Специфика хронотопических отношений в романе «Прощание из ниоткуда» В. Е. Максимова

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Литературоведение


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

10. Орлов П. А. Русский сентиментализм. — М, 1977.
11. Стенник Ю. В. Сумароков — драматург // Сумароков А. П. Драматические сочинения. — Л.: Искусство, 1990.
12. Сумароков А. П. Драматические сочинения. — Л.: Искусство, 1990.
13. Татаринова Л. Е. Русская литература и журналистика XVIII в. — М.: Проспект, 2006.
14. Федоров В. И. Литературные направления в русской литературе XVIII в. — М.: Просвещение, 1979.
СПЕЦИФИКА ХРОНОТОПИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ В РОМАНЕ «ПРОЩАНИЕ ИЗ НИОТКУДА» В.Е. МАКСИМОВА
© Кольцов Д. А. *
Тамбовский государственный технический университет, г. Тамбов
В научной статье рассматриваются проблемы пространственно-временных отношений в творчестве В. Е. Максимова, особенно в его романах 80-х гг. прошлого века. Выявляется, что с помощью противопоставления внешнего и внутреннего эпического и библейского хронотопов при воплощении образа протагониста в романе Владимира Максимова «Прощание из ниоткуда» воссоздается точная историческая концепция сталинской эпохи и периода «шестидесятничества».
Роман Владимира Максимова «Прощание из ниоткуда» из всей прозы писателя выделяются сложностью исторического повествования, хотя жанр романа синкретичен: в нем воедино слиты философская и социально-историческая основы.
В центре произведения — история становления и формирования творческой личности, воссозданная на широком историческом фоне сталинской эпохи и последовавшей эпохи «шестидесятников». Главная задача автора передать духовные переживания и чувства людей 1930−1960-х гг. через внутренний мир протагониста Влада Самсонова и других персона -жей. Исторические эпохи раскрываются не только посредством самонаблюдения героя, но и в авторских раздумьях над нравственными проявлениями и жизненными процессами.
Система внутрироманских жанров в «Прощании из ниоткуда» особым образом соотносится с хронотопами героя и повествователя, каждая субъ-ектно-речевая зона сочетается с определенной стороной сознания, характерным является то, что судьба протагониста пересекается с авторской
* Аспирант кафедры Русской филологии.
точкой зрения. Художественный мир романа воссоздается в особых пространственно-временных проявлениях, составляющих узнаваемую конструкцию исторической действительности.
Бахтин М. М. внес термин «хронотоп» для обозначения взаимосвязи художественного пространства и времени, их взаимной обусловленности в литературном произведении, определив, что хронотоп выполняет ряд важных художественных функций. Так, именно через изображение в произведении пространства и времени становится наглядной и сюжетно зримой эпоха, которую эстетически постигает художник и в которой живут его герои. «В то же время хронотоп не ориентирован на адекватное запечатле-ние физического образа мира, он ориентирован на человека: он окружает человека, запечатлевает его связи с миром, нередко преломляет в себе духовные движения персонажа, становясь косвенной оценкой правоты или неправоты выбора, принимаемого героем… Поэтому отдельные пространственно-временные образы и хронотоп произведения в целом всегда несут в себе ценностный смысл» [1].
В романе «Прощание из ниоткуда» доминирует внешний и внутренний романный хронотопы главного героя, ориентированные не только на непосредственное описание исторических событий, но и на нравственные ценностные изменения, происходящие в связи с событиями внутрилично-стными, зачастую осмысленными в мифопоэтическом аспекте. Причем писатель Максимов при этом повсеместно использует в архетипические модели «путь», «дом», «двор», «сон» и др. Все события романа изображаются как живой контакт с «незавершенной, становящейся действительностью» (М. Бахтин). Концепция времени у Владимира Максимова несет авторскую оценку действительности. Время в романе пульсирующее и цикличное одновременно: в художественном тексте совмещается время реальное и воображаемое, отражающее прошлое, настоящее и вечное.
Повествователь пишет: «…Рассекая время и пространство, возникаешь среди заснеженных российских пределов, словно мираж, бред, сквозной сон капризной истории, вечно таящийся в самом сокровенном углу нашей памяти» [2, с. 5]. Нарратор четко разъясняет, что он имеет в виду под определением «наша память»: это историческая память народа России за все десять веков существования в лоне Христианства, утерянная в результате социальной катастрофы 1917 г.
Прозрачность времени и пространства, проявляющаяся в том, что «человек есть запись всемирной истории», что память — это хранитель всего объёма земного времени, любой отрывок которого может быть прочитан в любой момент бытия, составляет основу хронотопа романа «Прощание из ниоткуда».
Влад Самсонов постоянно ощущает пульсацию вечности в каждом прожитом мгновении. Накануне отъезда на чужбину он лежит в тёмной комнате и чувствует в душе вневременное состояние: «Ему вдруг показалось,
что погребенный заживо в этой метельной темени и в этой оглушительной тишине, он лежит вот так, сложив руки на груди и подогнув колени, уже множество лет и времен с безмолвным криком в неумолимом горе: кто он, зачем, откуда?» [2, с. 7]. Герою предстоит совершить рывок «из ниоткуда», то есть из страны, где он не нужен, в «никуда», в чуждый ему мир чужбины.
Роман построен как хронологическое повествование, включающее воспоминание об ушедшем, где время и пространство относительны, постоянно происходят встречи и прощания, где герои чувствуют быстротечность и вечность, одновременно мысленно переносясь через огромные расстояния и в то же время оставаясь в одной комнате: «Как мучительно отчетливы, как неистребимы в нём до сих пор и этот вечер, и этот яблоневый дым над крышами, и эта сирень, и этот нескончаемый долгий разговор под окном!» [2, с. 41].
Маленький мальчик — Влад, глядя на «звездную туманность», допытывает друга, где же конец времени и пространства, но слышит в ответ: «Конца нет… Нет и не будет» [2, с. 50]. Четкое понимание беспредельности времени и пространства придет только к зрелому, исстрадавшемуся главному герою. Влад почувствует, что «спустя вечность» может означать «через мгновение», что детство лежит «через вечность», а десять веков истории России — это только один миг ожидания Веры и поиска Истины.
В эмиграции пространство и время разделятся в сознании персонажа романа на емкое понятие «Родина» и страшное слово «чужбина», причем «мытарства» Влада, его скитания по огромным просторам России, Кавказа, Средней Азии сольются в единое ощущение путешествия по «гремучей пропасти»: «И бездна эта имела имя — «Россия» [2, с. 27]. Такой вывод сделает Влад только потому, что почувствует, что между ним и другими людьми, даже самыми близкими, лежит «расстояние в тысячи километров, мёртвая зона людского отчуждения» [2, с. 235].
От людской злобы земля для героя вдали от родины сжалась до тесного гроба: «Если бы он предполагал тогда, в молодости, как тесна, как убого мала земля! Для этого не надо лететь в космос, для этого достаточно прожить до его сорока с лишним лет…» [2, с. 295].
Жизнь Влада Самсонова, как и жизнь его современников превратилась в сплошное скитальчество: «Будто кто-то заронил им в душу вечного червя сомнения: вдруг, мол, в другом месте лучше, а меня там нету?» [2, с. 314]. Но метания по пространству родной Земли завели протагониста в тупик — в сапог статуи Сталина, где не было воздуха и света, а «стояли вонь и тьма». Влад понял, что «слово Сталин, сгустившее в себе к пространство и время жизни миллионов советских людей означало таинственный механизм, приводящий в движение грозную государственную машину, способную переломать всякого, кто осмелится противостоять ее неумолимому ходу» [2, с. 318].
Уничтожение личности способно остановить, по мнению писателя, только божественная воля, но для этого люди должны осознать, что живут в
рабстве и не добрую память оставят о себе на земле. Максимов ужасается, что русские люди залили «собственную землю реками крови и слёз», не смогли противостоять деспотизму, возникшему вместо обещанной свободы.
Хотя зигзаги судьбы привели героя на чужбину, в мир, который оказался для него «иллюзорным», зато вдали от родины Владу дано было понять, что «не принадлежность к партиям или взглядам разделяет людей, а лишь свет и тьма, какие борются в них за победу под сердцем» [2, с. 371].
Протагонист понял, что нельзя убежать от самого себя и погрузился во внутренний хронотоп, стал жить прошлым, воспоминаниями. В эмиграции текучие видения словно калейдоскоп, сменяли друг друга. Реальность стала «коротким перерывом между видениями» и «беспамятствами». Влад чувствовал себя случайным гостем, чужаком, иностранцем среди своих коллег по литературной деятельности, он «пытался внутренне сопротивляться общей инерции, но, когда становилось невмоготу от этой ярмарки тщеславия и самодовольства, он безоглядно устремлялся в сладкую пропасть пьяного забытья, откуда навстречу ему выносились будто фантом за фантомом отстоявшиеся потом в памяти видения.» [2, с. 105].
Иногда Владу снились сны о счастливом будущем, в котором он наконец возвращается в родное село, где жили его предки: «Умиротворяясь сердцем, он закрыл глаза, и его блаженно понесло туда, где каждый новый день кажется голубым или зелёным, а будущее — бесконечным и полным надежд… Каждому на веку отпущена своя земляничная поляна» [2, с. 201]. «Обетованная земля», земной рай оказываются для главного героя не географическим (на благополучном Западе), а духовным понятием: душевный покой, созерцание родной природы и есть для него Эдем.
Он «исходится слёзной солью», как жена Лота, оглядываясь назад, туда, где осталась его родина. Хронотоп из внешнего становится внутренним: «Пространство вокруг Влада сокращалось до размеров его собственной головы, когда он напивался от тоски и отчаяния, а в остальное время его дух парил над необъятными просторами родной страны». Повествователь делает вывод: «…Добровольно исторгнув себя однажды из родного круга, он, вечный беглец и пасынок, из всех бегств и сиротств неизменно возвращался упорной памятью сюда, на эту московскую окраину, в эту безвылазную нищету. Выходит, любовь к родному пепелищу в нас намного сильнее нас самих» [2, с. 207].
Влад, по мысли автора романа, олицетворяет собой «хмельной воздух Третьего Великого Исхода», когда «рушилась, казалось бы, нерушимая структура человеческих взаимосвязей, когда Российская одиссея растекалась по земле предвестницей новой социальной цивилизации» [2, с. 207]. Максимов В. Е. в конце романа окончательно формирует для своего героя эпический хронотоп. Он пишет: «Уже в эмиграции, в американской поездке, по странному стечению обстоятельств Влад оказался однажды за од-
ним столом с дочерью Сталина и потомком Николая Второго, как бы заключив собою трагическое триединство отеческого изгнания: на другом конце земли судьба свела и по садила рядом детей тех, кто осуществлял Революцию, против кого она совершалась и ради кого её делали. Так история замкнула свой очередной магический круг» [2, с. 207].
Таким образом, с помощью противопоставления внешнего и внутреннего эпического и библейского хронотопов при воплощении образа протагониста в романе Владимира Максимова «Прощание из ниоткуда» воссоздается точная историческая концепция сталинской эпохи и периода «шестидесятничества», возникает объективизация реальности через психологию личности.
Список литературы:
1. Бахтин М. М. Автор и герой в эстетической деятельности // Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. — М.: Искусство, 1986. — С. 95.
2. Максимов В. Е. Собрание сочинений в 8-ми томах. Т. 4. — М.: Тарра, 1991.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой