2008. 01. 012.
Ряжев А. С. «Просвещённый абсолютизм» и старообрядцы: вторая половина XVIII - начало XIX В. ? Тольятти: ТГУ, 2006. ? Ч. 1. - 180 с. - Ч. 2.

Тип работы:
Реферат
Предмет:
История. Исторические науки


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

2008. 01. 012. РЯЖЕВ, А С. «ПРОСВЕЩЁННЫЙ АБСОЛЮТИЗМ» И СТАРООБРЯДЦЫ: ВТОРАЯ ПОЛОВИНА XVIII — НАЧАЛО XIX в. — Тольятти: ТГУ, 2006. — Ч. 1. — 180 с.- Ч. 2. — 332 с.
Ключевые слова: Россия, втор. пол. XVIII — начало XIX в., «просвещённый абсолютизм», старообрядцы, веротерпимость, религиозная либерализация.
В книге А. С. Ряжева на примере отношения государства к старообрядцам рассмотрена проблема веротерпимости в эпоху «просвещённого абсолютизма» в России. По материалам неопубликованных источников прослежено развитие религиозной либерализации, охарактеризованы меры правительства в области идеологии, права, управления, сословных связей, облегчавшие положение старообрядцев. Особый сюжет монографии — вероисповедная дипломатия «просвещённого абсолютизма», попытки русских военно-гражданских властей в центре и на местах наладить массовую реэмиграцию старообрядцев из Речи Посполитой, Турции и вассальных османских владений. В центре внимания автора — правовая политика Екатерины II, чьё царствование совпало с наивысшим, классическим этапом русского «просвещённого абсолютизма».
Исследование А. С. Ряжева состоит из двух частей, в первой -введение и глава I («Просвещенный абсолютизм и & quot-раскол старообрядства& quot-: внешне политические аспекты»), во второй — глава II («& quot-Раскол старообрядства& quot- в политико-правовой доктрине & quot-просвещённого абсолютизма& quot-«), глава III («& quot-Просвещённое"- управление исповеданиями и & quot-раскол старообрядства& quot-«) и заключение.
По мнению А. С. Ряжева, в дореволюционной литературе было прочно установлено, что с развитием «просвещённого абсолютизма» как системы властвования уровень терпимого отношения к «расколу» в обществе и государстве повышался, и что для судеб «просвещённой» толерантности в России до конца XVIII — начала XIX в. именно вопрос о «расколе старообрядства» оказывался во многом решающим. «Сейчас эти выводы могут быть только подтверждены. Вместе с тем в нынешней историографии ощущается необходимость в конкретно-исторических трудах, способных вы-
вести подобные представления на должный уровень познания, и данная работа — первая попытка такого рода» (ч. I, с. 83).
Автор пишет, что к середине XVIII в. история борьбы объединённых сил государства и церкви против старообрядцев насчитывала целое столетие. Староверы сопротивлялись натиску. Преобладающей формой протеста было бегство: так верующее простонародье лучше всего могло защитить и сохранить традиционный уклад жизни в общине и приходе. Укрытием для старообрядцев становились отдалённые и труднодоступные районы страны. Бежали они и за рубеж. При этом уже к исходу XVII в. заграничное бегство старообрядцев приобрело настолько массовый характер, что с этого времени стало возможным говорить о нём как о широком социальном явлении.
В Новое время старообрядческая эмиграция в Литве, Белоруссии, Подолии, Бессарабии, Молдавии, на Волыни и Буковине представляла собой единую и достаточно устойчивую иерархически систему, где мирское население было сгруппировано в слободах и посёлках вокруг скитов и пребывало под духовным водительством скитников или старцев. Эта система легко интегрировалась в феодальную систему Речи Посполитой, Курляндии, Турции, Крымского ханства и дунайских княжеств, а с последней четверти XVIII в. — и Австро-Венгрии. В этих странах административное давление на общины старообрядцев было минимальным, феодальный режим — посильным.
Связей с родиной старообрядческая эмиграция не порывала, широко пропагандируя народный социально-утопический идеал «жизни для Бога» и тем самым вызывая новые побеги простолюдинов в зарубежные скиты. В итоге под влияние старообрядческой эмиграции оказались поставленными многие направления движения населения в России и в известной мере его темпы, что вносило новые сложности в этнодемографическое развитие страны.
Для правительства борьба с «утечкой» податного населения была одной из приоритетных задач. Она приобретала прежде всего внешнеполитическое и дипломатическое измерение. Однако на протяжении всего XVIII в. дипломатические меры оказались неспособными остановить религиозную эмиграцию.
Для первой половины XVIII в. акцент российских властей на межгосударственную дипломатию был вполне объясним: они вы-
ступали в русле общего крестьянского вопроса с позиции зашиты интересов «своих» крепостников. В середине — второй половине 1750-х годах ситуация стала меняться. Тенденции «просвещённого абсолютизма» заставляли задуматься об организации условий для старообрядческой реэмиграции и о прямой её поддержке. Власти стали чаще вступать в контакты с представителями зарубежных старообрядческих общин, изучать и анализировать обстановку в среде «загранишного раскола». Однако до 60-х годов XVIII в. меры по переводу населения из зарубежных старообрядческих слобод на родину оставались ограниченными в территориальном и правовом отношении: они не распространялись за пределы (будущей) Ново-россии, но главное — они не предусматривали расширения вероисповедных прав старообрядцев-реэмигрантов по сравнению со временем Петра I и «бироновщины». Только приход к власти Екатерины II и утверждение основ «просвещённого абсолютизма» способствовал прогрессу на данных направлениях.
Намерение распахнуть границы для беглых «раскольников» открывало полосу идеологических трений во взаимоотношениях между «просвещённым правлением» и господствующей церковью. Послабления «расколу» затрагивали церковные престиж и прерогативы.
Изменения в конфессиональной политике «просвещённого абсолютизма» не означали отказа от защиты государством интересов церкви. К тому же дебаты в Уложенной комиссии Екатерины II показали, что либеральный курс в отношении «раскола» не вызывал восторга у русского дворянства и некоторых городских слоев. Верховная власть учитывала их позицию, что осложняло отношение властей к «расколу». Монархии, хотя и вступившей в «просвещённый» этап своей истории, трудно было решиться на серьёзные перемены, тем более, что старообрядческая критика имперской государственности — монаршей титулатуры, символики и атрибутики самодержавия — со времён Алексея Михайловича и Петра I не смягчилась по своему содержанию.
К осознанию религиозной специфики проблемы зарубежного бегства верховная власть двигалась в рамках церковно-государственных отношений эпохи Просвещения. Пётр I подчинил церковь политически и превратил её в составную часть государственного аппарата Российской империи. Политика секуляризации,
замыслы и планы которой формировались ещё в конце 40-х — 50-е годы XVIII в., помогла ликвидировать экономические основы церковного автономизма, уточнить общие социальные функции и правовое положение церкви. Однако дух просветительского рационализма требовал от «просвещённой» монархии переосмысления всего комплекса взаимосвязей светской и духовной властей, монархии и церкви. Здесь истоки отношения к «расколу» как к массовому народному заблуждению, едва ли не суеверию, отношение в целом снисходительное, но отвергавшее народную религиозность.
Идейный поворот повлёк за собой и юридико-политические изменения, хотя подвижки шли не без трудностей и наталкивались на противоречия в самой политико-идеологической конструкции «просвещённого абсолютизма». «Просвещённой» монархии следовало здесь решить, можно ли признать «раскол старообрядства» особым исповеданием с «правами состояния» наподобие «иностранных исповеданий».
Правовые идеалы русского «просвещённого абсолютизма» этому не противоречили. Были, однако, политические и идеологические причины, по которым подобный шаг для «просвещённого абсолютизма», при всём его правовом либерализме, оказывался затруднён или даже невозможен. Препятствием прежде всего служил выдвинутый в рамках идеологической концепции «просвещённого правления» идеал церкви как проводника и пропагандиста гражданских и правовых ценностей. Это касалось всех признанных законом неправославных исповеданий.
Но перед «расколом старообрядства» — верованием, подвёрстанным в рационалистическом праве и правосознании под понятие суеверия, ставить просветительские задачи было нельзя, не говоря уже о том, что существования рядом с православной греко-российской церковью другой православной и великорусской церкви — церкви «из мужичьего сословия» доктрина самодержавия не допускала. В этом и заключалось коренное противоречие правовой политики «просвещённого абсолютизма» по части «раскола», отразившееся и на состоянии законотворчества в целом, когда на каждый проект «по расколу» в более или менее последовательном правовом духе находился контрпроект с устойчивой политико-идеологической «антираскольнической» интенцией: «Пункты о раскольниках» вице-губернатора И. И. Костюрина и аналогичные «Пункты» комиссии
А. А. Яковлева 1754 г., «Наказ» Екатерины II в Уложенную комиссию 1767 г. и «Толковый план» Духовно-гражданской комиссии 1770 г., меморандум губернатора Е. П. Кашкина 1783 г. и «Записка о расколе» А. А. Вяземского 1784 г.
Однако несомненным завоеванием правовой политики «просвещённого абсолютизма» стало мягкое, гуманное отношение к «расколу». С этой точки зрения для облегчения жизни староверов и развития их религиозных сообществ в России было сделано многое.
Веротерпимость в эпоху «просвещённого абсолютизма» приобрела отчётливый прагматический характер. Толерантность была не только традицией времён «Московского царства», получившей при Екатерине II новое развитие, но в значительной мере и благоприобретённым явлением, ибо переход от средневековья к Новому времени, совпавший с петровскими преобразованиями, привёл к появлению реальных религиозных противоречий, росту, порою весьма значительному, конфессиональной напряжённости в низах, и только «просвещённая» вероисповедная либерализация могла это снять, хотя бы и отчасти.
Контроверза между господствующим и оппозиционным исповеданиями присутствовала в политической истории и других ос-тэльбских монархий. Общим для всех трёх государств — России, Пруссии, Австро-Венгрии было и наличие механизмов «просвещённой» интеграции, сглаживавших аспекты религиозного противостояния. Веротерпимость стала залогом того, что «раскол старообрядства» испытал на себе воздействие интегративных схем, типичных для «просвещённого абсолютизма».
«Просвещённая» внутренняя политика влияла на развитие прогрессивных социально-экономических явлений: миграция населения и сдвиги в его структуре, хозяйственная колонизация, градо-образование, раннебуржуазные тенденции в промышленности и складывание всероссийского рынка.
С этими процессами связан и социальный облик старообрядчества в дореформенной и пореформенной России. В своё время это обстоятельство дало возможность трактовать «раскол», старообрядчество в качестве одного из «обводных каналов» буржуазного развития России, образовавшихся вследствие тормозящего влияния крепостничества на социально-экономическую сферу. Со сравнительной же точки зрения старообрядчество, оказавшееся способ-
ным предложить в условиях крепостнической России Нового времени относительно свободный и дешёвый труд, ныне выступает «всего лишь» одним из религиозных меньшинств, включённых по воле «просвещённого абсолютизма» в жизненный контекст новых социально-экономических процессов и составивших один из важных резервов в их развитии.
Переселенческие мероприятия проводились самодержавием в Поволжье и Южной Сибири в 60-е годы XVIII в., на Юге спустя двадцать лет. Успехи южной политики были наиболее серьёзны, и этому способствовал целый ряд факторов, внешних и внутренних. В частности, екатерининский поворот к проблеме религиозной эмиграции готовился в рамках «просвещённого абсолютизма» исподволь и в бытность Екатерины II ещё великой княгиней. В этом отношении «просвещённой» самодержице не пришлось начинать с нуля: существовали апробированные на опыте хозяйственного и социального развития малороссийских «государевых слобод» старообрядцев и хозяйственной колонизации Юга России предложения по приёму и обустройству населения из-за рубежа. Правительству удалось переломить и негативное отношение вожаков «загранишного раскола» к реэмиграции. Когда же неурегулированность русско-польских отношений сказалась в полной мере, и «диссидентский вопрос» в 80-е годы XVIII в. достиг своего пика, поставив тем самым под сомнение выживание общины старообрядцев в Польше, дороги старообрядческой эмиграции окончательно повернули на родину.
Проверкой «просвещённой» веротерпимости на прочность явилось следствие по делу Е. И. Пугачёва. Оно, в частности, показало готовность верховной власти смягчить собственные антистарообрядческие предубеждения. «Раскол» не несёт в себе политической угрозы: таков был главный вывод следствия, во многом побудивший «просвещённый абсолютизм» в 80−90-е годы XVIII в. продолжить вероисповедные реформы.
Из-за отказа властей от дискриминационной практики исповедного учёта староверы в эти десятилетия оказались в новой, гораздо более благоприятной правовой ситуации. В какой-то степени они склонялись к поддержке прокламируемых «просвещённым абсолютизмом» гражданских и правовых ценностей. Однако это был болезненный для обеих сторон, сложный и медленный процесс:
слишком был велик разрыв между «раскольническим» традиционализмом и «просвещённым» модернизмом.
«Просвещённый абсолютизм» желал преодолеть этот разрыв, насаждая единоверие. Само по себе единоверие — составная часть общего курса по «гражданскому совершенствованию» специфических религиозных групп, в числе которых старообрядчество значилось наряду с российскими нехристианами. Однако с политико-правовой точки зрения единоверие имело для «раскола старообрядства» более жёсткую перспективу: власти планировали не только объединить его с «просвещённым» культом гражданских ценностей, но и прямо ввести в ограду церкви. В религиозной жизни России на закате века Просвещения единоверие стало фактом и свою роль в гражданском «окультуривании» староверов всё же сыграло, особенно в казачьих областях. Однако его дальнейшее развитие зависело не только от силы мирного давления властей на «раскол», но и от живучести простонародной, «из мужичьяго сословия» церкви.
Веротерпимость в 50−60-е годы XVIII в. выступила важнейшим аспектом отношений в треугольнике «просвещённая» монархия — церковь — «раскол старообрядства». В дальнейшем же правовые идеи, вытекавшие из установки на веротерпимость и послужившие основой «Наказа» Екатерины II для Уложенной комиссии, да и всей либеральной вероисповедной политики 1780-х годов, распространялись и на другие нехристианские исповедания. В этом плане и ислам, и ламаизм, и иудаизм ощутили изменения к лучшему. Более того, до тех пор, пока элементы системы «просвещённого абсолютизма» сохраняли своё значение в политике самодержавия, не считались опасными для государства и новые сектантские течения, в частности, секта духоборов.
«Веротерпимость, таким образом, повлияла на формирование социального облика и определила некоторые закономерности функционирования & quot-просвещённого абсолютизма& quot-» (ч. II, с. 328). Толерантность была принципиальной и общей основой политики крупных континентальных феодальных монархий второй половины XVIII в. с этнически и конфессионально неоднородным составом подвластного населения.
В.М. Шевырин

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой