Первая мировая война в художественном восприятии ее современников

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Литературоведение


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

УДК 82. 091
Б. В. Аверин*
ПЕРВАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ВОСПРИЯТИИ ЕЕ СОВРЕМЕННИКОВ1
Статья посвящена художественному отражению Первой Мировой войны в русской литературе 1914−1917 гг. Показано, что взятая в совокупности литература военных лет охватывает едва ли не все стороны русской реальности того времени. Но эта картина неизбежно оказывается мозаичной. У тех, кто погружен в гущу событий, еще нет возможности охватить их общим взглядом, требующим хотя бы минимальной исторической дистанции. Лишь суммируя все мыслимые точки зрения и анализируя природу их внутренней соотнесенности, можно достигнуть первого приближения к объективной картине. Изнутри самого исторического процесса стоящие за ним силы могут восприниматься или как символические, как, скажем у Вяч. Иванова в его «Легионе и Соборности», или как неизбежный результат тех фундаментальных решений, которые принимала цивилизация на пути своего исторического развития.
Ключевые слова: Первая мировая война, Имперская война, художественное восприятие, исторический процесс, В. Иванов.
B. V. Averin
The First World War in the artistic perception of its contemporaries
The article is dedicated to the artistic perception of the Imperial War (the First World War) in Russian Literature of 1914−1917. It is shown that taken in its totality the literature of that period covers almost all sides of contemporary Russian reality. But this picture is inevitably mosaic. For the one participating in the historical process the lack of distance makes its impossible to see the whole picture. Only by summarizing multiple points of view and analyzing the nature of their inner correlations a pale glimpse of such a whole picture can be obtained. From the inside of the historical process the forces standing behind it can be
* Аверин Борис Валентинович — доктор филологических наук, профессор кафедры истории русской литературы филологического факультета Санкт-Петербургского государственного университета, virolainen@mail. ru.
1 Статья выполнена при финансовой поддержке РГНФ в рамках проекта № 13−04−177а «Историческая память о & quot-Великой войне& quot- 1914−1918 гг. в русской словесности, художественной и духовной культуре».
178
Вестник Русской христианской гуманитарной академии. 2015. Том 16. Выпуск 1
recognized either in a symbolical way as in V. Ivanov'-s article «The legion and the collegial-ity» or as an inevitable result of the existential choices civilazation has made in its progress.
Keywords: The First World War, Imperial War, artistic perception, historical process, V. Ivanov
Стихи и проза военных лет дают масштабную, но калейдоскопическую картину, составленную из фрагментов военной жизни, причем из фрагментов, поданных под разными углами зрения. Плач по жертвам и славословие героев, патриотические призывы и мрачные предчувствия, карикатуры на врагов и стремление увидеть в противнике человека, страх и отвага, сострадание и отвращение — таков спектр настроений и эмоций, отразившихся в литературе. Не менее разнообразна стилистика, особенно в поэзии, где на одном полюсе мы находим попытку возродить на новых основаниях одический жанр (Мандельштам), на другом — лубок. Официальная идеология то уходит далеко в тень, то подчиняет себе поэзию, и крупные поэты начинают писать патриотические стихи такого низкого литературного уровня, что стесняются потом включать их в свои сборники. Поэтизация славянства может опровергаться стихами, в которых вопреки происходящему утверждается родство России и Германии (Цветаева). Рядом с произведениями классической лирики появляются басни, песни, агитационные вирши, рядом с серьезными интонациями — ирония, восходящая к Козьме Пруткову (Б. Бабаджан, писавший под псевдонимом Клементий Бутковский).
Проза в жанровом отношении не так пестра, как поэзия, в ней доминируют очерковые формы. С одной стороны, документальность проникает в рассказ, тесня вымысел, с другой стороны, походные записки, дневник, письма начинают претендовать на роль художественного высказывания. Обе тенденции понятны: правда о войне становится главной ценностью, перед которой тускнеют все остальные. Разнообразие прозы военных лет определяется ее тематикой. Взятая в совокупности, она описывает, пожалуй, все пространство военной жизни: фронт глазами рядовых и офицеров, героев и трусов, полевые госпитали и расположенные в тылу лазареты… Фигура медсестры выдвигается на первый план, в ней соединяются черты вечной женственности и подвижничества, которые обнаруживаются в простой, невежественной, а то и вовсе легкомысленной женщине. Другой повторяющийся женский образ — девушки, отправившейся на фронт под видом воина — явно романтизирован. Истоки его можно обнаружить в XIX и едва ли не в XVIII в. Авторов привлекает даже не столько легендарный образ кавалерист-девицы Надежды Дуровой, сколько возможности любовного сюжета, испробованного еще Пушкиным в период его лицейского ученичества (стихотворение «Кольна», в котором сюжет, заимствованный из сурового Оссиана, разрешается французской галантной сценой). Но такого рода «литературность» сюжетных ходов остается редким явлением в военной прозе. С образом нежной девы, скрытой военным облачением, контрастирует еще один, также типовой женский образ — старухи, чаще всего необразованной крестьянки, внешне подчеркнуто непривлекательной, не способной понять не только общий смысл происходящего, но иногда даже смысл письма, в котором сообщается, что ее сын, единственный кормилец, убит.
Может быть, это один из самых страшных образов жертв войны, вовлеченных в нее помимо собственной воли и лишенных самой последней возможности — осознать собственную обреченность.
Картины тыловой жизни представлены в военной прозе 1914−1917 гг. не менее разнообразно, чем эпизоды жизни фронтовой. Город и деревня, интеллигенция и крестьянство, дети и люди искусства, потеря близких и ужас (а иногда равнодушие) при их отправке на фронт, голод в глубинке и фрагменты развеселой столичной жизни — все это попадает в художественную прозу и предстает в самых разных ракурсах: то как обличение, то как сострадание, то как сухой документ. Позиции писателей определяются не только их отношением к политике или действиям правительства и военного командования. Еще важнее то, чему свидетелем каждый из них становится. Ушедшие на фронт видят войну иначе, чем оставшиеся в тылу. То, что воспринимается как героизм первыми, для последних может выглядеть как зверство. Особое место занимают писатели, ставшие военными корреспондентами. Это люди тыла, которым постепенно открывается картина военных действий и все их последствия. Так же, как ушедшие в армию, они описывают фронтовые будни, фронтовой быт — и жизнь прифронтовой линии, вернее, то, как разрушается, уходит жизнь из тех мест, к которым приблизилась война. Они иногда рискуют собственной жизнью, но лишены того опыта, который есть у военных, — опыта убивать, ставшего нормой.
Итак, если взять литературу военных лет в ее совокупности, окажется, что она охватывает едва ли не все стороны русской реальности того времени. Но эта картина — подчеркну еще раз — мозаична. У тех, кто погружен в гущу событий, еще нет возможности охватить их общим взглядом, требующим хотя бы минимальной исторической дистанции. Насколько меняется взгляд, когда эта дистанция возникает, видно по творчеству А. Н. Толстого.
К началу войны Толстому 32 года, и он уже очень богат жизненными впечатлениями. Он хорошо знает быт провинции, крестьянства, поместного дворянства, мещан, провинциальной интеллигенции, а также интеллигенции столичной, он знаком с большинством известных писателей. Кроме того, он уже испробовал свои силы в поэзии и завоевал признание как прозаик. Одним из первых Толстой начал писать о войне. В рассказе «Обыкновенный человек» (1914) возникают разрозненные зарисовки: обрывки разговоров, быт солдат и офицеров, вид разрушенных городов и деревень, лирические пейзажи, ненависть, грязь и вонь — и вместе с тем выражено ощущение какого-то смысла происходящего, смысла, который еле брезжит. Раненый офицер Демьянов лежит на спине
посреди мирового покоя, величественной, огненной тишины, и звезды близки ему, как трава. И точно сердце его охватило все, что видят глаза, и все, чего жаждет душа, и все это в нем, и потому такой покой. Затем он стал думать, все ли в жизни торжественно, все ли хорошо. Ему опять припомнились и лица, и вещи, о которых он думал. И все, что припомнил, показалось прекрасным, будто лица и вещи осветились и стали страшно значительными. «Вернусь и объясню им это, и все они станут жить по-иному», — подумал он и опять взглянул на звезды. Над его головой ясно горело, точно жемчужное, созвездие. «Ну, да это тоже просто и понятно, — подумал он. — Нет смерти, — только радость» [6, с. 168].
Литературный прообраз эпизода вполне очевиден — прозрение раненого князя Андрея в «Войне и мире». Но в эпопее Льва Толстого это событие вплетено в широкий контекст, соотнесено с честолюбивыми замыслами и планами Болконского, с жизненными путями других героев, с судьбой отдельного человека на фоне судьбы всеобщей. У Алексея Толстого эпизод остается фрагментом, рассказ не случайно оборван в тот момент, когда еще неизвестно, останется ли Демьянов жить или он обречен смерти. Целое остается неведомым.
Другой рассказ Толстого — «Рассказ проезжего человека» — написан в 1917 г., когда уже ясно, что война проиграна, когда уже можно подводить хотя бы предварительные итоги. Они оказываются противоречивыми. Комичный «газетный писатель» произносит взволнованную речь, которая начинается словами: «Самое скверное то, господа, что вся эта мировая потасовка, с пятью миллионами убитых, — ни к чему! & lt-… >- какая цель во всем этом миро-трясении?» Однако отказываясь признавать цель, он тут же находит ей имя: «Имя нашему времени — возмездие». Но и это определение опровергается как заезженное: «Скуууучно… — завыл ветер в печной трубе», а проезжий штабс-капитан заявляет «спокойно, не без твердости в суровом и низком голосе: & quot-Извините, пожалуйста, не знаю вашего имени-отчества, вы говорите ерунду& quot-«. Он рассказывает свою историю и заканчивает ее утверждением, что «рождается новая Россия, невидимая, единая и белая, как Китеж выходит с озерного дна.». Приберегая эти слова к финалу рассказа, Толстой как будто консолидируется с ними. Но новая Россия не случайно названа невидимой, а ветер, который снова врывается в повествование, кажется автору «вольным, гулким, таинственным ветром истории, шумящим во всех снастях» [7, с. 664, 671]. Ключевое здесь слово — таинственный. В рассказе обозначена разноголосица мнений и невидимая, таинственная сущность происходящего, которое предъявляется только отдельными своими гранями.
Рассказы 1914−1917 гг. в большинстве своем не вошли в классический фонд русской литературы и были забыты читателями. Но общая картина, совокупно ими составленная, вполне узнаваема — по произведению того же Алексея Толстого, написанному уже после войны. Речь идет о романе «Хождение по мукам». Эпический жанр вместил и объединил в себе практически все то, что было фрагментами представлено в прозе военных лет: военный и тыловой быт, Москва, Петербург, провинция, мнение высшего чиновничества, деятельность журналистов, отношение к войне простого солдата и крестьянина, жизнь интеллигентской элиты, женское и мужское переживание войны, предчувствие катастрофы, кровавые жертвы, искренняя боль за то, что происходит на фронте, и безудержное веселье, желание не замечать происходящее. В романе Толстого бросается в глаза сатирическое изображение многих сторон военной жизни, иные из которых не могли быть описаны, пока писатель жил в России и подчинялся условиям военной цензуры (например, эпизод в кабинете редактора либеральной газеты, который намерен «честно и открыто» «подать руку» правительству, не собираясь при этом ни на шаг не отступить от оппозиционных настроений [5, с. 323−324]). Начав печатать роман в эмиграции, не стесненный цензурными рамками, Толстой мог свободно писать уже обо всем. Но его сатира коснулась не только тех тем, которые
еще недавно были запретными. Изображение культурной элиты — поэтов, прозаиков, философов, членов политических партий разного толка — дает широкую картину того, что в самой сжатой форме было выражено в рассказе Бунина «Старуха» (1916):
…а в далекой столице шло истинно разливанное море веселия: в богатых ресторанах притворялись богатые гости, делая вид, что им очень нравится пить из кувшинов ханжу с апельсинами и платить за каждый такой кувшин семьдесят пять рублей- в подвальных кабаках, называемых кабаре, нюхали кокаин и порою, ради вящей популярности, чем попадя били друг друга по раскрашенным физиономиям молодые люди, притворявшиеся футуристами, то есть людьми будущего- в одной аудитории притворялся поэтом лакей, певший свои стихи о лифтах, графинях, автомобилях и ананасах- в одном театре лез куда-то вверх по картонным гранитам некто с совершенно голым черепом, настойчиво у кого-то требовавший отворить ему какие-то врата- в другом выезжал на сцену, верхом на старой белой лошади, гремевшей по полу копытами, и, прикладывая руку к бумажным латам, целых пятнадцать минут пел за две тысячи рублей великий мастер притворяться старинными русскими князьями, меж тем как пятьсот мужчин с зеркальными лысинами пристально глядели в бинокли на женский хор, громким пением провожавший этого князя в поход, и столько же нарядных дам ели в ложах шоколадные конфеты- в третьем старики и старухи, больные тучностью, кричали и топали друг на друга ногами, притворяясь давным-давно умершими замоскворецкими купцами и купчихами- в четвертом худые девицы и юноши, раздевшись донага и увенчав себя стеклянными виноградными гроздьями, яростно гонялись друг за другом, притворяясь какими-то сатирами и нимфами. [1, с. 414−415]
Приведенная параллель к «Хождению по мукам» — всего лишь одна из множества. Почти все темы, так или иначе затрагивавшиеся в отдельных произведениях, оказались включены в роман, составив объемное эпическое повествование. Многие из этих тем, хотя и не в такой полноте, как у Толстого, представлены в другом эпическом произведении, обращенном к событиям Первой мировой войны, — в «Тихом Доне», связь которого с малыми формами прозы военных лет также вполне очевидна. Но надо заметить и то, что малые прозаические жанры военной прозы нередко сами уже содержали потенциал эпического развертывания. Таков, в частности, процитированный рассказ Бунина: изображение «глупой уездной старухи» вдвинуто в самую широкую раму, вместившую в себя и столичную жизнь, и множество персонажей — не только хозяина с хозяйкой, которым служит старуха, но и уездного учителя, и баб, стариков, детей и овец, укладывавшихся спать «в непроглядных полях, по смрадным избам», и скованного Прометея, и греков, которые две с половиной тысячи лет тому назад «наголову разбили однажды войско персидского царя при помощи богини Афины-Паллады», и бредущего к дальнему фонарю оборванного караульщика, «все сыновья которого, четыре молодых мужика, уже давно были убиты из пулеметов немцами» [1, с. 412, 414]. Многие авторы, в военные годы писавшие о фронте и тыле, вероятно, чувствовали, что их зарисовки, иногда обращенные на самые незначительные предметы, вроде недалекой старухи, плачущей, утираясь подолом, служат деталями некой общей грандиозной картины — и действительно: собранные вместе, они складываются
в мощный военный эпос. У каждого автора — свой взгляд на войну, своя тематика, свои излюбленные жанры, но эта жанровая и тематическая пестрота, это множество точек зрения в своей совокупности тоже соответствуют законам многоголосого эпоса, вбирающего в себя разнообразные жанровые и смысловые оттенки.
Еще одна тема, которой необходимо коснуться, связана с самосознанием русской интеллигенции. В нашем восприятии культуры Серебряного века произошла невольная аберрация. В 1914—1917 гг. символистами, акмеистами, футуристами был создан целый ряд шедевров. При их восприятии и изучении мы очень редко учитываем, что писались они во время войны, война служит для нас каким-то отдаленным и не слишком актуальным фоном. В этом отношении мы чем-то напоминаем едва ли не тех столичных жителей военных лет, которые стремились жить так, словно военные события их не касаются. Подобный взгляд на все созданное в период Первой мировой войны совершенно несправедлив по отношению к творцам Серебряного века, среди которых практически не было тех, кто не откликнулся на потрясшее мир событие.
Не сразу бросается в глаза то обстоятельство, что многие писавшие о войне уже в те годы стремились понять не только политическую, бытовую или культурную, но также и более глубокую, метафизическую природу всемирной битвы. Вопрос, вставший перед ее современниками, звучал примерно так, как его сформулировал А. Н. Толстой:
. .в сердце каждого было смутно и тревожно. Каким образом прочный европейский мир в двадцать четыре часа взлетел на воздух, и почему гуманная европейская цивилизация & lt-… >- оказалась обманом, просто — отводом глаз (уже, кажется, выдумали и книгопечатание, и электричество, и даже радий, а настал час, — и под фраком и цилиндром объявился все тот же звероподобный человечище с дубиной) [8, с. 10].
Необходимость ответить на этот вопрос встала перед сознанием многих русских писателей, и голоса тех, кто смог высказаться на эту тему, прозвучали в печати, вплетаясь в общий нестройный хор.
В 1916 г. в газете «Утро России» вышла статья Вячеслава Иванова «Легион и Соборность». Понятия, вынесенные в ее заглавие, сегодня естественно воспринимаются в контексте других построений религиозно-мистической философии Иванова. Однако на деле статья эта посвящена именно шешдшей войне. В самом начале статьи Иванов пишет: «Опыт войны убедил нас, что организация — условие победы- и здоровое самоутверждение наших общественных сил стало, последовательно, борьбою за организацию» [3, с. 254]. Для Иванова существенно, что идея организации как принципа соединения разнородных элементов в общую систему может обладать различной природой. Германскую идею иерархии и порядка, где каждый надрывается «в напряженной работе, подчиняясь, как части одной машины, количественному и качественному распределению национального труда», он признает купленной немыслимо дорогой ценой — «внутренним, полубессознательным отказом от свободы и обезличением личности». Подобный принцип устройства человеческого общества — «антропологически новый факт в эволюции вида Homo Sapiens,
биологический рецидив животного коллектива в человечестве, воскресшее сознание муравейника» [3, с. 255]. Природу этого явления Иванов связывает с тем, как самим человеком воспринимается сокровенная природа его «я». И война как феномен метафизического порядка оказывается, по Иванову, прямым следствием того пути, по которому развивалась человеческая личность в своих отношениях с самою собой, с миром и Богом. Обращенность личности только к себе самой, низкое желание сберечь свою душу лишает человека единственной подлинной реальности — любви к другому. Индивидуалистическому самосознанию, торжеством которого становиться, по мнению Иванова, германская идея вселенской организации, противопоставлен идеал «личности в Боге самоопределяющейся и & quot-в Бога богатеющей& quot-» [3, с. 257], личности, которая обретает подлинность своего бытия через веру в бытие другого, через любовь к другому, через свою способность произнести обращенные к другому слова «Ты Еси». Война предстает как поле и одновременно как результат столкновения этих двух метафизических принципов человеческого самосознания. Один из них состоит в обращенности индивидуума на самое себя — совокупность таких индивидуумов собирается в коллектив только в образе муравейника-легиона. Другой предполагает обращенность личности не к себе, а к Богу и способность ее через любовь к другому составить часть общего соборного здания человеческого духа. В соборности Иванов видит «такое соединение, где соединяющиеся личности достигают совершенного раскрытия и определения своей единственной, неповторимой и самобытной сущности, своей целокупной творческой свободы» [3, с. 260]. В этом построении безусловно узнаваемы черты философии Владимира Соловьева, который учил, что «критерий достойного или идеального бытия вообще есть наибольшая самостоятельность частей при наибольшем единстве целого» [4, с. 362]. Другой прообраз противопоставления легиона и соборности — цитируемое Ивановым Августиново противоположение двух градов: «Создали две любви два града: любовь к себе до презрения к Богу — Град Земной- любовь к Богу до презрения к себе — Град Небесный» [3, с. 258]. Мировая война для Иванова — проявление вечной войны двух законов, двух типов любви. И истинное поле битвы, вспоминая слова Мити Карамазова, — сердца людей.
Иванов вовсе не был одинок в своих размышлениях о войне. 29 марта 1917 г. М. О. Гершензон прочел публичную лекцию, близкую по духу к высказыванию Вячеслава Иванова. Если Иванова интересовали принципы «организации» человеческого общества, то в центре рассуждений Гершензона оказались природа цивилизации как таковая и прогресс как один из принципов ее развития.
Гершензон говорил, что с древнейших времен усилия человечества были направлены не только на усовершенствование отношений с окружающим миром, но и на усмирение собственного мятежного духа. И если покорению внеположных человеку природных сил служила наука и движимый ею технический прогресс, то усмирению и гармонизации духа служили различного рода религиозные практики, также развивавшиеся и совершенствовавшиеся на протяжении многих веков. До некоторого момента именно религиозное самосознание служило регулятором отношений людей друг с другом, и кон-
кретный закон был лишь воплощением заповеди, которая и придавала ему значение и силу.
Переломным моментом в развитии европейской цивилизации, по мысли Гершензона, становится XVI в., когда отчетливые формы принимает совершенно новая форма исторического самосознания, он называет ее «религией прогресса».
Позитивистская вера в абсолютную умопостигаемость мира, ставшая на три века главным принципом развития человеческого познания и самосознания, в отношении самой природы человеческого духа имела последствия катастрофические:
Она упразднила все другие верования, враждебные безоглядному творчеству, освободила человека от раскаяния за грех и от страха перед неведомым, она отбросила все начала и концы и убедила человека глядеть только на середину, которая ждет его творческого воздействия, чтобы получить жизнь и смысл [2, с. 236].
Закон занял место завета, психология стала на место религии, и это привело к тому, что внутри «огромного таинственного Божьего мира человечество замкнулось как бы в особый искусственно огороженный мирок» [2, с. 236]. Сама же природа мятежного человеческого духа осталась за рамками этой новой религии прогресса и неуклонно продолжала действовать, не сдерживаемая более ничем. И хотя прогресс обещал привести к непременному благоденствию и достижению идеала общественной организации, мятежная природа человеческого духа со всей тяжестью своего нераскаянного и даже не сознанного греха не могла рано или поздно не прорваться наружу, в форме ужасающего исторического события всемирного искупления ошибки, совершенной некогда человеческим разумом на путях своего развития.
Именно таким событием виделась Гершензону разразившаяся война. Причины ее были не социальными или политическими, но подлинно метафизическими, и притом не абстрактными, но ужасающе конкретными. Они объяснялись желанием каждого человека упрямо игнорировать природу собственного духа, считая ее подчиненной разуму, вместо того чтобы смиренно признать ее, пусть и невидимо, но властвующей над ним.
Для меня нет зрелища более поразительного, нежели связь между всемирно историческими событиями и переживаниями индивидуальной души. Я твердо знаю, я вижу ясно: эта война вызвана молекулярными движениями в миллионах отдельных сознаний. Каждая минута одинокого раздумья о своих личных нравственных ошибках, которому предается студент в своей комнате, каждое ощущение обиды и несправедливости в душе рабочего — суть слагаемое великого итога, который в урочный час неминуемо подведется — реформою, революцией, войною. От всякой отдельной души идут нити к маховому колесу истории, и только они своим совокупным натяжением двигают его. Здесь нет непризванных и нет праздных: каждый из нас, хочет он или не хочет, неизбежно участвует в коллективном творчестве [2, с. 247].
Предложенное Гершензоном понимание природы мировой войны, со всеми ее муками и ужасами, должно бы было позволить человечеству вынести из нее такой урок, который заставил бы его всем ходом своего будущего развития
искупить дерзновенную попытку разума объяснить собою все мироздание, по отношению к которому сам он является лишь одним из подобий.
Как бы ни назывался легион — именем организации, прогресса или как угодно иначе, он может быть окончательно побежден и преображен во вселенский собор человеческих душ, обращенных друг к другу и друг через друга к Богу, лишь будучи распознан и преображен каждым человеком в себе самом. Однако, как писал Вячеслав Иванов,
соборность — задание, а не данность- она никогда еще не осуществлялась на земле всецело и прочно, и ее так же нельзя найти здесь или там, как Бога. Но, как Дух, она дышит, где хочет, и все в добрых человеческих соединениях ежечасно животворит. Мы встречаем и узнаем ее с невольным безотчетным умилением и с ведомым каждому сердцу святым волнением, когда она мелькает перед нами, пусть лишь слабым и косвенным, но всегда живым и плавящим души лучом [3, с. 260].
ЛИТЕРАТУРА
1. Бунин И. А. Собр. соч.: В 9 т. — Т. 4. — М., 1966.
2. Гершензон М. О. Кризис современной культуры // Минувшее: Исторический альманах. — Вып. 11. — М.- СПб., 1992.
3. Иванов В. И. Легион и соборность // Иванов В. И. Собр. соч. — Т. 3. — Брюссель,
1979.
4. Соловьев В. С. Красота в природе // Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. 2-е изд. — Т. 2. — М., 1990.
5. Толстая Е. Комментарий к «Хождению по мукам» // Современные записки: Общественно-политический и литературный журнал: Репринтное комментированное издание. — Т. 2. — СПб., 2010.
6. Толстой А. Н. Полн. собр. соч. — Т. 3. — М., 1949.
7. Толстой А. Н. Полн. собр. соч. — Т. 4. — М., 1949.
8. Толстой А. Н. Хождение по мукам // Современные записки: Общественно-политический и литературный журнал: Репринтное комментированное издание. — Т. 2. — СПб., 2010.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой