Ранняя проза В. Набокова в контексте христианской философии искусства

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Литературоведение


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

технически и идеологически организованного мира. Поэтому литературу второй половины века делали не только художники нового поколения, но и прошедшие через войну (А. Солженицын, В. Астафьев, А. Тарковский). Важно одно: вместо дробной периодизации по десятилетиям, по историческим ситуациям предлагается более крупная, основанная на изменении кардинальных представлений о бытии и существовании человека в нем.
Судьба литературных течений показывает научную ложность разделения двух потоков русской литературы в XX веке: метрополии и диаспоры. Идеологически разделённые, они представляют существование разных версий реальности в русской культуре.
Первая эмиграция развивала открытия начала века, сделанные в России (как русский реализм, так и русский авангард), третья эмиграция лучшее создала на родине, до рокового 1974 года, открывшего период вынужденной эмиграции, да и созданные за пределами генетической культуры произведения вписываются, соотносятся с теми художественными системами, которые развивались в СССР. Будучи единой субкультурой внутри чужой культуры русская лите-
ратура эмиграции (особенно третьей волны) не представляет эстетического единства: в ней представлены и религиозный экзистенциализм, и социальный гротеск, и модернизм, и количественно весомый постмодернизм. По эстетическим критериям ближе окажутся писатели, разделенные социальными границами, чем эстетическими: Б. Можаев и А. Солженицын ближе, чем А. Битов и В. Белов, С. Довлатов и Е. Попов — ближе, чем В. Максимов и А. Синявский.
Обратим внимание и на историко-литературный факт — «на встречу» двух волн эмиграции. Пожалуй, лишь В. Набоков подал руку новому поколению в лице Саши Соколова, но это уже другой Набоков, поздний, в чьём творчестве проявились принципы постмодернистской поэтики, автор «Лолиты». В целом же первая эмиграция не приняла в писателях третьей эмиграции не только их «советскость», но и новую эстетику, так как сохраняла почти музейно эстетику начала века. Факт этот свидетельствует о верности выделения в литературном процессе XX в. двух периодов, что не противоречит тезису о единстве литературы XX в. как цикла литературного развития.
ЛИТЕРАТУРА И ПРИМЕЧАНИЯ
1. Вопросы литературы. 1987. № 9- 1996. № 3- 1997 № 2- 1998. № 1,2.
2. Знаменательно название работы В. Паперного «Культура Два» (М., НЛО, 1996), воскрешающее идею столь антипатичного автору В. Ленина
о двух культурах в одной национальной культуре.
3. Хайдеггер М. Время картины мира // Хайдеггер М. Феноменология. Герменевтика. Философия языка. М.: Гнозис, 1993.
Статья представлена кафедрой теории литературы и русской литературы XX века филологического факультета Томского государственного университета, поступила в научную редакцию 25 мая 1999 г.
УДК 82. 09
Е.В. Антошина
РАННЯЯ ПРОЗА В. НАБОКОВА В КОНТЕКСТЕ ХРИСТИАНСКОЙ ФИЛОСОФИИ ИСКУССТВА
Ранняя проза В. Набокова рассматривается в контексте христианской философии искусства, а также в контексте философии искусства, представленной статьями, А Белого и О. Мандельштама Набоков воспринимает произведения искусства как преображающее мир откровение. Читатель же (или герой) не способен воспринимать спасительную весть, содержащуюся в слове или тексте.
«…Он заполнял собою всю комнату, всю гостиницу, весь мир. Правое крыло согнулось, опираясь углом в зеркальный шкаф… Бурая шерсть на крыльях дымилась, отливала инеем. Оглушенный ударом, ангел опирался на ладони, как сфинкс», — так описывает появление невероятного небожителя герой рассказа В. Набокова «Удар крыла» (1923). В этом описании поражает нетрадиционный подход автора к изображению обитателя рая. Вообще описания ангелов в светской литературе встречаются сравнительно редко. О пушкинском ангеле (стих. «Ангел», 1827), например, можно сказать очень мало: «ангел нежный», сияющий «главою поникшею». Нежность и сияние «духа чистого» вызывают «жар невольный умиленья» у демона, т. е. Пушкина интересует прежде всего воздействие ангельской светлой печали, помогающей демону преодолеть презрение к миру и ненависть к небу, но не облик ангела. Для поэта образы ангела и демона символизируют состояния духа, поэтому изображения почти схематичны. Замечательно, что у Пушкина с человеком «общается» именно демон (если исключить шестикрылого серафима, который пересоздает пустынного странника в пророка), «злобный гений» из стихотворения 1823 г. Сюжет о взаимоотношениях ангела, демона и человека получает продолжение в лирике Лермонтова. Лермонтов создает образ ангела поющего, и эта деталь оказывается почти единственно новой. Зато в поэмах «Ангел смерти» и «Демон» представлены глубины демонической «психо-
логии». Демон Лермонтова похож на «вечер ясный: Ни день, ни ночь, — ни мрак, ни свет!» Демонов Пушкина и Лермонтова с героем рассказа Набокова объединяет одно и то же состояние духа («дух отрицанья, дух сомненья» — у Пушкина, «Печальный Демон, дух изгнанья» — у Лермонтова, «Библейский Бог. Газообразное позвоночное… Не верю» — у В. Набокова). Сюжет на-боковского рассказа напоминает сюжет поэмы «Демон»: ангел прилетает к соседке Керна по гостиничному номеру, в то время как сам он собирается застрелиться. В конце ангел ударом крыла убивает Изабель, летящую на лыжах с трамплина.
Главным элементом ангельской природы для Лермонтова и Пушкина является свет («блистающее чело», «венец из радужных лучей» у ангела-хранителя Тамары и т. д.). Ангел Набокова издает звуки, похожие на лай, а когда ему прищемили крыло — «вопль зверя, раздавленного колесом». Постоянно подчеркивается звериное начало в нем: «звериный запах», крылья покрыты «сырой пахучей шерстью», Керн предполагает, что ангел «живет на вершине, где ловит горных орлов и питается их мясом». Ангел вызывает отвращение и «тошный ужас», что передается через описание осязательных ощущений Керна: «холодные, липкие плечи», «бледные и бескостные ноги».
Герой рассказа находится в состоянии «экзистенциального отчаяния», он все потерял в земной жизни и стоит перед искушением самоубийства Однако, прежде чем решиться на это, он поднимается в горы (действие рассказа
происходит на горном курорте), чтобы убедиться в пустоте небес. Здесь Керн встречает своего искусителя, некоего Монфиори, который говорит о Боге, но скорее о Боге Ветхого Завета-«…Дело в том, что Он не один, много их, библейских богов… Сонмище… Из них мой любимый… «, «От чихания его показывается свет, глаза у него, как ресницы зари». С другой стороны, он хочет присутствовать при самоубийстве Керна. Можно предположить, что и ангел Набокова — ветхозаветный. Он неубедителен для Керна, поскольку не приносит вести, может быть, спасительной вопреки своему предназначению. Надежда героя рассказа Набокова на восстановление онтологического единства «твари» и «творца» рушится. Но для автора ситуация поиска такого единства не прекращается.
Упоминание о рассказе «Удар крыла» не случайно. Описанная в нем ситуация представляет собой вариант изобличения «неистинной» реальности и выхода из нее и является одной из ключевых для новейшей литературы.
«Недоверие» к реальности стало одним из моментов в становлении философии нового искусства. Замысел всеобщих эстетических преобразований нашел свое воплощение в практиках «стиля модерн», а складывался он постепенно в художественном опыте поэтов-символистов Франции, в «новой драме», в живописи, в музыке Скрябина и Вагнера, в философских трудах Бергсона и Ницше, Соловьева, Бердяева и др. Обобщенно и схематически программа «стиля модерн» сводится к идее «преображения реальности», поскольку только в мире искусства «создается (а не воссоздается, воплощается, отражается) истинная красота, прикосновение которой озаряет собой неэстетическое бытие» [1]. Творческая деятельность понимается как «художественная фантазия, уподобленная творящим силам природы», художник выступает в роли творца, преобразующего «материю» в эстетическую субстанцию, соединяющую духовное и вещное бытие. В поэзии и литературе «материей» является слово, язык.
На русской почве, в опыте поэтов-символистов и прежде всего в творчестве А. Блока идея эстетичекого преображения реальности в 1900-е гг. накладывается на почерпнутые из философии В. Соловьева идеи явления Софии. Художественным воплощением этого синтеза идей является, как известно, цикл «Стихов о Прекрасной Даме», парадоксальность которого К. Мочульский видел в том, что «в центре этого романа в стихах (…) стоит мистерия богоявления. Так же, как и В. Соловьев, Блок верит, что история кончена, что наступает Царство Духа и преображения мира» [2]. Однако мир Блока, создавшего в 1906 году пьесу «Балаганчик», несет отпечаток апокалиптических видений. Судьба Блока, таким образом, как и действие его пьесы, строится вокруг отсутствия события, вокруг «пустоты» (метафизической).
«Мистерия богоявления», с одной стороны, и образы «пустоты», с другой, — эти два полюса блоковского поэтического мира создают «силовое поле», в котором протекает развитие русской литературы первой трети XX в. и тех произведений, которые «по духу» связаны с этой эпохой (роман Б. Пастернака «Доктор Живаго»).
Будучи мистиком и «духовидцем» Блок почти лишен рефлексии по поводу «материала» творчества, по поводу слова. Однако проблема диалога, вызревавшая подспудно в поэзии бесплодных ожиданий Прекрасной Дамы и снежных вихрей, где кружатся маски, существовала, и у поздних символистов вылилась в создание особой философии письма. Философия письма и представления о статусе слова в позднем символизме содержатся в трудах А. Белого, одного из теоретиков направления. Для него
статус слова тесно связан с представлением о творчестве, которое существует «прежде сознания», как внелогическая форма познания мира. Слова «образной речи», по Белому, способны выразить «логически невыразимое впечатление мое от окружающих предметов» [3], то есть природа слов осмысливается вне их принадлежности системе языка, точнее — исходя не только из этой принадлежности. Слово у символистов является выражением «сокровенных тайн природы" — прежде всего улавливается, устанавливается связь слова с внешним миром. И для слов мир не является «внешним», поскольку они — живые сущности, составляющие основу бытия: «Если бы не существовало слов, не существовало бы и мира» («Магия слов»). Особенностью слова является то, что «оно есть сущность, облеченная в звук». И звуковая «протяженность» слов играет посредническую роль между «я» и «миром». «Я» и «мир» сливаются в звучащем слове, существуют друг для друга в слове, то есть, в сущности, слово является событием. Звуковая оболочка слова является одновременно и символом, знаком, в котором внеположенная сознанию данность мира соотносится с «бессловесным, бессмысленным миром, который роится в моей личности». Звучащее слово для Белого является моментом воссоздания события мира: «…в слове воссоздаю я для себя окружающее меня извне и изнутри, ибо я слово и только слово» («Магия слов»). Слово как символ является событием особого рода. Оно рассматривается как событие пространства и времени, воплощенное, явленное в звучании: «звук есть объективация времени и пространства». Соприкосновение пространства и времени порождает причинность, именно это позволяет символистам заявить, что «слово творит причинные отношения, которые уже потом познаются». Назвать явление адекватным словом, отражающим его природу, — значит вызвать в реальности «отклик», событие названного предмета или явления. Отсюда происходит метафора магии словесного творчества.
Более понятным станет учение Белого о слове, когда мы попытаемся создать целостный образ философии письма. Уже в статье 1909 г. «Настоящее и будущее русской литературы» А. Белый определяет будущее литературы как религии жизни. Актуальна для него также и идея преображения: «Русская литература XIX столетия — сплошной призыв к преображению жизни». Еще более ярко и явно эта идея прозвучала у Н. Бердяева в его работе «Смысл творчества», где говорится об антропологическом откровении творчества: «религиозная эпоха творчества есть третье откровение, откровение антропологическое, следующее за откровением Ветхого и Нового Завета» [4]. Творчество в данном случае рассматривается как обретение нового религиозного опыта, в котором произошло бы слияние Бога и мира, претворение культуры в бытие.
«Путь к красоте, — пишет Бердяев, — как сущему, к космосу, к новому небу и новой земле есть путь религиозно-творческий» [5]. Художественным воплощением этого комплекса идей можно считать роман Б. Пастернака. Примечательно, что Пастернак, вошедший в литературу впервые как поэт-футурист, экспериментирующий со словом, эволюционировал к идее религиозного искусства, где отдельная человеческая жизнь становится (по определению юрятинского «философа» Симы Тунцевой) «Божьей повестью» и «наполняет своим содержанием пространство вселенной». Заметим еще, что слово в религиозном искусстве определяется Бердяевым как «плоть».
В свете перечисленных эстетических и философских концепций начала века рассказ В. Набокова «Удар крыла» можно считать попыткой разрешить проблему религиозно-
го опыта в искусстве. Попытка была не единственной. Тема общения с «потусторонним» тесно связана у Набокова с проблемой оправдания творчества, самой его возможности. Отсюд, а — тема «забытых слов» (например, в «Приглашении на казны& gt-), когда письмо оказывается невозможным. Впервые эта тема возникает в рассказе 1923 г. «Слово».
Существует мнение, принадлежащее немецкому исследователю Aage А. Натеп-Ьоче из Мюнхена, что Набоков был по складу своему художником, очень близким акмеистам, акмеистом, пишущим прозу.
Общеизвестным является тот факт, что акмеисты, как представители другой (по сравнению с символистами 900 — 10-х гг.) исторической и культурной эпохи, «преодолевая символизм», пытались выразить собственное ощущение жизни и перестроить символистскую «картину мира» на собственный лад. Статья О. Мандельштама «Утро акмеизма» (1919 г.) стала манифестом нового движения, где автор пытается отграничить акмеизм от символизма как мироощущения и системы художественных средств. Во-первых, он говорит о необходимости нового подхода к произведению искусства. Отказываясь от идеи жизнестро-ительства, пересоздания жизни по законам искусства, Мандельштам говорит о самоценности творчества и его результата: «Доя огромного большинства произведение искусства соблазнительно лишь поскольку в нем просвечивает мироощущение художника. Между тем мироощущение для художника орудие и средство… и единственное реальное — это само произведение» [6]. Известно, что в многочисленных интервью В. Набоков отвечал приблизительно так же на вопросы, связанные с его «мировоззрением» как основой творчества. Речь идет о принципиально ином подходе к результатам творчества, подразумевающем особый статус произведения искусства, его самостоятельное бытие, «онтологию», вне связи с биографией или «мировоззрением» автора. Можно сказать, что для Мандельштама и Набокова произведение предстает как «текст», «созданное», обладающее особым бытием, отдельным от бытия автора. Но это не означает, что «текст», однажды созданный, теряет связь с создателем. Он является особой формой существования, отличной от действительности. «Существование» и «действительность» не тождественны для Мандельштама: «Существовать — высшее самолюбие художника. Он не хочет другого рая, кроме бытия, и когда ему говорят о действительности, он только горько усмехается, потому что знает бесконечно более убедительную действительность искусства». Действительность «неубедительна» для акмеистов. Что это означает? Никому из акмеистов не могла явиться Прекрасная Дама, никто из них не мог бы служить «Вечной Женственности» или Софии в лице земной женщины. В акмеизме начался процесс деонгологизации реальности, разрушение причинно-следственных связей постепенно привело к поэтике абсурда — у Хармса, например. Однако сам акмеизм, конечно же, далек от деструктивного отношения к реальности, она просто «неубедительна», то есть ее бытие представляется более случайным, чем бытие произведения искусства. Если спроецировать опыт акмеистов на философские построения Бердяева, то акмеизм оказывается как бы запертым в гробнице культуры, вследствие чего у Мандельштама находим: «Я слово позабыл, что я хотел сказать» (1920 г.), тему невоплощенных слов, забытых: «А смертным власть дана любить и узнавать, Для них и звук в персты прольется, Но я забыл, что я хочу сказать, И мысль бесплотная в чертог теней вернется».
Реальность уподобляется «аду», «слепку», «негативу», «кинопленке», в то время как произведение ис-
кусства обладает «чудовищно уплотненной реальностью» и уподобляется «раю», т. е. наделяется статусом бытия вне времени. Отсюда проистекает такая композиционная черта набоковского романа, как «ускользание» от реальности, враждебной, деструктивной, пугающе бессмысленной, в пространство творчества, обладающего «подлинным бытием», как и воспоминание. У Даниила Хармса в повести 1939 г. «Старуха» действительность предстает еще более страшной, чем у Набокова. Дело в том, что у Хармса в «Старухе» сама возможность письма, словесного творчества еще более тесно сопряжена с проблемой выхода в пространство диалога с Богом. Говоря словами М. Бахтина, «отрицание здешнего оправдания переходит в нужду в оправдании религиозном, он (герой) полон нужды в прощении и искуплении, как абсолютно чистом даре (не по заслугам), в ценностно сплошь потусторонней милости и благодати» («Автор и герой в эстетической деятельности»). Герою Хармса не удается «доказать свое alibi в событии бытия», конкретно — избавиться от мертвой старухи. Старуха в данном случае является следующим (и завершающим) образом деонтологизированной реальности по сравнению с набоковскими «манекенами» и «мрачными идиотами», символом тотальной, закономерной, «окончательной» смерти. Не случайно герой пытается выяснить, верит ли кто-нибудь в бессмертие.
В статье 1913 г. «О собеседнике» Мандельштам решает проблему диалога и «оправдания» в творчестве несколько иначе, чем Хармс. Поэт не говорит с «ближними», не говорит он и с Богом, т. е. его поэзия не есть ответ на «божественный призыв». Вслед за Боратынским, Мандельштам ищет читателя в отдаленном будущем. «Поэт связан только с провиденциальным собеседником», с тем, кого он не знает, с провиденциальным Другим, если пользоваться термином Бахтина. Это обращение к неизвестному Другому, время которого — будущее, выдает глубокую потребность поэтического слова в событии прочтения, которое не может быть осуществлено современниками: «Расстояние разлуки стирает черты милого человека. Только тогда у меня возникает желание сказать ему то важное, что я не мог бы сказать, когда владел его обликом во всей его реальной полноте» («О собеседнике». В данном случае речь идет скорее об умершем, недосягаемом Другом, и этот непроизвольный сдвиг в рассуждении Мандельштама о будущем читателе знаменателей В обратной перспективе читатель представляется умершим в настоящем (или не рожденным), и ему предстоит воскреснуть в будущем в событии прочтения, понимания. Проблема выхода из «гробницы культуры» к бытию решается через воскресение в слове — событии прочтения. Примечательно, что и читатель воспринимается как «воскресший Другой».
Проблема онтологического оправдания творчества решается акмеистами с помощью представления о «божественной сложности», целесообразной организованности мира. Набоков естественно вписывается в круг акмеистских представлений, если вспомнить его увлечение бабочками, в которых его прежде всего привлекало многообразие «бесцельной сложности», не имеющей практического значения.
Именно в «бесцельности» прекрасного и сложного в мире Набоков усматривает некоторый «божественный избыток смысла». В упоминавшемся выше рассказе «Слово» есть образ, иллюстрирующий идею слияния избыточно прекрасного и божественного: «Я видел огненные паутины, брызги, узоры на гигантских, рдяных, рыжих, фиолетовых крыльях, и надо мною проходили волны пушистого шелеста… Крылья, крылья, крылья! Как передать югибы их и оттенки? Все они были мощные и мягкие — рыжие, багря-
ные, густо-синие, бархатно-черные с огненной пылью на круглых концах…» [6]. Это описание не бабочек, как может показаться, а шествия ангелов в райском саду.
В статье 1992 г. «О природе слова» Мандельштам говорит о языке как о «звучащей и говорящей плоти», как и Бердяев. Особая полнота бытия русского языка обусловлена его «эллинистическим» происхождением. «Эллинистическую природу русского языка, — говорит Мандельштам, — можно отождествить с его бытийственностью. Слово в эллинистическом понимании есть плоть деятельная, разрешающаяся в событие».
В основе сюжета рассказа В. Набокова «Слово» лежит отсутствие события особого рода — откровения, данного в слове. Герой во сне попадает в рай и видит ангелов, идущих на райский праздник. Ангелы в данном случае играют роль посредников, поскольку о Божестве герой «не смеет помыслить». Правда, большинство ангелов проходят равнодушно мимо, в то время как герой рассказа пытается произнести молитву: «…рассказать, что на прекраснейших из Божьих звезд есть страна — моя страна, -умирающая в тяжких мороках». Даже отблеск рая, принесенный на землю, способен воскресить души людей. И вот
наконец герою даруется слово спасения. Но в момент пробуждения слово забывается. В этом маленьком раннем рассказе В. Набокова можно рассмотреть некоторые черты более поздних представлений автора. Так, уже говорилось о слиянии образом бабочек и ангелов, с одной стороны, что продиктовано идеей о божественной природе прекрасного. С другой стороны, ангелы равнодушны, да и общение с ними возможно лишь в пространстве сна. Герой остро ощущает свою «нищету», свое «несчастье», и у него нет молитвы, на которую ангелы могли бы откликнуться, диалога не возникает, чем страдания героя усугубляются. И наконец, милосердный серый ангел, который все-таки выслушивает «молитву» и являет собою образ абсолютного понимания и принятия, выглядит так, будто «слились в единый чудесный лил изгибы, лучи и прелесть всех любимых мною лиц — черты людей, давно ушедших от меня», а в голосе звучат «все любимые, все смолкнувшие голоса», т. е. слово спасения приходит из воспоминания о людях, «воскресших» в райском ангеле. Его слово -это откровение воскресших. Позже герои Набокова будут заняты припоминанием «чужих слов», забытых, непроизнесенных.
ЛИТЕРАТУРА
1. Полевой В. М. Малая история искусств. Искусство XX века. М.: Искусство, 1991. С. 35.
2. Мочульский К В. А. Блок. А. Белый. В. Брюсов. М.: Республика, 1997. С. 50.
3. Белый А. Магия слов // Белый А.: Символизм как миропонимание. М.: Республика, 1994
4. Бердяев H.A. Философия творчества, культуры и искусства. М.: Искусство ИЧП «Лига», 1994. Т. 1. С. 116.
5 Мандельштам О. Э. Утро акмеизма // Мандельштам О. Э. Слово и культура. М.: Советский писатель, 1987. С. 68.
7. Набоков В В. Дар. Роман. Рассказы. М., 1997, 391 с. Рассказ «Удар крыла» см. в журнале «Звезда». 1996. № 11.
Статья представлена кафедрой теории литературы и русской литературы XX века Томского государственного университета, поступила в научную редакцию 23 апреля 1999 г.
УДК 82 (091X4/9)
ПИСЬМА Ф.П. ЛИТКЕ К В.А. ЖУКОВСКОМУ
Публикация, научный комментарий и примечания Н.Б. Реморовой
Впервые в научный оборот вводятся хранящиеся в рукописном собрании ИРЛИ письма известного русского мореплавателя, президента Императорской Академии наук, создателя Пулковской и физической обсерваторий, основателя и первого президента Русского Географического общества Ф. П. Литке, бывшего в течение 16 лет воспитателем великого князя Константина, к В. А. Жуковскому. Письма обнаруживают внутреннюю близость жизненных и нравственных принципов, взглядов Литке и Жуковского на многие события, на цели и задачи своей воспитательной деятельности.
I
Переписка В, А Жуковского — одно из интереснейших явлений русской литературы первой половины XIX в. Ее уникальность определяется и необыкновенным разнообразием тематики, и редкостной вариативностью форм внутри самого эпистолярного жанра, и удивительным количеством адресатов, в числе которых множество деятелей русской и европейской культуры. Публикация отдельных частей эпистолярного наследия Жуковского началась еще в прошлом веке, но и до сего дня множество писем и самого поэта, и особенно его корреспондентов продолжает покоиться в архивах. При этом в ряде случаев даже при наличии в архиве двусторонней переписки опубликованными оказываются лишь письма поэта. Подобная односторонность в некоторой степени объяснима, поскольку именно письма Жуковского представляют особый интерес для изучения его творчества, его эстетических, общественных, философских, политических взглядов. Однако отсутствие в научном обороте писем ряда его корреспондентов неоправданно лишает нас возможности до конца понять и оценить смысл и значение писем самого поэта- не позволяет углубить представление о его корреспонденте и в достаточной степени уяснить характер взаимоотношения между ними- наконец, в ряде случаев только через ознакомление с двусторонней перепиской можно в полной объеме представить волнующие авторов проблемы, значение которых порой выходит далеко за рамки их личных взаимоотношений.
С этой точки зрения особое место занимает переписка В. А. Жуковского с Федором Петровичем Литке. Письма (14) Жуковского к Литке (1838−1848) были опубликованы в 7-м номере «Русского архива» за 1887 г. (С. 327−340). Относящиеся к этому же периоду письма его корреспондента (10) до сих пор широкому читателю неизвестны.
II
Федор Петрович Литке (1797−1882) — известный русский мореплаватель, совершивший Четырехкратное путешествие в Сеаерный Ледовитый океан (1821−1824) и кругосветное плавание (1826−1829), президент Императорской Академии наук, создатель Пулювской и Физической обсерваторий, основатель и президент Русского Геофафического Общества, объединившего лучшие умственные силы России во всех областях науки, почетный член ряда университетов и академий как в России, так и за рубежом — был не просто неординарной, но выдающейся личностью своего времени. Не получив никакого систематического образования, он явил собой ммеча-тельный пример самообразования и самовоспитания, став одним из образованнейших людей не только России, но и Европы.
Младший из пяти детей коллежского советника, Ф. П. Литке в течение 4 лет посещал пансион Мейера, о котором в его душе остались лишь «смутные воспоминания». В 11 лет мальчик остался круглым сиротой.1 Детей разобрали родственники. Федора взял дядя Федор Иванович Энгель, не уделявший ему никакого внимания, не пригласивший ему ни одного учителя, не определивший ни, а какой корпус. Учителя были взяты позднее (в 1810 г.) для осиротевших племянников Панкратьевых, и Федор переписывал для них записки, дешл чертежи, учил задаваемые им стихи, читал книги их библиотеки. Страстная любовь к книге и умение работать с ней сопровождали Литке всю

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой