Тематическое и языковое своеобразие номинаций любовно-эротической сферы в советской литературе 1920-х гг. (на материале рассказов Е. Сергеевой)

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Языкознание


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

ТЕМАТИЧЕСКОЕ И ЯЗЫКОВОЕ СВОЕОБРАЗИЕ НОМИНАЦИЙ ЛЮБОВНО-ЭРОТИЧЕСКОЙ СФЕРЫ В СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ 1920-Х ГГ. (НА МАТЕРИАЛЕ РАССКАЗОВ Е. СЕРГЕЕВОЙ)
© Полякова Е. Н. *
Поволжская государственная социально-гуманитарная академия,
г. Самара
Данная статья посвящена проблеме номинаций сексуальной сферы в литературе 1920-х гг. Е. Сергеева описала в своих рассказах столкновение миров, старого и нового быта, по половым вопросам, ее тексты отличаются языковым и тематическим своеобразием номинаций любовно-эротической сферы. Языковое своеобразие номинаций интимной сферы отражается в парадигме средств их презентации в тексте. Тематическое своеобразие заключается в тематическом разнообразии номинаций и специфической трактовке библейских мотивов.
Ключевые слова: номинация, табу, эвфемизм, прономинация, прономинализация, метафоризация, прием умолчание.
Отношения полов в СССР 1920-х гг. традиционно были предметом изучения исследователей разных стран. Данным вопросом интересовались на протяжении всего ХХ века в России (работы В. Н. Колбановского [17], А. Г. Харчева [29], А. Г. Вишневского [10], Н. Б. Лебина [20], И. С. Кона [18], С. И. Голода [12- 13]) и за рубежом (работы С. Кирпатрик [4], А. Холта [3], Ш. Фитцпатрика [2], Е. Вуд [7], Э. Наймана [5]), не перестал он быть актуальным для изучения и в ХХ1 веке (труды К. Шайде [6], А. М. Пушкарева [24]).
Айвазова С. Г., исследующая советский быт 1920-х гг, отмечает, что в ходе становления нового государственного строя рождался «свой строй и свой мир путем реформы базисных человеческих связей — социальных отношений между полами» [8, с. 14]. Половой вопрос был одним из наиболее острых, требующих мгновенного решения. Так, вместе социалистической революцией произошла революция нравов, нашедшая отражение в художественных и публицистических текстах по вопросам пола, которые по оценке А. М. Пушкарева, «фактически превратились в зеркало общественной морали того времени» [24, с. 142]. Таким «зеркалом» были и литературные опыты Е. Сергеевой.
Важность русского дискурса, посвященного половому вопросу 1920-х гг., для истории и культуры нельзя недооценивать, огромное значение он оказал и на язык. Изменения, произошедшие в русском социуме в годы Первой мировой войны, трех революций 1917 г. и Гражданской войны, нашли отра-
* Аспирант.
жение и в языке литературы и публицистики. В 1920-х гг. были сняты многочисленные табу, касающиеся самых различных сфер жизнедеятельности. Впервые в общественной дискуссии по половому вопросу приняло участие все грамотное население, а не отдельное сословие. Различия в культурном уровне участников дискуссии отразились в противоположных тенденциях: огрублении и смягчении, маскировки и обезображивании номинаций интимной сферы. Социалистическая революция нашла отражение в номинациях любовно-эротической сферы того времени: «революция полов», «любовь пчел трудовых», «новый быт», «свободная любовь», «новые отношения».
Сексуальная сфера — традиционная область языкового табу, по оценке Л. В. Порохницкой, изучившей культурные и когнитивные принципы эвфе-мии на материале английского языка. Исследовательница отмечает, что «тематические группы наименований отношений между мужчиной и женщиной, проституток, сутенеров и публичных домов связаны с одними из наиболее жизнестойких табу человеческого общества» [23, с. 110]. Цель языкового табу — «не запрет на действия, а запрет на употребление определенных слов» [9, с. 552]. Зарубежные исследователи (К. Аллан и К. Барриж) называют это явление языковым цензурированием, под которым понимается «замена нежелательного для произнесения слова из-за морального или этического дискомфорта» [1, с. 23]. В этом и заключается особенность языкового табуирования: замене слова-табу на другое, преобразованную номинацию, или пропуск слова.
Особенностью номинирования интимной сферы является языковой запрет на прямое номинирование. Тематика табу охватывает практически все стороны человеческой жизни, но «различные темы обладают разной степенью запрета» [18, с. 107]. Интимная сфера относится, по оценке И. С. Кона, к «принципиально невербализуемым» запретам [18, с. 108] Использование таких наименований регулируется, по терминологии В. П. Москвина, «автоцензурой» или внешней языковой структурой.
Москвин В. П. отмечает, что «одним из средств реализации условия ситуативной уместности речи являются эвфемизмы» [22, с. 21], под которыми понимаются «слова и выражения, заменяющие другие, которые по каким-либо причинам нежелательно употребить в определенной ситуации» [22, с. 22]. Ученый представил монографию «Эвфемизмы в лексической системе современной системе русского языка», в которой детально разработал основные понятия современной эвфемии. Один из выводов, который сделал ученый касается уместности: «ситуативно неместными могут быть не только слова, но и темы» [22, с. 22], исследователь ввел термин «тематический запрет», в дальнейшем представляет функционально-тематическую классификацию эвфемизмов, в которой выделяет «эротические эвфемизмы», таким образом можно говорить о тематическом запрете любовно -эротической сферы.
Анализ материала свидетельствует, что прямые наименования табуиро-ванных явлений также подвергались запрету, таким образом, писать о животрепещущем «половом вопросе» прямо и не завуалировано представлялось нежелательным, таким образом имеет смысл говорить об эвфемизации и псевдоэвфемизации номинаций интимной сферы 1920-х гг. В результате писатели, писавшие на деликатную тему, выбирали преимущественно один из следующих вариантов номинирования: прием умолчания, слова общего значения или образное переосмысление значений уже существующих в языке наименований, при этом отдельных темы («проституция», «сексуальное насилие», «аборт») интимной сферы обозначались прямыми названиями.
Выбор рассказов Е. Сергеевой в качестве предмета изучения обуславливается следующим: во-первых, тексты писательницы публиковались в журнале «Смена», издании рабочей молодежи, органе ЦК РКСМ, в то время «молодежная среда виделась наиболее восприимчивой к новшествам любого порядка, в том числе, революции быта» [24, с. 144]- во-вторых, все рассказы Е. Сергеевой были посвящены половому вопросу начала 1920-х гг.- в-третьих, работы писательницы представляли интерес для современников о чем свидетельствуют представленные в журнале письма читателей с отзывами о рассказах «Чужая» и «Друзья детства" — в-четвертых, ее художественные тексты отражали реальные проблемы отношений полов начала ХХ века, в частности, снижение ценности добрачной девственности, снохачество, проституцию, женскую несвободу при официальных декретах, трактовку „мещанских ценностей“ юношами- бесполость юных коммунисток, крах семейных ценностей- в-пятых, своеобразна тематика рассматриваемых проблем, так Е. Сергеева одна из немногих писательниц того времени акцентирует внимание на такой теме, как девственность- в-шестых, около 70% номинаций любовно-эротической сферы произведений сочинительницы составляют образные средства, в то время как авторы художественных текстов 1920-х гг. преимущественно использовали слова общего значения и прием умолчания в качестве названий сексуальной сферы.
Столь деликатная тема как номинация любовно-эротических отношений, тесно сопряженная с языковым табу, изучена достаточно слабо, поэтому аспекты изучения данной проблемы, в частности создание таких номинаций посредством метафорического переосмысления, перспективны для анализа. Исследование номинаций интимных отношений в творчестве писателей 1920-х гг. актуально как для истории, так и для современности развития русской филологии.
Сергеева Е. весьма активно обнажает проблемы полов в постреволюционные годы, столкновение нового и старого быта, выработку новой морали в своих рассказах, при этом она явно обладает автоцензурой на грубое обсуждение табуированой тематики и отдает предпочтение эвфемизмам интимной сферы.
Эвфемизмы „представляют собой лексическую единицу“ [11, с. 42], по оценке О. В. Востриковой, и изучаются с точки зрения семантических и словообразовательных параметров. Изучением способов образования в русской лингвистике разрабатывают А. М. Кацев [16], В. П. Москвин [21, 22], Л. П. Крысин [19], Е. П. Сеничкина (Иванян) [14, 26], Х. Кудлинская [14], И. Н. Никитина [14], М. Л. Ковшова [11].
Кацев А. М. делит способы эвфемизации на следующие группы: семантические (использование лексики большого семантического потенциала- метафоризация значения- метонимизация значения- поляризация значений (в терминологии Е. П. Иванян и В. П. Москвина „антифразис“ [14, с. 135- 21, с. 342- 22, с. 187]) — изменения формы слова-табу (звуковая аналогия, негативная литота, сокращение), заимствования из других языков (преимущественно латинского происхождения).
Крысин Л. П. в своей классификации делает акцент на нейтральной коннотации эвфемизмов и выделяет следующие группы: а) слова-определители с „диффузной“ семантикой- б) номинации с достаточно общим смыслом, используемые для называния вполнеконкретных предметов и понятий- в) иноязычные слова и термины, употребляемые как обозначения, более пригодные для вуалирования сути явления, чем исконная лексика- г) аббревиатуры, особенно характерные для репрессивной сферы и сфер, связанных с сокрытием государственных и военных тайн- д) некоторые слова, обозначающие неполноту действия или слабую степень свойства, употребляемые не в своем обычном значении, а в качестве смягчающего эвфемизма- е) некоторые глагольные формы с приставкой „под-“ [19, с. 80].
Более детальные классификации представили Е. П. Иванян, Х. Кудлинская, И. Н. Никитина в монографии „Деликатная тема на разных языках“ и В. П. Москвин в труде „Эвфемизмы в лексической системе современного русского языка“ [14, 22]. Москвин В. П. делит способы образования эвфемизмов на четыре группы и продолжает деление внутри них: приемы двусмысленной речи (метафора, прономинация, сравнение, метонимия, фигуры интертеста, антифразис, дилогия и др.), приемы нарочито неясной речи (логическое перифразирование, прономинализация, метаплазмы, умолчание и др.), приемы нарочито неточной речи (перенесение с вида на вид, с рода на род, мейозис), метаномазия- Е. П. Иванян, Х. Кудлинская, И. Н. Никитина выделяют следующие приемы: фонологические (внутрисловная метатеза, зеркальная анаграма, метатезное словообразование, звуковой элипсис, анти-стекон, паронимическая замена, скорнение), семантические (незамкнутая метафора, олицетворение, метонимия, синекдоха, металепсис, перенесение с вида на вид, эпонимия, с рода на вид, прономинализация, мейозис, гипербола, антономасия, антифразис, фигуры интертекста) и формально-семантические (ложноэтимологическое переосмысление, фонетическая аллюзия, фразеологический эллипсис).
Так, исходя из существующих классификаций способов образования эвфемизмов в русском языке можно говорить о средствах языковой презентации номинаций любовно-эротической сферы в рассказах Е. Сергеевой. Метафоризация и метонимизация как способы образования эвфемизмов отражены в работах А. М. Кацева, В. П. Москвина, Л. П. Крысина, Е.П. Се-ничкиной (Иванян), Х. Кудлинской, И. Н. Никитиной, М. Л. Ковшовой, прономинализация, прономинация, прямая номинация — в работах „Деликатная тема на разных языках“ [14] и „Эвфемизмы в лексической системе современного русского языка“ [22], семантика умолчания — в монографиях В. П. Москвина и Е. П. Иванян, слова общего значения — в работе Л. П. Крысина.
Одним из способов языкового выражения эвфемизмов интимной сферы в творчестве Е. Сергеевой являются слова общего значения — „номинации с достаточно общим смыслом, используемые для называния вполне конкретных предметов и понятий“ [19, с. 80]. В данном случае речь идет о таких словах общего значения как „связь“, „отношения“, „близость“, „невинность“ и многих других, нарочитая неясность которых раскрывается в контексте.
Приведем пример: „Знаешь, мама говорит про вас — разврат — это так только фанфаронится, тень наводит, а сама с папой на одной кровати спит … я, знаешь, видел сам… и про Вовочку знаю… А ты часто с мальчиками того…“ [31, с. 4]. В данном примере можно найти несколько способов эвфемизации любовно-эротической сферы: слово общего значения „спит“ употребляется для обозначения интимных отношений между супругами, прономинализация „того“ и прием умолчания — для номинации внебрачных связей и разврата в комсомоле, и отдельно этот же прием используется для обозначения подсмотренного полового акта родителей (я, знаешь, видел сам…), и несколько разных тематических групп: интимные отношения между супругами, последствия половой связи (Вовочка), внебрачные взаимоотношения, половой акт. При этом все примеры создают общую языковую картину ситуации.
Сергеева Е. намерено использует разные по способу образования эвфемизмы для усиления вуалирующего эффекта, при этом тему любовно-эротической сферы, подвергающуюся наиболее строгому запрету (ТГ „половой акт“), выражает с помощью умолчания. Интересно, что все три способа номинации любовно-эротической сферы относятся, по терминологии В. П. Москвина, к приемам нарочито неясной речи [21, с. 356].
Прономинализация, по оценке В. П. Москвина, регулярно используется как фигура эротической эвфемии [21, с. 198], этот прием нарочитой неточности заключается в „замене существительного местоимением“ [14, с. 130]. Приведем еще один пример применения данного способа эвфемизации: „Иваська … он так любит меня … так любит … и он говорит, что самая мысль о средствах для него оскорбительна … ей не хотелось говорить об этом — это было „их с Иваськой“, это была ее сладкая тайна…“ [33, с. 3].
В данном примере также можно найти сочетание нескольких способов образования эвфемизмов: слово общего значения „средства“, прономинализацию „об этом“ для обозначения взаимоотношений супругов, и метафору „сладкая тайна“. Нарочитая неясность не мешает понять даже невнимательному читателю, что под словом общего значения „средства“ подразумевается средства контрацепции, под прономинализацией „об этом“ — сексуальные взаимоотношения супругов, поскольку автор дает „отгадку“ в виде метафорической номинации „сладкая тайна“ и контекста.
Умолчание также выражает „мнимую неопределенность сигнификативной ситуации“ [15, с. 33], поскольку автор знает о каком явлении действительности идет речь, а тот, кому предназначается эта загадка находит ответ в контексте: „К Иваське стала приходить по утрам белесая девица. В коридоре они говорили о зачетах, но ключ в дверях комнаты с приходом девицы поворачивался на два оборота…“ [33, с. 4]. В данном примере прием умолчание сопутствует описательной детали (ключ поворачивался на два оборота) и содержит в себе намек на измену женатого мужчины, принимающего в гостях симпатичную девушку после ухода жены на работу. Е. Сергева не говорит прямо об измене Иваськи, но дает контекст, содержащий конкретные детали, которые наталкивают читателя на подобную мысль.
Иванян Е. П. также отмечает, что опосредованная передача информации при помощи умолчания „базируется на семантической неполноте, неопределенности языковой единицы“ [26, с. 49] и называет ее „базовой категорией эвфемии“ [26, с. 50]. Данное утверждение подтверждается на следующем примере: „В книжном шкафу у Баратова много толстых медицинских книг -книг с картинками — „неприличными“ картинками. и вот в одной руке у Бориса толстая книга с картинками… другая пугливая рука… быстро порхает из — под стола, хватает грамматику, катехизис… потом опять сползает и чутко настораживается под столом…“ [31, с. 3]. Писательница и реципиент понимают о чем идет речь в данном примере, о какой тематической группе номинаций любовно-эротической сферы (ТГ самоудовлетворение), обладающей высоким уровнем запрета на прямое обозначение. Посредством приема умолчания осуществляется, так называемая, определенная, но неназываемая данность за счет описательных компонентов.
К приемам двусмысленной речи принадлежат следующие способы образования номинаций интимной сферы в творчестве Е. Сергеевой: прономинация и метафоризация. Под прономинацией понимается „метафорическая фигура, заключающаяся в экспрессивном использовании имени собственного в значении имени нарицательного“ [21, с. 372].
Специфичен выбор таких онимов в рассказе Е. Сергеевой „Овца“, в котором отражены библейские мотивы: „Помните библейскую историю о двух сестрах? Ну так вот, она Марфа, а я Мария… Да, Мария… Мужчины обычно женятся на Марфах — они о них заботятся, варят им обед, што-
пают чулки. С Марией ведь с голоду сдохнешь и без пуговиц находишься. Ну, а все — таки без Марии им не обойтись… С Марфой — то ведь тоже обалдеешь и отупеешь…“ [32, с. 4]. В данном случае на первый план выходит не привычная трактовка персонажей Нового Завета практичной Марфы и созерцательной Марии, а переосмысленная трактовка женщин с разными жизненными установками, так в представленном примере прономинация „Марфа“ символизирует жену, а „Мария“ — любовницу, тем самым отдаляя получившийся образ от производного онима.
Как подчеркивает классик русской эвфемии В. П. Москвин, „удобным приемом эвфемистического переименования ввиду большей ее неясности является симфора, ближайший контекст которой не раскрывает ее смысла“ [22, с. 168]. Эвфемистические метафоры употребляются для зашифровки нежелательного явления действительности, непристойной для обсуждения темы. К таким номинациям Е. Сергеева преимущественно прибегает при обсуждении следующих тематических групп любовно-эротической сферы: „половой акт“, „половое созревание“, „девственность“. Для обозначения полового акта Е. Сергеева прибегает к старинному поэтическому штампу „страсть“ в значении „похоть“: „В половом отношении я твоя. В страсти необычной закружились их тела. Пролетарская любовь соединила их“ [34, с. 6].
Выбор метафорического переосмысления девственности и половой зрелости представителями старого и нового быта отражает столкновение миров, их морали. Так, представитель старого быта, пришедший сватать девушку, выбирает развернутую незамкнутую метафору, сравнивая ее с яблоком „первого сорта“: „Если яблоко созрело, его тут же надо снять, а то червь клюнется… Что думаешь об этом, Прасковья Парамоновна, долго ль до греха в комсомоле этом… Гляди, зачервивеет, а жаль, — налив первый сорт…“ [35, с. 4]. В данном примере сводник сравнивает созревшее яблоко с половозрелой девушкой, а потерю девственности с червоточиной, но для понимания развернутой симфоры необходимо найти и признак и субъект сравнения, то есть, по терминологии В. П. Москвина, решить двойную загадку.
Эта номинация отражает не только метафорическое переосмысление темы девственность, но и библейский образ греха и запретного плода, который некоторые религиоведы называют яблоком познания, так половозрелая молодая девушка в данном примере выступает в роли соблазна или сама может быть соблазнена грехом.
Комсомолец Власов, осваивающий новый быт, дает другую метафорическую характеристику ТГ „половая зрелость“:
О Кольке Власове говорили много нехорошего. Варя его сторонилась, а он часто нагловато в упор смотрел на Варю. Прощупал белыми глазами Варины розовые щеки, — в цвету девчонка.
— Тебя можно поздравить. С половой зрелостью и вообще — с расцветом, — завизжал, задергался, как длинный глист [35, с. 5].
Выбор метафор с „расцветом“, „в цвету“ отражает традиционное сравнение девушки с цветком, в данном случае начинающим цветение. Вместе с метафорой-эвфемизмом „с расцветом“ герой рассказа применяет и прямую номинацию интимной сферы, что позволяет говорить об огрублении речи конкретного представителя нового быта.
Данная тенденция огрубления речи прослеживается и при номинации ТГ „девственность“ этим персонажем:
„- Почему мещанка, нельзя же так, объясни?
— А потому, что жизни по-новому принять не можешь, с невинностью носишься — капитал в приданое бережешь для венчанного, небось, венчаться будешь?“ [35, с. 6].
В данном примере невинность девушки сравнивается с накоплением капитала, наследием старого мира, предназначавшегося кому-то одному (венчанному). Данную незамкнутую метафору можно назвать лингвоцинизмом, который, вместе с тем, камуфлирует табуировнную тематику.
Упоминавшийся выше, общеизвестный мотив цветка используется для обозначения девственности представителем старого быта в другом рассказе „Овечьи копытца“, интересно, что и в этот раз сводником: „Вот рекомендую, мадемуазель Настя — бутон нетронутый, весеннее утро, улыбка ребенка, василек во ржи“ — захлебнулся восторгом он» [36, с. 2]. В этом примере «тот из Ларька» дважды говорит о цветах, резюмируя качество «товара». ТГ «девственность» выражена с помощью симфоры «бутон нетронутый», чье раскрытие связано с общеизвестным лирическим мотивом сорванного цветка.
Незамкнутая метафора может явиться в тексте не только приемом эв-фемизации, но и псевдоэвфемизации, что можно проследить на примере: «платье с хвостиками замуслилось, нужна смена и беспременно белье исподнее: по городскому — панталоны — платье коротенькое- сядет Настя, по привычке деревенской, наземь, ноги копылом — нехорошо получается, ржут ребята — „галка проключет“, а Федя каждый раз и глаза в сторону, краснеет. Ему — то что, вот чудак, чай не свой стыд» [32, с. 3]. В данном случае симфора «галка проключет» не раскрывается в контексте, но предшествующие ей рассуждения о коротком платье и дают читателю намек на наготу героини, но данная номинация не перестает быть двусмысленной, продолжая обладать двумя содержаниями: признаком и субъектом сравнения. Несмотря на тот факт, что симфора камуфлирует непристойность, создает эффект загадки, данная номинация лежит за пределами литературного языка и более органично существует в грубо-просторечной лексике, поэтому логичнее классифицировать ее как псевдоэвфемизм.
Также необходимо отметить, что одна номинация интимной сферы, выбранная Е. Сергеевой, не является эвфемизмом и представляет собой культурный «вкус эпохи»: «Со старичком у Рваной бабки крепкая спайка в
прошлом: она дорогомиловская проститутка «от себя», он в том же околотке «кот» [32, с. 2].
Проституция — эта одна из тематических групп (наряду с темами «аборт», «насилие»), которые в советской прессе и литературе преимущественно представлена в виде прямых номинаций, в частности, в журнале «Смена» периода № 1 (1924) — № 176 (1930) около 83% женщин, обративших разврат в ремесло, составляют прямые номинации. Интересно, что альтернативные номинации публичной женщины рассматриваются как лицемерные и неточные, свойственные «западу»: «Мещанская психология не могла иначе выразить узаконенное женское рабство, потребовалась «конспирация», «шифр»…» [30, с. 12]. Речь в данной цитате из статьи того же журнала, в котором публиковалась Е. Сергеева, идет о метафорической перифразе «жрицы любви», которую публицист называет «псевдонимом» и «шифром». Вместе с тем, номинация «проституция» «заимствована в XIX в. из французского языка, где prostitution от лат. prostitutio, производного от prostituere «выставлять себя на продажу» [28, с. 326]. Это позволяет предполагать, что данная прямая номинация в определенный период времени являлась эвфемизмом и перестала камуфлировать негативное явление действительности из-за загрязненного с течением временем денотата. Номинация «кот» в рассматриваемом примере является альтернативной и обозначает клиента публичной женщины, что отражает более снисходительное отношение русского социума 1920-х гг. к клиентам проституток, нежели к ним самим.
Анализ эмпирического и теоретического материала по теме исследования позволяет сделать следующие выводы:
— трансформация представлений об эросе и любви в культуре России 1920-х гг. тесно связана с лингвистической оставляющей данного вопроса, в том числе с номинациями любовно-эротической сферы- происходит прямое обсуждение ранее табуированных тем при помощи прямых и косвенных номинаций, литература становится барометром настроений общества-
— творчество Е. Сергеевой отражает две основные тенденции обсуждения полового вопроса: огрубление и эвфемизацию номинаций сексуальной сферы, при этом специфика номинативного ряда интимной темы автора состоит в разнообразии языковой и тематической презентации-
— выбор номинаций любовно-эротической сферы в рассказах Е. Сергеевой достаточно широк, в то время как другие литературные биографы полового вопроса преимущественно используют один прием номинации интимных отношений (Н. Огнев — просторечную лексику и библеизмы, Т. Толстой, А. Коллонтай — слова общего значения, П. Романов, Л. Гумилевский — метафоры и образные перифразы, И. Евдокимов, Ф. Маслов, М. Протусевич, И. Саблин — умолчание),
при этом специфической чертой номинативного выбора является использования одновременно нескольких способов непрямого обозначения понятий табуированной темы для усиления вуалирующего эффекта-
— основными способами языковой презентации номинаций интимной сферы в рассказах писательницы являются следующие: слова общего значения, прономинализации, умолчание, ирония, прономинация, незамкнутая метафора-
— многообразие проявляется и в тематическом своеобразии номинаций интимной сферы, представленные обозначения можно отнести к следующим группам: «половые отношения», «половая акт», «последствия половой связи», «внебрачные связи», «нагота», «мастурбация» «половое созревание», «девственность», «измена», «свободная женщина" —
— Сергеева Е. изображает столкновение старого и нового быта, в том числе, посредством выбора номинаций любовно-эротической сферы, при этом эротизмы представителей старого мира отличаются более высокой степенью эвфемистической зашифровки, традиционной метафоризацией определенных тем и интертекстуализацией библейских мотивов, творцы нового строя в рассказах писательницы при обсуждении «проклятого вопроса» характеризуются предпочтением слов общего значения, прономинализации, просторечной метафоризации, проявляя тенденцию огрубления речи.
Список литературы:
1. Allan K., Burridge K. Forbidden Words. Taboo and the Censoring of Language. — N.Y.: Cambridge university press, 2006. — 314 p.
2. Fitzpatric Sh. Sex and Revolution: An Examination of Literal and Statistical Data on the Mores of Soviet Students in the 1920'-s // Journal of Modern History. — 1978. — № 50 (2). — P. 252−278.
3. Holt A. Morality and the New Society // Selected writings of Alexandra Kollontai. — L., 1977. — P. 201−215.
4. Kirckpatrick C.I. The Family as Process and Institution. — N.Y., 1955.
5. Naiman Е. Sex in Public: The Incarnation of Early Soviet Ideology. -Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 1997. — 307 p.
6. Scheide С. Kinder, Kiiche, Kommunismus: Das Wechselverhaltnis zwi-chen sowjetischem Frauenalltag und Frauenpolitik von 1921 bis 1930 am Beispiel Moskauer Arbeiterinnen. — Zurich, 2002.
7. Wood E.A. The Baba and the Comrade: Gender and Politics in Revolutionary Russia. — Bloomington: Indianapolis, 1997.
8. Айвазова С. Г. Русские женщины в лабиринте равноправия. Очерки политической теории и истории. — М., 1998. — 194 с.
9. Варбот Ж. Ж. Табу // Русский язык. Энциклопедия. — М., 1998. — С. 552.
10. Вишневский А. Г. Ранние этапы становления нового типа рождаемости в России // Брачность, рождаемость, смертность в России и в СССР. -М., 1977. — С. 122.
11. Вострикова О. В. К вопросу о систематизации лексических эвфемизмов // Вестник Московского городского педагогического университета. — М.: МГПУ 2008. — № 1. — С. 41−47.
12. Голод С. И. Сексуальность в контексте культуры // Искусство Ленинграда. — Л., 1991. — № 4. — С. 8−14.
13. Голод С. И. Изучение половой морали в 20-е годы // Социологические исследования. — М., 1986. — № 2. — С. 155.
14. Иванян Е. П., Кудлинская Х., Никитина И. Н. Деликатная тема на разных языках. — Самара: Инсома-пресс, 2012. — 332 с.
15. Иванян Е. П. Репрезентация семантики умолчания в современном русском языке // Балтийский гуманитарный журнал. — Калининград: НПИ-НО, 2015. — № 1 (10). — С. 33−35.
16. Кацев А. М. Языковое табу и эвфемия. — Л., 1988. — 80 с.
17. Колбановский В. Н. Любовь, брак и семья в социалистическом обществе. — М., 1948. — 43 с.
18. Кон И. С. Введение в сексологию. — М.: Медицина, 1988. — 320 с.
19. Крысин Л. П. Эвфемистические способы выражения в современном русском языке // РЯШ. — 1994. — № 5. — С. 76−82.
20. Лебина Н. Б. Теневые стороны жизни советского города 20−30-х годов // Вопросы истории, 1994. — № 2. — С. 30−42.
21. Москвин В. П. Выразительные средства современной русской речи. Тропы и фигуры. Терминологический словарь. — Изд. 2-е. — М.: Феникс, 2007. — 944 с.
22. Москвин В. П. Эвфемизмы в лексической системе современного русского языка. — 4-е изд. — М.: ЛЕНАНД, 2010. — 264 с.
23. Порохницкая Л. В. Отмирающие тематические области английских эвфемизмов // Вестник МГЛУ. — М.: МГЛУ, 2007. — № 532. — С. 106−111.
24. Пушкарев А. М. Из «тьмы» приватности на «свет» публичности: (сексуальная этика в дискурсе художественной литературы и критики 1920-х гг.). // Вестник РУДН. Серия история России. — М., Изд-во РУДН, 2007. — № 1. -С. 142−153.
25. Сеничкина Е. П. Семантика умолчания и средства её выражения в русском языке. — М.: МГОУ 2002. — 307 с.
26. Сеничкина Е. П. Эвфемизмы русского языка. Спецкурс. — М.: Флинта, 2012. — 122 с.
27. Черных А. И. Крылатый Эрос и Промфинплан // Социологические исследования. — М.: 1993. — № 8. — С. 105−113.
28. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. 3. Муза-Сят. — М.: Прогресс, 1987. — 832 с.
29. Харчев А. Г. Брак и семья в СССР. — Изд. 2-е. — М., 1979. — С. 132, 146.
30. Дубилет Н. под обстрел // Смена. — Март 1929. — № 122. — С. 12.
31. Сергеева Е. Друзья детства // Смена. — Май 1925. — № 29−30. — С. 3−5.
32. Сергеева Е. Овечьи копытца // Смена. — Июль 1925. — № 34. — С. 2−5.
33. Сергеева Е. Овца // Смена. — Март 1929. — № 125. — С. 3−4.
34. Сергеева Е. Маркизетовый листопад // Смена. — Июнь 1926. — № 56. -С. 6.
35. Сергеева Е. Чужая // Смена. — Ноябрь 1926. — № 66. — С. 3−7.
36. Сергеева Е. Ящичек с разговорами // Смена. — Декабрь 1925. — № 43. -С. 6−9.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой