«Русский мир»: Богословский смысл и политические экспликации

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Религия. Атеизм


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

Вестник ПСТГУ I: Богословие. Философия
2015. Вып. 3 (59). С. 137−151
канд. филос. наук, директор изд-ва «Директ Медиа
Костюк Константин Николаевич,
k. kostjuk@directmedia. ru
«Русский мир»: богословский смысл
И ПОЛИТИЧЕСКИЕ ЭКСПЛИКАЦИИ1
К. Н. Костюк
В статье рассматриваются религиозные источники и богословское содержание понятия «русский мир», послужившего одной из ведущих идеологем в возникновении конфликта на Юго-Восточной Украине в 2014 г. Показывается, что в понятии «русский мир» происходит апелляция к исконному эсхатологическому православному пониманию мира как мира воцерковленного, мира Святой Руси. Основное внимание в статье обращено на то, что именно православию свойственна способность самостоятельно конституировать пространственно-временные параметры «истинного» мира, не совпадающего и игнорирующего реалии мира сего. Вместе с тем возникающее при этом отождествление представления об истине с ролью хранителя истины способно привести к далеким и зачастую неблагожелательным политическим следствиям.
События 2014 г. проявили в странах Украины и России не только глубочайший политический, экономический и культурный кризис, но и беспрецедентный по остроте кризис церковный, принесший настоящее потрясение для православного сознания. Если в политической плоскости конфликт развивается между двумя суверенными государствами (по меньшей мере в одной из трактовок конфликта), то в религиозной плоскости этот конфликт однозначно протекает внутри одной Церкви, одной веры и одного православного народа2. Его последствия очевидны уже сейчас: Русская Православная Церковь стоит на грани раскола, возможного провозглашения автокефалии УПЦ МП, религиозные силы обвиняют стороны в преследовании по религиозному признаку3, по обе стороны фронта друг против друга стоят в том числе радикально настроенные добровольческие группировки, мотивируемые религиозными символами. С одной стороны, это национал-патриоты украинской закваски, с другой — национал-
1 Статья поступила в редакцию в декабре 2014 г. и публикуется в качестве дискуссионного материала. — Ред.
2 В Украинской Православной Церкви Московского патриархата (УПЦ МП) обсуждается вопрос о непоминовении Московского патриарха на богослужении, а многие делают это де факто. Официальный предстоятель УПЦ МП митр. Онуфрий (а вслед за ним Патриарх Кирилл) обвиняет украинские войска в намеренном разрушении храмов и притеснении УПЦ МП (http: //ria. ru/religion/20 140 801/1018430494. htmI (дата обращения: 01. 08. 2014)).
3 См.: Илларионов А. Полемика патриархов. Раунд второй (http: //glavcom. ua/articles/22 216. html (дата обращения: 05. 09. 2014)).
патриоты «русского мира"4. И хотя официальной церковной власти канонической Православной Церкви в Москве и Киеве хотелось бы оставаться над схваткой и абстрактно призывать к миру, им приходится отдавать дань давлению своего окружения и расставлять собственные акценты: УПЦ МП в целом осуждает сепаратистов и выступает за единую Украину, РПЦ осуждает ведение антитеррористической операции, но при этом никоим образом не критикует общественную или государственную российскую поддержку самопровозглашенных республик. На местах религиозные настроения проявляются гораздо откровеннее: революционное движение Майдана очевидно поддерживалось и продолжает поддерживаться отдельными представителями клира униатской Церкви и неканонического Киевского патриархата, а сопротивление ополченцев на Донбассе получало поддержку и благословение со стороны некоторых священников УПЦ Московского патриархата. Более того, не будет преувеличением сказать, что в центре мировоззренческой мотивации так называемых сепаратистов стоит религиозно окрашенное понятие «русского мира» и священный символ защиты православия, в то время как другую сторону вдохновляют столь же священные идеи украинской независимости и символы украинской религиозности.
Очевидно, что этот конфликт имеет не религиозную, а политическую природу. Но мало кто осознает и говорит о том, что в основе этого поворота, который выражался в оправданном стремлении к интеграции с благополучной Европой, лежит глубокий цивилизационный раскол, имеющий религиозный смысл. Этот поворот означал раскол «русского мира», раскол, к которому сама Украина, как целое, была не готова. И та сторона, которая потеряла, почувствовала это первой. Реакция России была не просчитана и неожиданна для тех, кто не видел этой реальности, но она была очевидна и логична для тех, у кого «русский мир» был такой реальностью, и не политической только, а духовной.
Война, и в особенности информационная, которая развернулась на фоне этих событий, имеет свойство раскалывать надвое всё и вся. Каждая из сторон перерабатывает смысл событий в собственную правду. При этом все теряют способность понимать правду противоположной стороны. Поэтому российской стороне непонятно деструктивное упорство, с которым украинцы, как ей кажется, разрушают все основы своего мира и стабильности. Для нее зачастую просто непостижимо, что Украина защищает себя как страну, борется за свой суверенитет. Но и украинской стороне непонятно, что ищут и что отстаивают русские на Донбассе, за что они готовы пожертвовать всем наработанным благополучием и международным статусом. Перенося всю вину на Россию, она не понимает, что проблема «русского мира» является ее проблемой в той же степени, что и России, что подавить Донбасс силой не значит решить эту проблему.
В настоящей статье я бы хотел раскрыть религиозное содержание той истины, которая лежит в основании болезни. То, что она имеет богословское основание и обоснование, означает одновременно, что она имеет серьезные цивилиза-
4 См.: Старцы-монахи с греческой горы Афон благословили ополченцев на защиту Родины (http: //rusvesna. su/news/1 408 563 991 (дата обращения: 25. 04. 2015)) — Новороссия — это идея защиты веры и Отечества (http: //rusvesna. su/recent_opinions/1 409 823 864 (дата обращения: 25. 04. 2015)).
ционные последствия, которые невозможно устранить путем насилия. Но ясное понимание этой истины поможет обходиться с ней как с реальностью, не попадая в политические и идеологические засады.
Истина, о которой идет речь, с подачи кремлевских идеологов получила название «русский мир» и оформилась в ряд хорошо забытых «неологизмов», таких как «Новороссия». Этот понятийный ряд очень условный, и даже вряд ли корректный, поскольку в иных обстоятельствах он едва ли был бы воспринят и подхвачен в Украине. Хотя о предпосылках, возможности и опасности украинского раскола было сказано немало, но то, что он не может проходить на базе русской идентичности, а должен развиваться именно как конфликт разных внутриукраинских идентичностей, было для многих специалистов очевидным. Идентичность восточных и юго-восточных регионов Украины издавна противопоставлялась идентичности западной и центральной Украины, но она никогда не сводилась исключительно к русскому языку, к историческому формированию, к политическому самосознанию, экономической самобытности, к религии. Казалось бы, к религии меньше всего, поскольку религиозный раскол не проходит ровно по территориальной границе областей, и православие вообще не единственная на Украине религия. Тем не менее понятие «русский мир» собирает все эти аспекты воедино и в центр ставит именно религиозный акцент — русское православие. Дело в том, что идентичность украинского национализма во многом питает смесь из униатской идентичности областей Западной Украины, с их австро-венгерскими корнями, и политически обостренного протестно-го сознания Центральной Украины в лице интеллектуалов-государственников, которое было одним из источников возникновения Церкви Киевского патриархата (УПЦ КП). Религиозно обостренное сознание этого костяка украинского национализма перманентно бросает вызов православию юго-восточных регионов: и более спокойному, и чуждому адреналина национализма. Пока этот вызов не переходил некоторых граней остроты, пока экспансия украинского национального самосознания происходила эволюционно, идентичность Юго-Востока Украины могла ее погасить и переварить. Превышение накала, спровоцированное политической ситуацией, разбудило механизмы защиты своей культурной идентичности. Вот тогда-то на повестку встало понятие «русский мир». Население Юго-Востока Украины, до сих пор достаточно пассивно воспринимавшее революционные события и парад национализма в Киеве, внезапно ощутило силу чуждого начала, пришедшего к власти в Киеве. Возможно, в иных условиях это столкновение идентичностей не переросло бы в большее, но дело в том, что и для сознания россиян этот удар был таким же чуждым и непонятным, и здесь обозначилось единство реакции, вылившейся в силу контрудара5.
Политологический смысл этого развития событий позволяет разъяснить концепция американского ученого Хантингтона. Он считает, что в мире сосед-
5 То, что сопротивление локализовалось в регионе Донбасса и Луганска, говорит о неоднородности идентичности Юго-Востока. Этот протест и для самого Юго-Востока означает вызов, на который некоторые регионы, такие как Днепропетровск, ответили ясным выбором противоположной позиции, чем Донбасс. Но шаткость ситуации, особенно в таких регионах, как Одесса и Харьков, говорит о зыбком балансе настроений и сил.
ствуют восемь цивилизаций, культурно-религиозных идентичностей, которые могут взаимодействовать, но не могут сливаться6. Столкновения по внешним границам государств влекут за собой напряженности и войны, столкновения же внутри границ государств чреваты гражданскими войнами и отсутствием гражданского мира. Хантингтон настаивает, что христианский мир делится на две идентичности: восточно-православного христианства и западного католически-протестантского христианства. Хотя это разделение парадоксально, оно подтверждается всей историей, в том числе историей жесткого противостояния советской системы и западного мира. То, что оно реально, подтвердят и православные религиозные авторитеты. С этим столкновением цивилизаций, на одной стороне которого стоит «русский мир», а на другой европейский выбор большинства украинцев, мы имеем дело и сегодня.
Что же представляет собой «русский мир», где его границы и почему этот мир становится несоединим с иными «мирами» в стране, в которой религиозное многообразие и толерантность являются исторической традицией? При этом религиозное сосуществование христианских церквей в Украине смягчается монолитностью единого восточного православного обряда, который, как известно, для Православной Церкви имеет самодовлеющее значение?
«Русский мир» в представлении тех, кто о нем говорит, вообще-то не является русским. Главное его свойство, следуя из объяснений, в том, что он является православным. Хотя введение этого понятия в политический оборот в контексте российско-украинского кризиса обязано первым лицам российского государства, очевидно, что в данной ситуации они стремились обратиться к наиболее исконным, общеразделяемым народным ценностям и традициям. Среди идеологов «русского мира» одним из первых называют предстоятеля Русской Православной Церкви Патриарха Кирилла7. Действительно, он неоднократно выступал как оппонент пресловутых европейских ценностей, если под ними мыслились ценности секулярного, по его мнению антирелигиозного, европейского либерализма. Этой недружественной христианству силе он противопоставлял исконную православную традицию, носителем которой все еще является русская культура и народ. Если и противопоставлять «русский мир» враждебному антихристианскому окружению модерна, то речь идет, конечно, об идеале и даже утопии, а не об исторической реальности. Попытка отождествлять православие и русскость — константа в истории русской православной мысли, но чтобы взять на себя ведущую роль в обосновании кровопролитного гражданского конфликта — для этого понятие «русский мир», мягко говоря, было неподготовлено. Тем не менее в условиях недостатка времени для поиска объясняющей доктрины и нужного символа для мобилизации действий оно всплыло неслучайно и оказалось, что называется, под рукой.
6 См.: Huntington S. The Clash of Civilisation and Remarking of World Order. N. Y., 1996.
7 См.: Кирилл (Гундяев), митр. Обстоятельства Нового времени. Либерализм, традиционализм и моральные ценности объединяющейся Европы // НГ-религии. 26. 05. 99. О социально-политических воззрениях Патриарха Кирилла и их эволюции см.: Костюк К. Три портрета: Социально-этические воззрения в Русской Православной Церкви конца ХХ века // Континент. 2002. № 113.
Православие космично и универсально. Оно вселенское и в принципе не может быть национальным. Однако дело в том, что православное мировоззрение обладает настолько цельной и мощной доктринообразующей силой, что тот строй представлений, который оно генерирует в сознании верующего, является самостоятельным миром, космосом, из которого нельзя высвободиться. Этот космос самодостаточен, и поэтому православное мировоззрение может исторически сколь угодно долго сосуществовать с секулярным мировоззрением, но никогда не уступит ему и не пойдет на компромисс. Тем не менее у этого космоса есть центр, есть фокус, из которого он строится: здесь и возникает привязка, где и почему он может стать «русским».
Мир
Я попробую дать только то обоснование неожиданного прихода понятия «русский мир» в данном историческом контексте, которое вытекает из логики православного богословия. Возможно, оно даст некоторое представление о той реальности, реальности духовной, о которой может идет речь.
Одним из ключевых понятий христианского богословия является понятие мира. Это понятие всеобъемлющее и охватывает собой все видимое и мыслимое8. Однако оно не безграничное и имеет один важный предел и отношение: к Богу. Бог создал мир, мир как пространство самоопределения добра и зла. Мир, который призван к добру и совершенству, но который может дать место и греху. Грех привносит в мир человек — тот самый, который несет в себе божественное начало, но и свободу, в том числе ко злу. Поэтому мир не имеет непосредственного религиозно-нравственного отношения к Богу, это отношение опосредовано присутствием человека в его самоопределении к добру или ко злу. Мир в православном богословии несамостоятелен, духовно нейтрален. Его религиозный смысл раскрывается только через ту волю, которую реализует по отношению к миру в своей деятельности человек. В этом плане мир столько же зависим от человека как своего хранителя, как и от Бога, своего творца. Это достаточно существенное отличие от католического богословия, которое учит о естественном праве, то есть о самостоятельности и самодостаточности мира. В православном мировоззрении мир должен быть воцерковлен, плоть должна быть освящена, и в этом-то и состоит миссия человека в мире. Человек должен вернуть мир к Богу именно потому, что сам погрузил его во грех. Церковь приходит в мир вместе с Христом и Богом, чтобы спасти его от греха, чтобы духовно обогатить мир. Если этого не происходит, мир остается во зле.
Воцерковление мира не пассивный акт созерцания, а конститутивная сила живительного разворачивания Церкви в мире. Церковь и есть освященный и спасенный мир. Церковь дает все необходимые составляющие того, каким должен быть мир, из каких частей он должен строиться, по каким образцам жить. Эта модель, или семя, из которого Божественная благодать произрастает в мир, содержится в православном богослужении, в божественной Литургии. Литургия
8 Более подробно о христианской интерпретации понятия мира см.: KostjukK. Der Begriff des Politischen in der russisch-orthodoxen Tradition. Paderborn, 2005. S. 178.
формирует и организует всю жизнь верующего, а значит, весь мир вокруг — время, пространство, космос. Жизнь, подчиненная Богу, составляет содержание церковного домостроительства и экономии. Отсюда должны брать свое начало и все остальные формы жизнедеятельности — политика, экономика, право. Как это происходит?
Время
Никто не подходит с таким вниманием к течению времени, как церковное сознание. Церковная жизнь имеет разные системы мер времени. Основной из них — церковный год. Это годичный круг богослужения. Он движется от Пасхи к Пасхе, через дни постов и церковных праздников, словно воспроизводя цикл рождения, жизни и воскресения Христа.
Так же заботливо, как круглый год, рассчитано течение суток. Православный суточный круг состоит из череды молитв и служб. И начинаются они в вечерний час — с вечерни. После вечерни следует повечерие, молитвы на ночь. Течение времени сакрально. Чтобы сопутствовать этому течению, истинные православные, например монахи, дважды встают ночью на молитву. Это полунощница и утреня, молитва вместе с восходом солнца. Православное время литургично, потому что не равноценно, — исподволь оно приближается к кульминации дня — литургии или обедне. Молитвы первого, третьего, шестого, девятого часа: словно лепестки цветка, постепенно срываются один за другим временные пологи, чтобы, наконец, привести к кульминационному событию — евхаристии, божественному причастию. В момент пресуществления хлеба и вина, когда в алтаре читаются тайные молитвы, происходит евхаристическое единение божественного и земного — единение неба и земли. В этой точке время сливается с вечностью, земные часы показывают время вечности. Прот. А. Шмеман отмечает, что «Евхаристия (то есть элемент сакраментальный) и & quot-богослужение времени& quot- не просто & quot-сосуществуют"- в литургической жизни Церкви, а связаны между собою так, что эта связь и составляет церковный устав в его самой общей и основоположной форме"9.
С благодарностью принимается каждый час, даваемый Богом на земле! Каждый час осмыслен! Помимо суточного круга существует недельный круг богослужений, замыкает его годичный круг. Кто еще может предложить более интенсивное переживание времени, когда каждый час, каждый новый день воспринимается как элемент богослужения, как раскрытие некоего таинства и смысла, и вся жизнь организована как охватывающий все ритмы времени ритуал?
Разве это то же самое время, по которому живет неверующий? Нет. Поэтому не должно удивлять, что к одному и тому же времени Церковь и общество подходят с совсем иными мерами. Одно из следствий этого — календарный вопрос. Календарь — пример того, как мы стремимся своими интеллектуальными схемами и мерами «ухватить» объективное время, соответствовать его реальному ритму. Уловив астрономическую ошибку, Католическая Церковь «пересчитала» календарь и в 1582 г. перешла на Григорианский календарь. Русская Право-
9 Шмеман А. Введение в Литургическое богословие. Париж, 1960. С. 48.
142
славная Церковь несколько столетий держала российское государство в системе Юлианского календаря. После революции 1917 г. и перехода страны на Григорианский календарь Церковь, несмотря на давление власти, воспротивилась смене календаря и продолжает по сей день жить старым календарем, другим исчислением времени. Это говорит о том, что Церкви свойственно свое ощущение и пребывание во времени, и иное время, время общества, Ее никак не заботит.
То, что время мира никак не затрагивает сознание Церкви, поражает. Церковь никак не реагирует на изменения, происходящие с миром. Воцерковленное сознание требует, как наносную шелуху, отшелушивать наслоения современности — моду и украшения, погружение в медийный мир, мир увлечений и соблазнов, мир новостей и настоящего. Это православный аскетизм, и аскетизм православия — темпоральный. Он требует игнорировать течения и ритмы века сего и воспринимать мир как находящийся вне времени, в живой связи с вечностью. Представления о приверженности церковного сознания «старине» и «традиции» на самом деле означают то, что это сознание не приемлет того темпорального режима, в который погружен наш век. Его темпоральный фокус направлен на совершенно иные пласты времени, чем наш, а его хронометр измеряет время по-другому.
Это внутреннее ощущение времени дает и совершенно иную трактовку истории. Часто обвиняют Церковь в ее отсталости, в том, что она словно продолжает существовать в оставленном Средневековье, обращаясь к нему всем строем своей жизни. «Старина» православия это не эпоха Средневековья. Просто именно на Средневековье, если говорить об исторических эпохах, приходится время возрастания и надежды Церкви. Время, когда Церковь была ласково принята миром и могла нести миру свой свет. В жизни Русской Церкви это было время Святой Руси, или время Московского царства. Церковь воспринималась как душа общества, имела царя как своего защитника, готового защитить Церковь от внешней или внутренней угрозы. Темпоральный навигатор Церкви исторически локализует центр времени в точке, когда Церковь имела православного самодержца — защитника и покровителя на земле, государя, созидающего православную державу, способную утвердить столб веры в этом грешном мире. Царь, как и литургия, символизирует для православного верующего сакральные знаки эсхатологического времени. Таких знаков не имеют понятия демократии, прав человека- они не имеют даже углов, за которые можно зацепиться православному сознанию. В пространство времени веры попадают только два политических понятия — государя и православной державы. Разумеется, можно утратить царя и не иметь царства. Но это не ведет к утрате священных символов царя или царства. Евреи почти два тысячелетия назад утратили священный для них Храм Соломона. Но в пространстве религиозного сознания они не утратили ничего — они живут знаками Храма, пока живы иудейское предание и ритуал.
Пространство
Происходит ли то же самое с пространством? Локализация времени — лишь один из параметров ориентирования культуры в космосе социально-исторического бытия. Воплощение мира в бытии требует локализации как во
времени, так и в пространстве, — это реальность второго дня творения. Пространство мира для сознания Церкви не совпадает с объективным пространством, это тоже концептуализация смыслов, а не расстояний.
Православное пространственное измерение мира не материально, а провиденциально и эсхатологично. Границы православного мира идентичны границам Церкви. Мир, как и Церковь, находится между небом и землей, между раем и адом. Церковь, как и мир, промежуточна, она не должна заполнять все пространства. Кроме того, православная топология сотериологична. Она начинается и заканчивается там, куда приходит Христос, смыкая падение мира с его спасением. Место Церкви там, где находится праведник.
Задачу локализации воцерковленного пространства решает каноническое устроение Церкви. С канонической точки зрения, Церковь там, где имеется епископ, то есть христианская община. Церковь делится на епископаты, и во главе каждого стоит епископ, предстоятель своей общины. И так же, как и привычное нам территориально-географическое, административное и проч. деление земного шара, Церковь территориально делит мир. Каждая христианская конфессия, понимая себя как центр христианской вести, по сути игнорирует организационное деление других конфессий, создавая епископии повсюду, где только образуется возможность. Вселенское православие пытается координировать общецерковное территориальное деление мира в соответствии с канонически сформированными юрисдикциями10. Присутствие Церкви в мире и ее территориальное развитие по идее никак не соприкасается с государственным или национальным делением. Это, возможно, было бы и так, если бы границы были только территориальны. Но границы Церкви — это границы духовной брани.
Мир с точки зрения церковного сознания открыт везде, где есть люди. Однако он открыт только для людей, которые способны прийти в веру и Церковь. Для тех же, кто поражен инаковерием, чьи сердца закрыты для принятия Христовой истины, мир воцерковленный, мир Церкви, тоже закрыт. Враги веры прочерчивают духовные границы Церкви. Соответственно, окружение инакомыслием, угроза православной вере и православным святыням становится реальной пространственной границей православного мира. Поэтому исторически православный мир локализуется в церковном сознании очень быстро — не только внутри границ церковных епархий, но и внутри границ православных государств, функция которых защита границ этих епархий и истин веры. Эти границы столь же опосредованы смысловым фокусом культуры, как и мера времени. Православное пространство оказывается неразрывно связано с православным воинством, охраняющим эти пространства. И хотя, как и в вопросах времени, православному сознанию нет дела до пространств иных, секулярных, но защита православия становится сакральной задачей, которую воплощает православный царь.
10 Для православия это сложная проблема, которая закрывается весьма ограниченно — через споры и конфликты юрисдикций между собой. Но в неправославной части Западной Европы, не вызывая споров, присутствует больше 50 православных епископов разных поместных церквей и 15 патриархатов. Из них три территориальные церковные структуры претендуют на то, чтобы представлять Русскую Православную Церковь.
Локализация православного пространства также жестко завязывается на верных, на православный народ, который в сакраментальном измерении есть лишь христианская община, но в культурном воплощении оказывается тем реально-историческим народом, который принял и сохранил православие, а именно русским народом.
Народ и Держава
Таким образом, локализация православного пространства приводит к политической формуле, которая является для православного сознания константой на протяжении многих столетий, хотя и принимает разный вид. В Московское время ее вывел Филофей, монах Елизарова монастыря, в доктрине Москвы как Третьего Рима: «…яко два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не бытии"11. В воззрении современников Филофея, переживших падение Константинополя и его унижение Флорентийской унией, Москва стала центром православного мира перед лицом апокалиптических ожиданий полной гибели христианства. И свою миссию уже никогда больше никому не передавала. Теперь только Россия и ее царь несут ответственность перед Богом за сохранение истинной веры. И только вера и длань Господня, а не внешнее могущество лежат в основании возвышения и падения Российского государства. Филофей выдвинул претенциозную задачу, которая так и была воспринята последующими поколениями российских правителей, — поставить Россию в центр христианского мира и мировой истории и водрузить ее как последнюю хранительницу истинной христианской веры.
Это сознание России как эксклюзивной территории православной Истины обусловило дальнейшую пространственную концептуализацию мира в русском православном сознании: от христианского провинциализма к сомнению в правоверности окружающего мира и локализации себя в самом центре христианского мира. В синодальную эпоху эта мысль приобрела новый вид в формуле «Православие. Самодержавие. Народность». Она обнажает второе базисное основание пространственной локализации: понятие православного народа. Границы мира начинаются там, где заканчиваются границы присутствия православного народа. И потому народ становится якорем для географии мира, «народом-богоносцем». Народ становится новым историческим фокусом для православного сознания: все значимое в истории происходит внутри народа и с этим народом. Вне народа православной веры нет.
Если межевание происходит предельно резко, то за границами в качестве врага веры оказывается весь мир, а Россия становится последним полем битвы за истинную веру. Понятие пространства так же необратимо переносится в сакральное измерение священной истории, как было перенесено туда понятие времени. Пламенным проповедником борьбы с иноверцами, провиденциальной борьбы с мировым злом за православие был наш современник, епископ Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн Снычев. В своих книгах он писал о той миссии и ответственности, которая выпала на долю русского народа, обосновывая
11 Малинин В. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его Послания. К., 1901. Приложения. С. 27.
тем самым его избранность: «Неисповедимы пути Господни — недомыслимому промыслу Его угодно было соделать Русь ковчегом Своих святынь, их хранителем, стражем и усердным защитником… Сознавая себя благодатной хранительницей истин веры, религиозно-нравственных ценностей Православия, Россия неизбежно стала средоточием, узловым пунктом вселенской борьбы добра и зла, притязающего на бессмертную душу человека"12.
«Истина, Народ, Держава» обозначают тот единый пространственно-временной континуум, в котором хочет существовать православное сознание. Не существует пространства вообще. То пространство, на котором имеет силу или для которого имеет силу христианская истина, — это пространство русского народа, российской православной державы. Если же православной державы не существует, возникает экзистенциальная проблема существования мира и Церкви, проблема отсутствия места для Церкви в мире. Церкви остается локальность более низкого порядка: в стенах храма или вообще в катакомбах. В отголосках такого сознания, которые мы находим у староверов, пространство мира становится вообще сугубо мистическим, легендарным — это затерянное место Бело-озерья, это тайна града Китежа. Это, по сути, концепция отсутствия, а не присутствия Церкви в мире. Тем не менее, сужаясь, это пространство, пространство Истины, ничего не теряет. В той провиденциальной теории относительности, по которой живет православное сознание, «Бог не в силе, а в правде», и Истина может ущемляться только ложью, а не территориально.
В той перспективе представлений о мире, которое формулирует и в которой стремится жить православие, понятие народа, разумеется, не сливается с базовыми категориями этого мира, временем и пространством. Народ находится в иной системе координат, если рассматривать время и пространство как оси, конституирующие само восприятие мира и его Истины. Он имеет служебную роль и рассматривается как хранитель этой Истины, хранитель того представления о мире, которое заповедано православным сознанием. Говоря философским языком, православное сознание присваивает в отношении Истины себе роль «наблюдателя», «субъекта», и эту исключительную субъектность оно трактует как народность и русскость. Православие есть тот единственный фокус, в котором зрится Истина в ее полноте и завершенности. Эта претензия может быть оспорена, но только не в той системе координат, которую продуцирует сама эта субъектность.
Именно в этой точке, в точке пребывания хранителя и местоблюстителя Истины, появляется наибольшее напряжение, возникающее между идеосин-кратической концепцией православного мира и бурлящей вокруг исторической реальностью. Исключительный дар доступа к Истинному богопознанию русского православия постоянно оспаривается внешним окружением, так что приходится отстаивать не столько истину, сколько свой дар. Исторические изменения вносят настолько мощные помехи, что чистота взгляда, свойственная святоотеческой традиции, ставится под сомнение и внутри самой Церкви. Ритуализм русского православия объясняется на самом деле необходимостью идеатически «очищать» время и пространство от наслоений внешней среды.
12 Иоанн (Снычев), митр. Русский узел // Он же. Одоление смуты. СПб., 1996. С. 124.
В ответ на возмущения и турбулентности исторической реальности, которая требует пересчитывать календарь, смещать эпохи, перекраивать границы, русское православное сознание «идеирует» посредством ритуала все «бытовые» вмешательства в богослужение, религию и традиции, сохраняя свои базовые категории Истины в чистоте и неприкосновенности. Благодаря этому оно гарантирует для самого себя сохранение святоотеческого качества современного православия.
От второй, внешней, опасности для православной субъектности, угрозы нарушения эксклюзивного доступа к Истине извне может защитить себя уже не сама Церковь, а только внешняя сила. В византийской традиции это служебная роль «внешнего епископа», царя или государства. «Православное воинство» — понятие богословское, тесно связанное с самыми сакральными символами православия. Христолюбивый воин, благочестивый князь, является таким же необходимым элементом системы охранения Истины, как и святой. «Воин как носитель меча и мироприемлющего компромисса, — пишет И. Ильин, — нуждается в монахе как в духовнике, в источнике живой чистоты, религиозной умудренности, нравственной плеромы: здесь он приобщается благодати в таинстве и получает силу для подвига, здесь он укрепляет свою совесть, проверяет цель своего служения и очищает свою душу. И самый меч его становится огненной молитвой"13. Защита православного отечества, крепость русской державы — такая же гарантия соблюдения Истины православия в крепости и чистоте, как и духовная сила святоотеческой традиции. «Духовное возрождение армии решит ныне судьбу Отечества», — переносит это мироощущение в наши дни митр. Иоанн (Снычев), — ведь крепкое воинство парадоксальным образом является обратной стороной покаяния и молитвы"14. И в этом контексте «русский мир» уже совсем тяжело отделить от идеи воцерковленного мира, о котором грезит православие15.
Эвристические подмены и их политические импликации
«Русский мир», на защиту которого выступила «Православная армия» Донбасса, лишь в своих коннотациях соприкасается с доносящимися из глубины веков идеями Москвы как Третьего Рима или панславянским духом второй половины XIX в., когда Россия всерьез рассматривала себя как покровительницу православных государств Балкан и Южной Европы. Сегодня здесь смешался целый букет исторических реминисценций, среди которых находит место и имперская ностальгия советских времен, и боль утраты исторических территорий, и готовность к защите русскоязычной диаспоры. Однако не русский язык поднимает людей к оружию, а общая приверженность к сакральным символам, лежащим в основе русско-православной идентичности. Обращение
13 Ильин И. А. Для русских: Избранное. Смоленск, 1995. С. 414.
14 Иоанн (Снычев), митр. На острие меча // Православие. Армия. Держава. СПб., 1993. С. 35.
15 Символично, что и угроза, которая существует для «русского мира», всегда исходит с Запада, а не с Востока. Тот же митр. Иоанн (Снычев) обстоятельно доказывает, что исторические опасности с христианского Запада несли в себе более серьезную угрозу утраты православия (уния, секуляризация), чем с татаро-монгольского или мусульманского Востока.
к этим символам обостряет чувство идентичности, прочерчивает новые границы на территории Украины, не совпадающие с границами территориальными. Угроза этим символам порождает чувство наступления чуждой силы, приносит экзистенциальный страх и мобилизует к защите. То, что этот опыт пережит и россиянами, и жителями Юго-Востока совместно, обуславливает внутреннюю солидарность, которая никак не касается официальной поддержки сепаратистов и не может быть заглушена никакими внешними санкциями. Разумеется, этот фактор лишь добавляется, а не заслоняет то множество политических и экономических соображений, которыми руководствуются стороны в развитии конфликта. Возможно, им можно даже пренебречь как фактором весьма маргинальным: из обострения чувства русско-православной идентичности регионов Украины не вытекает никаких политических следствий, она может так же уйти на задний план, как внезапно выступила на передний. Тем не менее учет этой силы должен быть включен в политический калькулятор для поиска выхода из конфликта.
Национализм может проистекать из различных корней, и религиозные здесь не на первом месте. То понятие воцерковленного мира, которые мы пытались богословски эксплицировать, не является «русским миром» sui generis, и тем не менее последний — одно из практических последствий первого. Решающим обстоятельством здесь выступает то, что православие оказывается способно выстраивать такое самобытное понятие мира, которое замыкается в собственном пространственно-временном континууме и существует независимо от времени мира, имеющего место за оградой Церкви. Подлинный житель этого мира — монах, подвижник, благочестивый мирянин, который живет только по часам православного времени и ступает только по православной земле. Мир реальный, секулярный всегда будет альтернативен и чужд чаемому в православии «новому Иерусалиму». Выбирая православие среди всех религий мира, русские паломники восхитились византийским обрядом: «…и не знали — на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой». Так и до сих пор православие остается верным эсхатологическому ожиданию «рая на земле», который и сегодня воплощен в повседневной жизни Церкви и ее подвижников.
Православное понятие мира содержит одно из ключевых отличий в структуре богословских понятий среди трех христианских конфессий. В двух остальных мир живет по собственным часам, и в этом протестантизм не отделился от католического миросозерцания внутри западного христианства. Православие же лишило мир права на внутренний хронометр и продолжает отсчитывать время по «божественным часам». Православная Церковь отвергает деление Церкви земной и Церкви небесной, как и града земного и града небесного, уча о Церкви единой, присутствующей уже сейчас, на земле в своей церковной полноте. Подлинная Церковь в жизни святых подвижников, как и подлинный Град земной в жизни христианских праведников. Этот град и есть воцерковленный мир, а то, что ему противостоит, мир злой, чуждый, но потому и субстанциально призрачный. Весь этот строй понятий коренится в святоотеческом неоплатонизме, на который опирались основатели православного богословия. Поэтому он не
свойствен западному богословию, которое признает в правах тот мир, который видит вокруг. Западная Церковь говорит и обращается с этим реальным миром, отсюда стремление найти ключи к плодотворному диалогу с ним. В рамках православного богословия реальный, падший мир оказывается неподлинным, поэтому разговор с ним затруднен. Подлинный же мир — уже свой, уже церковный — и не требует проблемного диалога. И хотя подлинный мир тесен, зажат в реалиях внешнего мира, тем не менее он надежно локализован: в «вере, народе, державе». Именно эта локализация придает православию (в том числе в иных поместных Церквях) дополнительную мотивацию патриотизма и национализма, которые трудно найти в иных конфессиях.
Эти особенности отношения к миру являются ключевыми для понимания православного отношения к политике. Политика — это продолжение понятийного конституирования православного временно-пространственного континуума, в котором, помимо понятий царства, державы, народа можно найти «предание», «старину», «терпение» и т. д. Все это — понятия из лексикона ушедших эпох. Но в православии очень проблематично с модернизацией в том числе практических понятий. Современные понятия приходят извне, но адаптируются под традиционный строй мысли. Основной импульс, который они получают от православного понятия мира, — автохтонность, самоценность, самодостаточность. Это обусловливает проблемность политической модернизации, перехода на демократический порядок волеизъявления, демонтажа авторитарных структур, развития гражданской активности. В то же время это не первая культурная среда, где приходится решать эти проблемы, и переоценивать их не стоит. Политическое православное чутье очень восприимчиво к внешней угрозе и всему новому, поэтому православные культуры очень быстро, раньше, чем многие иные культуры, мобилизуются на встречу этого нового, в дальнейшем его усваивая и под него адаптируясь.
Возвращаясь к политическим экспликациям понятия «русский мир», связанным с развитием конфликта на Украине, очевидно, что вовлеченными в события политиками и элитами в России и Украине было упущено значение фактора русско-православной идентичности. Внутренний мир, который был зыбок и до этих событий, зиждился на тонком соблюдении баланса разных культурных механизмов, по которым жил украинский Восток и Запад. Каждая культура способна самостоятельно локализовывать, собирать и концептуализировать время, создавая свой мир и свою историю, наполняя их своим смыслом. Не исключено, что чужая концептуализация времени оказывается более интересной, более привлекательной, более конкурентоспособной. В условиях глобальной конкуренции культур и цивилизаций зачастую возникает соблазн переключиться на иные часы, включиться в иной, например в общеевропейский, цивилизационный порядок, как это было свойственно не только Украине, но и России с начала Нового времени. Это стремление может быть утопичным. Движение к подобной мечте не всегда оказывается благом, тем более если разлом идентичностей происходит внутри одной страны и культуры. Ибо столкновение с экспансией этого «лучшего» мира вновь и вновь заставляет ощутить свою инаковость как горечь поражения. Различия в цивилизационном понятии
мира неизбежно разводит культуры и не дает им сомкнуться в едином глобальном порядке16.
Важно и другое. Политическая реанимация псевдоправославного понятия «русский мир» свидетельствует о глубокой болезни в культурно-религиозной жизни нашего народа. В богословской науке и церковной жизни нужно уклоняться от соблазна мистифицировать богословские понятия, наполняя их чуждым смыслом. «Русский мир» не богословское понятие, а националистический нарост на православном представлении о мире, его фальшивое искажение. Православие эсхатологично, оно грезит воцерковлением мира и пришествием в него Божьей правды, и это предвосхищение составляет суть христианской веры. Однако православный мир не является русским — он космичен и космополитичен в самом широком смысле этого слова. Свое служение, свою субъектность нельзя обожествлять так, как обожествляется сама Истина. Свою субъектность, веру, даже православную, нельзя отождествлять с Истиной, ставить рядом и тем более выше последней. Это и нескромно. Попытки идеологизировать богословские понятия — давний грех политического фундаментализма, многократно осужденного в российском культурном пространстве. Необходимо беспощадно очищать наросты православного политического фундаментализма, искажающие христианскую весть, дезориентирующие православное сознание и создающие ложные идолы. Православная вера и православная идентичность неспособны нести агрессию и вражду, неспособны нести в Церковь раскол. Это проявляется в своем большинстве в той реакции, которая наблюдается в Церкви как в Московской Патриархии, так и в УПЦ МП. Возможности христианской нравственной реакции настолько проблематизированы, что даже исконный христианский миротворческий призыв воспринимается сегодня как выступление за одну из сторон конфликта, порожденное политическим умыслом. Христианство не должно бояться таких обвинений, потому что его этика не утилитаристская, а абсолютная. Какими бы политическими импликациями ни сопровождался контекст, христианин живет категорическим императивом «не убий», тем более когда речь идет об отношениях между братьями и братскими народами. Поэтому политические домыслы и коннотации, привнесенные авторами концепции «русский мир», должны во всеуслышание разоблачаться христианами Русской Православной Церкви.
Список литературы
1. Huntington S. The Clash of Civilisation and Remarking of World Order. N. Y., 1996.
2. Kostjuk K. Der Begriff des Politischen in der russisch-orthodoxen Tradition. Paderborn, 2005.
3. Илларионов А. Полемика патриархов. Раунд второй (http: //glavcom. ua/articles/22 216. html (дата обращения: 05. 09. 2014)).
4. Ильин И. А. Для русских. Избранное. Смоленск, 1995.
5. Иоанн (Снычев), митр. Одоление смуты. СПб., 1996.
16 И в этом верное подтверждение идеи С. Хантингтона, что православная культура образует собственную, одну из восьми цивилизаций (см.: Huntington. Op. cit).
6. Кирилл (Гундяев), митр. Обстоятельства Нового времени. Либерализм, традиционализм и моральные ценности объединяющейся Европы // НГ-религии. 26. 05. 99.
7. Костюк К. Три портрета: Социально-этические воззрения в Русской Православной Церкви конца ХХ века // Континент. 2002. № 113.
8. Малинин В. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его Послания. К., 1901.
9. Новороссия — это идея защиты веры и Отечества (http: //rusvesna. su/recent_ ортюш/1 409 823 864 (дата обращения: 25. 04. 2015)).
10. Православие. Армия. Держава. СПб., 1993.
11. Старцы-монахи с греческой горы Афон благословили ополченцев на защиту Родины (http: //rusvesna. su/news/1 408 563 991 (дата обращения: 25. 04. 2015)).
12. Шмеман А. Введение в Литургическое богословие. Париж, 1960.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой