зрения Л. Шестова?

7 минут

ПРИЛОЖЕНИЕ

П.Я. ЧААДАЕВ

Одна из самых печальных особенностей нашей своеобразной цивилизации состоит в том, что мы все еще открываем истины, ставшие избитыми в других странах и даже у народов, в некоторых отношениях более нас отсталых. Дело в том, что мы никогда не шли вместе с другими народами, мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого. Мы стоим как бы вне времени, всемирное воспитание человеческого рода на нас не распространилось. […] Сначала дикое варварство, затем грубое суеверие, далее -- иноземное владычество, жестокое, унизительное, дух которого национальная власть впоследствии унаследовала, -- вот печальная история нашей юности. […] Пора нашей социальной жизни, соответствующая этому возрасту, была наполнена бесцветным и мрачным существованием без мощности, без напряжения, его ничто не одушевляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства. Никаких чарующих воспоминаний, никаких прекрасных картин в памяти, никаких действенных наставлений в национальной традиции. Окиньте взором все прожитые нами века, все занятые пространства -- и вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника, который бы говорил о прошедшем с силою и рисовал его живо и картинно. Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем, без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя.

Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня. […] Мы растем, но не созреваем, мы подвигаемся вперед, но в косвенном направлении, т. е. по линии, не приводящей к цели. […] Про нас можно сказать, что мы составляем как бы исключение среди народов. Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не входят составной частью в человечество, а существуют лишь для того, чтобы преподать великий урок миру. [… ]

Массы находятся под воздействием известных сил, стоящих у вершин общества. Массы непосредственно не размышляют. Среди них имеется известное число мыслителей, которые за них думают, которые дают толчок собирательному сознанию нации и приводят ее в движение. Незначительное меньшинство мыслит, остальная часть чувствует, в итоге же получается общее движение. […] Раскинувшись между двух великих деления мира, между Востоком и Западом, опираясь одним локтем на Китай, другим -- на Германию, мы бы должны были сочетать в себе две великие основы духовной природы -- воображение и разум и объединить в своем просвещении исторические судьбы всего земного шара. Не эту роль предоставило нам Провидение. Напротив, оно как будто совсем не занималось нашей судьбой. Отказывая нам в своем обычном благодетельном влиянии на человеческий разум, оно предоставило нас всецело самим себе, не захотело ни в чем вмешиваться в наши дела, не захотело ничему нас научить. Опыт времен для нас не существует. Века и поколения протекли для нас бесплодно. Наблюдая нас, можно бы сказать, что здесь сведен на нет всеобщий закон человечества. Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что досталось нам от этого движения, мы исказили. […] Если бы полчища варваров, потрясших мир, не прошли по занятой нами стране прежде нашествия на Запад, мы едва ли дали главу для всемирной истории. Чтобы заставить себя заметить, нам пришлось растянуться от Берингова пролива до Одера. […] По воле роковой судьбы мы обратились за нравственным учением, которое должно было нас воспитать, к растленной Византии. […] В Европе все тогда было одушевлено животворным началом единства. Все там из него истекало, все там сосредоточивалось. Все умственное движение той поры только и стремилось установить единство человеческой мысли, и всякий импульс истекал из властной потребности найти мировую идею, эту вдохновительницу новых времен. Чуждые этому чудотворному принципу, мы стали жертвой завоевания. [… ]

Все народы Европы, подвигаясь из века в век, шли рука об руку. Что бы они ни делали, каждый по-своему, они все же постоянно сходятся на одном и том же пути. […] Мы были откинуты к числу народов, которым суждено использовать воздействие христианства во всей силе лишь косвенно и с большим опозданием, то необходимо стремиться всеми способами оживить наши верования и дать нам воистину христианский импульс, ибо ведь там все совершило христианство.

Чаадаев П. Я. Сочинения. М., 1989. С. 18--29.

В. С. СОЛОВЬЕВ

Мы знаем, что добро в своем полном смысле, включающем и понятие блага или удовлетворения, определяется окончательно как действительный нравственный порядок, выражающий безусловно должное и безусловно желательное отношение каждого ко всему и всего к каждому. Это называется Царством Божьим, и с нравственной точки зрения совершенно ясно, что только осуществление Царства Божия -- окончательная цель всякой жизни и деятельности, как высшее добро, благо и блаженство. Столь же ясно при отчетливом и жизненном мышлении об этом предмете, что действительный нравственный порядок, или Царство Божие, есть дело совершенно общее и вместе с тем совершенно личное, потому что каждый хочет его для себя и для всех и только вместе со всеми может получить его. Следовательно, нельзя по существу противопоставлять личность и общество, нельзя спрашивать, что из этих двух есть цель и что только средство. Такой вопрос предполагал бы реальное существование единичной личности как уединенного и замкнутого круга, тогда как на самом деле каждое единичное лицо есть только средоточие бесконечного множества взаимоотношений с другим и другими, и отделять его от этих отношений -- значит отнимать у него всякое действительное содержание жизни, превращать личность в пустую возможность существования. Представлять личное средоточие своего бытия как действительно отделенное от своей и общей жизненной сферы, связывающей его с другими центрами, есть не более как болезненная иллюзия самосознания.

Когда перед глазами петуха проводят мелом черту, он, как известно, принимает эту черту за какую-то роковую преграду, переступить которую для него делается совершенно невозможным. Он, очевидно, не в состоянии понимать, что подавляющее, роковое для него значение меловой черты происходит только оттого, что он исключительно занят этим необычным ему и неожиданным представлением и, следовательно, не свободен относительно его. Заблуждение, довольно естественное для петуха, менее естественно для разумно мыслящего человека. Однако и он слишком часто не понимает, что данное ограничение его субъективности получает свою непреодолимость и непроницаемость единственно лишь от исключительного сосредоточения его внимания на этой ограниченности, что роковая отдельность его «я» ото всего другого заключается только в том, что он представляет ее себе роковою. Он тоже есть жертва самовнушения, хотя и имеющего, конечно, объективные точки опоры, но столь же условные и легко устранимые, как проведенная мелом линия. Этот самообман, в силу которого единичный человек считает себя действительным в своей отдельности ото всего и такую свою мнимую обособленность предполагает как настоящую основу и даже единственно возможную исходную точку для всех своих отношений,-- этот самообман отвлеченного субъективизма производит опустошения не только в области метафизики (которая с этой точки зрения даже совсем упраздняется), но и в сфере нравственной и политической жизни. Сколько здесь из-за этого возникает запутанных теорий, непримиримых противоречий и роковых вопросов! И вся эта неразрешимость и фатальность исчезла бы сама собой, если бы мы, не пугаясь громких имен, приняли в соображение тот простой факт, что эти теории могли быть созданы и эти роковые вопросы могли возникнуть единственно только с точки зрения загипнотизированного петуха.

Человеческая личность, и, следовательно, каждый единичный человек, есть возможность для осуществления неограниченной действительности, или особая форма бесконечного содержания. В уме человека заключается бесконечная возможность все более истинного познания о смысле всего, а его воля содержит в себе такую же бесконечную возможность все более и более совершенного осуществления этого всеединого смысла в данной жизненной среде. Человеческая личность бесконечна: это есть аксиома нравственной философии. Но вот отвлеченный субъективизм проводит перед глазами неосторожного мыслителя свою меловую черту, и плодотворнейшая аксиома превращается в безысходную нелепость. Личность человеческая как бесконечная возможность отделяется от всяких действительных условий и действительных результатов своего осуществления, представляемых чрез общество, и не только отделяется, но и противополагается им. Является неразрешимое противоречие между личностью и обществом и «роковой вопрос»: которое из двух начал должно быть принесено в жертву? С одной стороны, гипнотики индивидуализма, утверждая самодостаточность отдельной личности, из себя определяющей все свои отношения, в общественных связях и собирательном порядке видят только внешнюю границу и произвольное стеснение, которое должно быть во что бы то ни стало Упразднено; а с другой стороны, выступают гипнотики коллективизма, которые, видя в жизни человечества только общественные массы, признают личность за ничтожный и преходящий элемент общества, не имеющий никаких собственных прав и с которым можно не считаться во имя так называемого общего интереса. Но что же это за общество, состоящее из бесправных и безличных тварей, из нравственных нулей? Будет ли это, во всяком случае, общество человеческое? В чем будет заключаться и откуда возьмется его достоинство, внутренняя ценность его существования, и какою силою оно будет держаться? Не ясно ли, что это печальная химера, столь же неосуществимая, сколь и нежелательная. И не такая ли же химера противоположный идеал себе-довлеющей личности? Отнимите у действительной человеческой личности все то, что так или иначе обусловлено ее связями с общественными или собирательными целыми, и вы получите животную особь с одною лишь чистою возможностью, или пустою формой человека, т. е. нечто в действительности вовсе не существующее. Те, кому приходилось спускаться в ад или подниматься на небеса, и там не нашли одинокой личности, а видели только общественные группы и круги.

Общественность не есть привходящее условие личной жизни, а заключается в самом определении личности, которая по существу своему есть сила разумно-познающая и нравственно-действующая, а и то и другое возможно только в образе бытия общественного. Разумное познание со стороны формальной обусловлено общими понятиями, выражающими единство смысла в неуловимой множественности явлений; но действительная и объективная общность (общий смысл) понятий обнаруживается в словесном общении, без которого разумная деятельность, задержанная и лишенная осуществления, естественно атрофируется, а затем и самая способность разумения исчезает или переходит в состояние чистой возможности. Язык -- этот реальный разум -- не мог быть создан личностью одинокою, следовательно, личность одинокая не была бы существом словесным, не была бы человеком. Со стороны же материальной познание истины основано на опыте -- наследственном, собирательном и накопляющемся, опыт же единичного существа, безусловно изолированного, если бы даже оно могло существовать, был бы, очевидно, совершенно недостаточен для познания истины. Что касается до нравственного определения личности, то хотя сама идея добра или нравственной оценки и не есть только следствие социальных отношений, как думают многие, однако слишком очевидно, что осуществление этой идеи или действительное развитие человеческой нравственности возможно для лица только в общественной среде через взаимодействие с нею. И в этом главном отношении общество есть не что иное, как объективно осуществляемое содержание личности.

Вместо неразрешимого противоречия двух исключающих друг друга начал, двух отвлеченных измов мы находим в действительности два соотносительных и логически и исторически взаимно друг друга предполагающих и требующих термина. По существенному своему значению общество не есть внешний предел личности, а ее внутреннее восполнение, и относительно множественности единичных лиц общество не есть их арифметическая сумма или механический агрегат, а нераздельная целость общей жизни, отчасти уже осуществленной в прошедшем и сохраняемой чрез пребывающее общественное предание, отчасти осуществляемой в настоящем посредством общественных служений и, наконец, предваряющей в лучшем сознании общественного идеала свое будущее совершенное осуществление.

Этим трем основным и пребывающим моментам лично-общественной жизни -- религиозному, политическому и пророческому -- соответствуют в целом ходе исторического развития три последовательно выступающие, главные конкретные ступени человеческого сознания и жизненного строя, а именно: 1) родовая, принадлежащая прошедшему, хотя и сохраняемая в видоизмененной форме семьи, затем 2) национально-государственный строй, господствующий в настоящем, и, наконец, 3) всемирное общение жизни как идеал будущего.

На всех этих ступенях общество по своему существенному содержанию есть нравственное восполнение или осуществление личности в данном жизненном круге; лишь объем этого круга не одинаков: на первой ступени он ограничивается для каждого своим родом, на второй -- своим отечеством, а лишь на третьей личность человеческая, достигшая ясного сознания своей внутренней бесконечности, стремится соответственным образом осуществить ее в совершенном обществе с упразднением уже всяких ограничений не по содержанию только, но и по объему жизненного взаимодействия.

Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ

Вот одно рассуждение одного самоубийцы от скуки, разумеется, материалиста.

«…В самом деле: какое право имела эта природа производить меня на свет, вследствие каких-то там своих вечных законов? Я создан с сознанием и эту природу сознал: какое право она имела производить меня, без моей воли на то сознающего? Сознающего, стало быть, страдающего, но я не хочу страдать — ибо для чего бы я согласился страдать? Природа, чрез сознание мое, возвещает мне о какой-то гармонии в целом. Человеческое сознание наделало из этого возвещения религий. Она говорит мне, что я, -- хоть и знаю вполне, что в «гармонии целого» участвовать не могу и никогда не буду, да и не пойму ее вовсе, что она такое значит, -- но что я все-таки должен подчиниться этому возвещению, должен смириться, принять страдание в виду гармонии в целом и согласиться жить. Но если выбирать сознательно, то уж, разумеется, я скорее пожелаю быть счастливым лишь в то мгновение, пока я существую, а до целого и его гармонии мне ровно нет никакого дела после того, как я уничтожусь — остается ли это целое с гармонией на свете после меня или уничтожится сейчас же вместе со мною. И для чего бы я должен был так заботиться о его сохранении после меня -- вот вопрос?

Пусть уж лучше я был бы создан как все животные, т. е. живущим, но не сознающим себя разумно; сознание же мое есть именно не гармония, а, напротив, дисгармония, потому что я с ним несчастлив. Посмотрите, кто счастлив на свете и какие люди соглашаются жить? Как раз те, которые похожи на животных и ближе подходят под их тип по малому развитию их сознания. Они соглашаются жить охотно, но именно под условием жить как животные, то есть есть, пить, спать, устраивать гнездо и выводить детей. Есть, пить и спать, по-человеческому,-- значит наживаться и грабить, а устраивать гнездо -- значит по преимуществу грабить. Возразят мне, пожалуй, что можно устроиться и устроить гнездо на основаниях разумных, на научно верных социальных началах, а не грабежом, как было доныне. Пусть, а я спрошу: для чего? Для чего устраиваться и употреблять столько стараний устроиться в обществе людей правильно, разумно и нравственно -- праведно? На это уж, конечно, никто не сможет мне дать ответа. Все, что мне могли бы ответить, это: «чтоб получить наслаждение». Да, если б я был цветок или корова, я бы и получил наслаждение. Но, задавая, как теперь, себе беспрерывно вопросы, я не могу быть счастлив, даже и при самом высшем и непосредственном счастьи любви к ближнему и любви ко мне человечества, ибо знаю, что завтра же все это будет уничтожено: и я, и все счастье это, и вся любовь, и все человечество -- обратимся в ничто, в прежний хаос. А под таким условием я ни за что не могу принять никакого счастья,-- не от нежелания согласиться принять его, не от упрямства какого из-за принципа, а просто потому, что я не буду и не могу быть счастлив под условием грозящего завтра нуля. Это -- чувство, это непосредственное чувство, и я не могу побороть его. Ну, пусть бы я умер, а только человечество оставалось бы вместо меня вечно, тогда, может быть, и все же был бы утешен. Но ведь планета наша не вечна и человечеству срок -- такой же миг, как и мне. И как бы разумно, радостно, праведно и свято ни устроилось на земле человечество,-- все это тоже приравняется завтра к тому же нулю. И хоть это почему-то там и необходимо, по каким-то там всесильным, вечным и мертвым законам природы, но поверьте, что в этой мысли заключается какое-то глубочайшее неуважение к человечеству, глубоко мне оскорбительное, и тем более невыносимое, что тут нет никого виноватого.

И, наконец, если бы предположить эту сказку об устроенном, наконец-то, на земле человеке на разумных и научных основаниях возможною и поверить ей, поверить грядущему, наконец-то, счастью людей, то уж одна мысль о том, что природе необходимо было, по каким-то там косным законам ее, истязать человека тысячелетия, прежде чем довести его до этого счастья, одна мысль об этом уже невыносимо возмутительна. Теперь прибавьте к тому, что той же природе, допустившей человека, наконец-то, до счастья, почему-то необходимо обратить все это завтра в нуль,

несмотря на все страдание, которым заплатило человечество за это счастье, и, главное, нисколько не скрывая этого от меня и моего сознанья, как скрыла она от коровы,-- то невольно приходит в голову одна чрезвычайно забавная, но невыносимо грустная мысль: «ну, что, если человек был пущен на землю в виде какой-то наглой пробы, чтоб только посмотреть: уживется ли подобное существо на земле или нет?» Грусть этой мысли, главное -- в том, что опять-таки нет виноватого, никто пробы не делал, некого проклясть, а просто все произошло по мертвым законам природы, мне совсем непонятным, с которыми сознанию моему никак нельзя согласиться. ЕRGO (Следовательно. -- Сост.):

Так как на вопросы мои о счастье я через мое же сознание получаю от природы лишь ответ, что могу быть счастлив не иначе, как в гармонии целого, которой я не понимаю и, очевидно для меня, и понять никогда не в силах;

Так как природа не только не признает за мной права спрашивать у нее отчета, но даже и не отвечает мне вовсе -- и не потому, что не хочет, а потому, что и не может ответить;

Так как я убедился, что природа, чтоб отвечать мне на мои вопросы, предназначила мне (бессознательно) меня же самого и отвечает мне моим же сознанием (потому что я сам это все говорю себе);

Так как, наконец, при таком порядке, я принимаю на себя в одно и то же время роль истца и ответчика, подсудимого и судьи, и нахожу эту комедию, со стороны природы, совершенно глупою, а переносить эту комедию, с моей стороны, считаю даже унизительным;

То, в моем несомненном качестве истца и ответчика, судьи и подсудимого, я присуждаю эту природу, которая так бесцеремонно и нагло произвела меня на страдание -- вместе со мною к уничтожению… А так как природу я истребить не могу, то истребляю себя одного, единственно от скуки сносить тиранию, в которой нет виноватого".

N. N.

Статья моя «Приговор» касается основной и самой высшей идеи человеческого бытия -- необходимости и неизбежности убеждения в бессмертии души человеческой. Подкладка этой исповеди погибающего «от логического самоубийства» человека -это необходимость тут же, сейчас же вывода: что без веры в свою душу и в ее бессмертие бытие человека неестественно, немыслимо и невыносимо. <… >

Без высшей идеи не может существовать ни человек, ни нация. А высшая идея на земле лишь одна и именно -- идея о бессмертии души человеческой, ибо все остальные «высшие» идеи жизни, которыми может быть жив человек, лишь из одной ее вытекают. <… >

… Самоубийство, при потере идеи о бессмертии, становится совершенною и неизбежною даже необходимостью для всякого человека, чуть-чуть поднявшегося в своем развитии над скотами. Напротив, бессмертие, обещая вечную жизнь, тем крепче связывает человека с землей. Тут, казалось бы, даже противоречие: если жизни так много, т. е. кроме земной и бессмертная, то для чего бы так дорожить земною-то жизнью? А выходит именно напротив, ибо только с верой в свое бессмертие человек постигает всю разумную цель свою на земле. Без убеждения же в своем бессмертии связи человека с землей порываются, становятся тоньше, гнилее, а потеря высшего смысла жизни (ощущаемая хотя бы лишь в виде самой бессознательной тоски) несомненно ведет за собою самоубийство. Отсюда обратно и нравоучение моей <… > статьи: «Если убеждение в бессмертии так необходимо для бытия человеческого, то, стало быть, оно и есть нормальное состояние человечества, а коли так, то и самое бессмертие души человеческой существует несомненно».

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. -- М., 1895. -- Т. 10. -- Ч. 1: Дневник писателя за 1876 г. -- С. 349--352, 422--426.

Л. Н. ТОЛСТОЙ

ИСПОВЕДЬ

… Пять лет тому назад со мною стало случаться что-то очень странное: на меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в уныние. Но это проходило, и я продолжал жить по-прежнему. Потом эти минуты недоумения стали повторяться чаще и чаще и все в той же самой форме. Эти остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: Зачем? Ну, а потом? <… >

Душевное состояние это выражалось для меня так: жизнь моя есть какая-то кем-то сыгранная надо мной глупая и злая шутка. Несмотря на то, что я не признавал никакого «кого-то», который бы меня сотворил, эта форма представления, что кто-то надо мной подшутил зло и глупо, произведя меня на свет, была самая естественная мне форма представления. <… >

Но есть ли или нет этот кто-нибудь, который смеется надо мной, мне от этого не легче. Я не мог придать никакого разумного смысла ни одному поступку, ни всей моей жизни. Меня только удивляло то, как мог я не понимать этого в самом начале. Все это так давно всем известно. Не нынче-завтра придут болезни, смерть (и приходили уже) на любимых людей, на меня, и ничего не останется, кроме смрада и червей. Дела мои, какие бы они ни были, все забудутся -- раньше, позднее, да и меня не будет. Так из чего же хлопотать? Как может человек не видеть этого и жить -- вот что удивительно! Можно жить только, покуда пьян жизнью; а как протрезвишься, то нельзя не видеть, что все это -- только обман, и глупый обман! Вот именно, что ничего даже нет смешного и остроумного, а просто -- жестоко и глупо.

Давно уже рассказана восточная басня про путника, застигнутого в степи разъяренным зверем. Спасаясь от зверя, путник вскакивает в безводный колодезь, но на дне колодца он видит Дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать его. И несчастный, не смея вылезть, чтобы не погибнуть от разъяренного зверя, не смея и спрыгнуть на дно колодца, чтобы не быть пожранным Драконом, ухватывается за ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится на нем. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет отдаться погибели, с обеих сторон ждущей его; но он все держится, и пока он держится, он оглядывается и видит, что две мыши, одна черная, другая белая, равномерно обходя стволину куста, на котором он висит, подтачивают ее. Вот-вот сам собой обломится и оборвется куст, и он упадет в пасть дракону. Путник видит это и знает, что он неминуемо погибнет; но пока он висит, он ищет вокруг себя и находит на листьях куста капли меда, достает их языком и лижет их. Так и я держусь за ветки жизни, зная, что неминуемо ждет дракон смерти, готовый растерзать меня, и я не могу понять, зачем я попал на это мучение. И я пытаюсь сосать тот мед, который прежде утешал меня; но этот мед уже не радует меня, а белая и черная мышь -- день и ночь -- подтачивают ветку, за которую я держусь. Я ясно вижу дракона, и мед уже не сладок мне. Я вижу одно -- неизбежного дракона и мышей,-- и не могу отвратить от них взор. И это не басня, а это истинная, неоспоримая и всякому понятная правда.

Прежний обман радостей жизни, заглушавший ужас дракона, уже не обманывает меня. Сколько ни говори мне: ты не можешь понять смысла жизни, не думай, живи,-- я не могу делать этого, потому что слишком долго делал это прежде. Теперь я не могу не видеть дня и ночи, бегущих и ведущих меня к смерти. Я вижу это одно, потому что это одно -- истина. Остальное все -- ложь. <-. >

Вопрос мой <… > был самый простой вопрос, лежащий в душе каждого человека, от глупого ребенка до мудрейшего старца,-- тот вопрос, без которого жизнь невозможна, как я и испытал это на деле. Вопрос состоит в том: «Что выйдет из того, что я делаю нынче, что буду делать завтра,-- что выйдет из всей моей жизни?»

Иначе выраженный, вопрос будет такой: «Зачем мне жить, зачем чего-нибудь желать, зачем что-нибудь делать?» Еще иначе выразить вопрос можно так: «Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью?» <… >

Теперь я вижу, что если я не убил себя, то причиной тому было смутное сознание несправедливости моих мыслей. Как ни убедителен и несомненен казался мне ход моей мысли и мыслей мудрых, приведших нас к признанию бессмыслицы жизни, во мне оставалось неясное сомнение в истинности исходной точки моего рассуждения. <… >

Рассуждение о суете жизни не так хитро, и его делают давно и все самые простые люди, а жили и живут. Что ж, они-то все живут и никогда и не думают сомневаться в разумности жизни? <… >

… Тогда я только чувствовал, что, как ни логически неизбежны были мои, подтверждаемые величайшими мыслителями, выводы о тщете жизни, в них было что-то неладно. В самом ли рассуждении, в постановке ли вопроса, я не знал; я чувствовал только, что убедительность разумная была совершенная, но что ее было мало. <… >

…Я чуял, что если я хочу жить и понимать смысл жизни, то искать этого смысла жизни мне надо не у тех, которые потеряли смысл жизни и хотят убить себя, а у тех миллиардов отживших и живых людей, которые делают жизнь и на себе несут свою и нашу жизнь. И я оглянулся на огромные массы отживших и живущих простых, не ученых и не богатых людей и увидал совершенно другое. Я увидал, что все эти миллиарды живших и живущих людей, все, за редкими исключениями, не подходят к моему делению, что признать их не понимающими вопроса я не могу, потому что они сами ставят его и с необыкновенной ясностью отвечают на него. Признать их эпикурейцами тоже не могу, потому что жизнь их слагается больше из лишений и страданий, чем наслаждений; признать же их неразумно доживающими бессмысленную жизнь могу еще меньше, так как всякий акт их жизни и самая смерть объясняются ими. Убивать же себя они считают величайшим злом. Оказывалось, что у всего человечества есть какое-то не признаваемое и презираемое мною знание смысла жизни. Выходило то, что знание разумное не дает смысла жизни, исключает жизнь; смысл же, придаваемый жизни миллиардами людей, всем человечеством, зиждется на каком-то презренном, ложном знании.

Разумное знание в лице ученых и мудрых отрицает смысл жизни, а огромные массы людей, все человечество -- признают этот смысл в неразумном знании.

Выходило противоречие, из которого было только два выхода: или то, что я называл разумным, не было так разумно, как я думал; или то, что мне казалось неразумно, не было так неразумно, как я думал. И я стал проверять ход рассуждений моего разумного знания.

Проверяя ход рассуждений разумного знания, я нашел его совершенно правильным. Вывод о том, что жизнь есть ничто, был неизбежен; но я увидал ошибку. Ошибка была в том, что я мыслил несоответственно поставленному мною вопросу. <… > Я спрашивал: какое вневременное, внепричинное, внепространственное значение моей жизни? А отвечал я на вопрос: какое временное, причинное и пространственное значение моей жизни? Вышло то, что после долгого труда мысли я ответил: никакого. <… >

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой