Свидетельство о рождении

Тип работы:
Реферат
Предмет:
История. Исторические науки


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

— Что сделала?
— Набила. Это по-украински. А тряпкой мэнэ-то. А я тэй… Тоди плачу сижу, а бабы: ну, нэ ходи! Нэ ходи, нэ ходи. А я тоди са. там у нас такэ дэрэво родючее (?) большэ, зализ-ла на урушу, уже темно, а она (мать) беуае, мене шукае. А я: «Нэ пиду! Нэ пиду! Буде сидить, пока сосну, та упаду, та убьюся! Нэ пиду!» Она тоди: «Доченька! Злазий! Злазь!» Я злизла. Зализла до на ий пид мышку и заснула. А уолодна! Чё там ото, тыква да свёкла, пэчэно всё. Даже картошка-то у войну у нас родыла, а тоди одын уод нэ уродыла. И картошки нэ було. Пооткопывали вот эту унилую из ям та пэкли лепёшки. Та илы. Ото мы так жили. Так нэ надо никому жить.
А. Ярошенко
СВИДЕТЕЛЬСТВО О РОЖДЕНИИ
В свидетельстве о рождении имя отца записано размашистой строчкой фиолетовых чернил. Своего папку Манечка не видела никогда, разлука им выпала еще задолго до ее рождения. Казенный конверт с известием о его «пропаже без вести» в аду Второй мировой войны упал в почтовый ящик через две недели после смерти ее самой — младшей дочери рядового Победы Григория Анишина.
Маруся под сердцем
Эту деревню-кроху, которая единственной куцей улицей упиралась в стену Брянского леса, почему-то прозвали поселком. Поселок Андреевский Жиздринского района Калужской области. На самой его окраине в 1940 году два брата Анишиных построили новую хатку, небольшую, но ладную. Братья были мужики дружные, договорились, что хата достанется тому, кто вытянет жребий. Заветный клочок бумаги из замасленной шапки вытянула Анна, жена Григория.
Не успели добром обжиться в новом домишке, как полыхнула война. Григорий Ани-шин, сорокалетний молчаливый мужик, зарабатывал копеечку на лесозаготовках в Ленинградской области. Ему повестку на фронт прислали в первых числах июля 1941 года. У него в Андреевском остались жена и четыре дочери, в военкомате сжалились и дали три дня — попрощаться.
Анюша с дочурками провожала Гришу под стон паровозных гудков на щербатом перроне станции Зикеево. Одуревшая от горя и опухшая от слез, она перед самым отходом поезда сдавленным голосом сказала ему, что беременная. «Даст Бог, будет мальчик», — ответил Григорий и стал спешно целовать свое «бабье царство». Поезд тронулся.
В октябре 1941 года на Калужскую землю пришли фашисты, в Андреевский они сначала лишь изредка заглядывали. Забирали кур да искали «яйки» в притихших от страха избах. После полуночи 5 февраля 1942 года Анна родила пятого ребенка, девочку с льняными волосиками на голове. Роды принимала соседка, бабка Федоска. Согрели чугунок воды, на лавке тускло коптила плошка, а на лежанке русской печки случилась великая тайна — рождение человека.
— Господи, опять девочка! Да как же я ее выращу, когда война на дворе?! — эти полные отчаяния слова роженицы позднее стали семейной легендой.
Когда Манечке исполнилось три месяца, Анюшу с дочерьми немцы вышвырнули из хаты, сказали, что «русским свиньям» здесь не место, дом глянулся офицеру вермахта.
Свой скарб они погрузили на ржавую бричку, в которую впряглись старшие дочери и, не видя дороги от слез, пошли искать убежище в Брянском лесу. Землянку выкопали как сумели: низкую, тесную, посреди этой норки сложили печурку. Спасением было то, что фашисты не застрелили их тощую коровенку, видимо, просто побрезговали тратить пулю на эту дохлятину. Днем на корове пахали земельную латку, ставшую их полем, вечером пытались надоить с нее хоть литр молока.
— Марусю все любили, она же была самая маленькая. Папка в письмах всегда про нее спрашивал. Ему так хотелось ее карточку увидеть, но жизнь была — не приведи Господь. Не до фотографий было, — вспоминала старшая сестра Александра.
От голода их спасали лес и лебеда, из последней кипятком выгоняли горечь, а затем пекли затируху, которую называли хлебом. Праздник был, когда удавалось поймать несколько рыбешек. Зима 1942−1943 годов держала всех обитателей землянки на волосок от смерти.
Немцем спасенная
Манечка тяжело заболела, на голове у крохи образовалась большущая, полная гноя флегмона. Ребенок горел огнем и кричал криком, «лечением» ей были материнские слезы и бесконечная скороговорка: «Господи Сусе Христе, помоги».
Через несколько дней девочка стала затихать… Неожиданно грязное одеяло, прикрывавшее вход в их жилище, отодвинулось и в землянку зашел немец. Привычное вопросительное бормотание про яйки и млеко сменилось интересом к агонизирующей девочке. Он взял Маню на руки, посмотрел на ее пульсирующий гнойник и на пальцах объяснил, что он ветеринар и хочет помочь крохе. Примерно через час коновал передал матери ожившую Марусю, головка у ребенка была перевязана бинтом. Маленькая страдалица крепко спала.
Весной 1943 года фашисты застрелили их коровку-кормилицу, лето прожили впроголодь.
В то лето Господь Марусю спас от смерти еще раз. В одну из душных ночей малышка плакала и просила пить, в землянке воды не было ни глотка. Сонная сестра Александра взяла Маню на руки и понесла к ближайшему озерцу. Когда она с ребенком на руках подошла к берегу, над их головами со свистом пролетел раскаленный до красноты снаряд. Хлюпнулся в воду у них под ногами и. не разорвался.
Красная Армия вытесняла немцев из Калужской земли в августе 1943 года. Отступая, фашисты жгли все, что попадалось им на пути. Почерневшие домишки Андреевского вспыхивали один за другим. Хата Анишиных стояла на самом краю, и очередь из трассирующих пуль прошлась по ее соломенной крыше в последний черед.
— Мы из леса наблюдали, как наш поселок горел, мамка хотела бежать, немцам в ноги падать, чтобы не жгли нашу избенку. Но мы ее не пустили, они бы ее убили в одну минуту. Звери же были, — вспоминала Александра Анишина.
Опираясь на весь белый свет, Анна с дочками построили крохотный домишко, сами сделали лежанку и сложили русскую печку.
А письма с фронта перестали приходить с середины 1944 года, бабки кидали на бобы, говорили, что Григорий жив. Жили одной надеждой.
За несколько дней до победного мая 1945 года почтальонка принесла маленькую посылочку, внутри коробки лежали несколько пар детских носочков и пачка цветных карандашей, поверх которой лежал листок, исписанный мелким почерком. Командир Григория извещал, что боец Анишин пропал без вести в одном из тяжелых боев. Его не нашли среди погибших и не было среди живых…
После окончания войны через Андреевский долгой вереницей шли возвращающиеся с войны солдаты.
Чуда не случилось
Маленькая Манечка с сестренкой-погодкой Верой часами просиживали на завалинке и ждали папку с войны. В каждом проходящем мимо красноармейце дети видели своего отца. Но все проходили мимо, и их калитку так никто не потревожил стуком. Вечером они докладывали уставшей матери, что папка не пришел.
Анюша тихо плакала и гладила их по непослушным вихрам. Жизнь на разоренной войной земле была невыносимой: пахали и боронили на себе, нищета была запредельная. Когда летом 1950 года в их поселочек приехал вербовщик с Дальнего Востока, показал фотографии домов под цинковой крышей и ровные улицы не разоренных войной деревень, Анна с детьми решилась на переселение не раздумывая. Хуже жизнь уже представить было невозможно.
Дальневосточный хлеб
Сошли они на перрон дальневосточной станции Архара, грузовик повез в деревню с героическим именем Отважное. Старшие дочки пошли работать доярками на колхозную ферму, младшие, Вера и Маруся, — в школу. Жить стало полегче, хлеба наконец-то наелись вдоволь.
Спустя несколько лет ферма стала их судьбой, их каторгой, которая впоследствии отняла здоровье. Когда в семье Анишиных заходила речь об отце, у каждого были о нем свои воспоминания: кого-то на руках держал, кто-то с ним ездил в город на базар, даже у предпоследней Веры — и у той папка был в жизни. Вспоминали, как она, маленькая, стояла на подоконнике и стучала ручкой в оконное стекло уходящему отцу. Он оглянулся и махал ей рукой.
В такие минуты воспоминаний и бесконечных: «А помнишь?» молчала только Маруся. На вопрос об отце Мария Григорьевна всегда отвечала скупо: «Папка на фронте погиб. «
Летом 1991 года она чистой тряпочкой протерла клеенку на кухонном столе и села писать письмо в город Подольск в Центральный архив министерства обороны. Написала все, что знала, что слышала о Григории Емельяновиче Анишине. Ее строчки были полны мольбы и надежды узнать хоть что-то о пропавшем без вести отце.
Казенный конверт гулко стукнулся на дно ее почтового ящика через две недели после смерти младшей дочери Григория Анишина. Мария навсегда осталась сорокадевятилетней. В Центральном архиве Министерства обороны РФ о ее папке нашлось до обидного мало: «Рядовой Григорий Анишин пропал без вести в августе 1944 года».
. Два казенных бланка. Свидетельство о рождении девочки, зачатой за пару месяцев до начала войны. Справка о пропавшем без вести солдате этой войны. Между этими бумагами изломанные судьбы двух близких людей, которым дано было знать, что они есть друг у друга. Но так и не дано было встретиться на этом свете.
Они оба ушли из жизни в перезрелом августе. Григорий Анишин в 1944 году, Мария -через 46 лет. Родные поминают обоих в один день — в день смерти Манечки. И искренне ве-
рят, что теперь-то они вместе: девочка, рожденная в войну, и ее папка, пропавший без вести в той войне. В бою за своих любимых девочек, за хатку, в которой они должны были жить долго и счастливо. За всех нас.
Земелька родная
Июнь 1996 года, канун Троицы. Автобус «Москва — Людиново» везет меня на родину моей матери Марии Ярошенко (Анишиной). Случилась неожиданная командировка в столицу, и не заскочить на денек в эти дали ее порохового детства я просто не мог. Ведь «Калужские рассказы» бабушки, теток и матери — это грустная музыка моего отрочества, порой мне казалось, я там тоже вырос.
Когда солнце готовилось провалиться в свой закатный сон, я постучал в двери жены двоюродного брата моей матери бабы Лены Анишиной. Ее единственную пощадило время. Седая старушка открыла мне сенцы и, выслушав мой сбивчивый диалог о коленях родства, тихо воскликнула:
— Ты Мани Анишиной сын?! Ангел! Ды откуда же ты взялся, они же на край света уехали, на Амур?
Наутро в избу бабы Лены бабки шли, как в Иерусалим — Федоски и Марьички, Марфу-ты и Параски. Весть о том, что приехал сын Мани Анишиной, быстрой птицей облетела сельцо Мужитино. Рассказам, воспоминаниям, слезам и вздохам не было конца и края. Все крутилось вокруг проклятой войны. То, что выжили в том аду, мои собеседницы называли одним емким словом: «Чудо». Одна из них, кряжистая и синеглазая, задрала рукав кофты, а под ним нестройный ряд выколотых цифр. Это метка концлагеря, в который ее угоняли немцы. Они рассказывали о своей лапотной молодости, то и дело переходили на воспоминания о войне. О ней говорили беззлобно, с болью и тихо.
— Васюту Гришачеву немцы били смертным боем, она потом ополоумела, бедная. У нее муж партизан был, а они, звери, партизан сильно боялись, — махали руками мои собеседницы. Называли меня «молодцом», говорили, что привел меня в эту глухомань исключительно голос крови.
Наперебой расспрашивали о жизни на Дальнем Востоке, не могли поверить, что Китай от нас всего в пятистах метрах. Крестились, качали головами. Наивные и бесконечно чистые сердцем.
Сокрушались, что Маруся ушла из жизни, так и не дождавшись весточки о судьбе своего отца.
— Гриша Анишин хороший мужик был: работящий, улыбчивый. Во, судьба! После смерти Мани только весточка о нем пришла, — плескали ладонями бабульки.
В избе пронзительно звенела музыка моего детства с ее бесконечными: «чаво» и «ка-во». Они все были вдовы, говорили, что «мужиков отняла война и водка». Их дети разъехались по городам и странам, а они, матушки, остались верными своей Расеи.
— От поселка Андреевский ничего не осталось, он простоял еще лет пять, как ваши оттуда уехали, — кивали головами бабульки.
Самая шустрая из них вызвалась быть моим поводырем к родным корням. Брянский лес-спаситель стоял зеленой стеной, сквозь которую едва заметной змейкой вилась тропинка. Деревья расступились, и густющие заросли лебеды выдавали места, где когда-то стояли дома.
— Вот тут мамка твоя и родилась, здесь их хатка стояла, — указала бабулька на «рощицу» из лебеды. Она частила о том, что помнит, как наши уезжали на Дальний Восток, что соседки плакали и говорили, зачем Анюша своих девок так далеко увозит? На край света, «к самым китайцам».
В воздухе звенела тоска, та самая, которая «необъяснимая словами», во рту горчило, глаза резало от предательской соли.
Мысли жали, как тесные туфли, у этого заросшего травой забвения бугорка пролетели все изломанные войной жизни моей анишинской родни. Выпукло думалось: как опалила их война, как отняла она детство и половину счастья, как лишила здоровья и многих радостей. Уехав на другой конец страны, вы так и остались ее вечными подранками.
… Несколько горстей теплого калужского суглинка, туго увязанного в целлофановый пакет, я привез на сельский погост амурского Отважного. Рассыпал по жменьке всей своей рано упокоившейся родне. Моим Анишиным.
Российская газета. 30. 04. 2015

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой