Моральные и политические науки во Франции в первой половине XIX века

Тип работы:
Реферат
Предмет:
История. Исторические науки


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

Раздел 1
Россия — Запад в Х1Х — начале XX века
С. Р. Матвеев
Моральные и политические науки во Франции в первой половине XIX века1
Рассмотрена дисциплинарная эволюция социального знания во Франции первой половины XIX в. Определено сочетание внешних и внутренних факторов дисциплинарной эволюции моральных и политических наук во Франции в указанный период на материалах современной западной историографии.
История Франции конца XVIII — начала XIX в. дала беспрецедентный пример социально-политических трансформаций, осуществившихся в течение жизни одного поколения. В 1789- 1849 гг., т. е. за 60 лет, во Франции произошли три революции, были приняты десять конституций, провозглашены три конституционные монархии, две республики, одна империя. Внешние факторы (социальные и политические условия), динамичный рост и накопление знаний в сочетании с когнитивным потенциалом XVIII в. дали значительный импульс развитию моральных и политических наук, а также усложнению их структуры, сформировали необходимость творческого осмысления многообразия исторических фактов.
1 В работе использованы результаты проекта «Институциональные структуры и академические сообщества: факторы динамики социогуманитар-ного знания», выполненного в рамках программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ в 2013 г.
Цель статьи — определить сочетание внешних и внутренних факторов дисциплинарной эволюции моральных и политических наук во Франции в первой половине XIX в. на материалах современной западной историографии.
В первой половине XIX столетия сочетание «моральные науки» означало принадлежность к моральной философии (нравственной практической философии) в классическом смысле этого слова. Различные отрасли моральных наук развивались, как правило, в практическом соотношении с политическими вызовами. Более привычное сегодня выражение «социальные науки», вошедшее в обиход в период Французской революции 1789- 1794 гг., намеренно не употреблялось ни при Империи, ни при Реставрации, ни во времена Июльской монархии, поскольку слишком напоминало о материализме и сциентизме революционных доктрин и революционных времен. Главной институцией моральных и политических наук стала одноименная Академия, воссозданная в 1832 г. в составе Института Франции. Сегодня факт существования Академии моральных и политических наук практически вытеснен из коллективной памяти гуманитариев вниманием к позитивизму. Между тем институционально позитивизм в первой половине XIX в. находился еще на периферийных позициях. Академия стала первым в мире учреждением, которое официально занималось социальными науками, она ставила под контроль и координировала попытки описать социальную реальность. В недавней статье Й. Хейлброн заметил: «Историческое значение Академии хорошо доказывается тем фактом, что в конце XIX века представители нарождающихся университетских дисциплин выстраивали свою работу в противовес Академии моральных и политических наук. Появление психологии, социологии и политэкономии во Франции точнее всего можно понять как разрыв с практиками и доктринами Академии» [10].
Существуют две позиции относительно происхождения социальных наук1 во Франции XIX в., непосредственно связанные с признанием решающей роли внутренних или внешних факторов. Согласно первой, эти науки имеют свои истоки в эпохе Просве-
1 В данном тексте сочетание «социальные науки» используется как синоним словосочетания «моральные и политические науки».
щения и получили развитие в послереволюционный период. Вторая позиция исходит из признания ключевого значения Революции как импульса к развитию общественных дисциплин и выражена в словах Ф. Абрамса: «То поколение, которое дало миру социологов, было первым поколением, которое дало миру людей, наблюдавших в течение жизни столь значительные изменения» (цит. по: [17, р. 2]). Однако необходимо отметить сложность дифференциации и содержательную взаимосвязь внутренних (когнитивных) и внешних (социальных) факторов дисциплинострои-тельства.
Внешние условия развития моральных и политических наук во Франции первой половины XIX столетия имели значение большее, чем в какой-либо иной стране, и были связаны с послереволюционным историческим контекстом и с вопросами оформления институций.
А. Крейту считает, что реконструкция исторического контекста первой половины XIX в. позволяет пролить свет на «сложное взаимодействие между идеями, учреждениями и политической практикой» [12, р. 9]. Тем не менее нельзя недооценивать положительные моменты политических кризисов, потому что они играют важную роль в содействии появлению новых идей и теорий: «Не следует забывать, что самые важные политические сочинения, такие, как & quot-Государство"- Платона, & quot-О граде Божьем& quot- Августина, & quot-Левиафан"- Гоббса и & quot-Коммунистический манифест& quot- Маркса, были написаны во времена кризисов и потрясений, когда институты пребывали в движении, значения традиционных понятий были неопределенны, а возможности политической реформы казались безграничными» [ibid.]. В такие времена, по словам Ш. Уолина, «политический философ не ограничивается критикой и интерпретацией, он должен восстановить разрушенный мир значений и сопровождающих их институциональных форм, выделить политический космос из политического хаоса» [19, р. 8]. Иными словами, политические кризисы предоставляют неожиданные возможности для переосмысления значения основных политических концептов.
Продуктами возникшего культурного и политического вакуума стали «измы» (либерализм, консерватизм, социализм), начавшие оформляться одновременно с развитием политических
наук и зачастую — в их рамках. Так, по словам А. Крейту, «странный» либерализм доктринеров был связан с характеристиками их политической среды, находившейся в состоянии хронического кризиса и постоянных изменений. Они работали «в осаде» и были вынуждены искать золотую середину между левыми радикалами, которые хотели продолжить революцию, и ультраконсерваторами, стремившимися вернуться к Старому порядку [12, p. 8−9]. В свою очередь, У. Риди отмечает факт использования наук различными идеологическими течениями, что приводило к идеологизации академического знания [17, p. 2]. Данная тенденция позволяет выяснить социальные основы и политическую ориентацию целых интеллектуальных сетей, а следовательно, и ту материальную «базу», которая позволяет людям посвятить себя культурному производству. Р. Коллинз подчеркивает, что изменения в экономических и политических условиях имеют свои культурные последствия, но не потому, что они прямо производят идеологии, отражающие соответствующие крупные экономические и политические интересы, а потому, что данные изменения открывают возможности для появления новых ответвлений социальных сетей интеллектуалов, а также потому, что они уменьшают или вообще прекращают материальную подпитку других сетевых ветвей [4, с. 35].
Немаловажным оказалось внешнее воздействие со стороны естествознания, ставшее причиной внутренних изменений социальных дисциплин, несмотря на все противодействие последних (в частности, в официальном «Словаре философских наук», выпущенном Академией, о существовании позитивизма даже не упоминалось, а в состав ее тогда не могли войти позитивистски ориентированные исследователи). Однако непризнание на уровне институций не исключало менее явного влияния, скорее даже свидетельствовало о нем. Так, размежевание истории естественной и социальной, осуществленное в свое время Вольтером, в первой половине XIX в. начало вновь нивелироваться в связи с динамичным развитием естествознания, которое благодаря своим достижениям стало эталоном научности. По замечанию У. Риди, это способствовало формированию второго социального сциентизма (исследовательского подхода, использующего методы естественных наук при изучении общества) [17, p. 2]. Рассмотрение общества и человека как части природы, поиски законов социаль-
ного мира по аналогии с законами естествознания имели двоякие последствия. С одной стороны, бельгийский математик А. Кетле применил к изучению общественных явлений статистический метод и указал на их закономерность. Он был убежден, что социальная физика1 должна изучать естественные и пертурбационные причины, которые влияют на развитие человека, стараться измерить как действие этих причин, так и масштаб тех изменений, какие они производят одна в другой. Кетле уверял, что социальная физика констатирует факты и явления, касающиеся развития человека, и старается познать при помощи наблюдения законы, связывающие явления между собой [3, с. 20−36]. С другой стороны, очевидно, что естественно-научная парадигма в обществознании, идущая от О. Конта, задала тенденцию поиска всеобщих универсальных законов общественного развития [17, р. 8], что продемонстрировал, в частности, Л. Гохберг на примере исследовательских стратегий А. де Токвиля [13, р. 25−26]. Крупнейшим же историком, внедрившим в науку эти установки на историческом материале, явился англичанин Г. Бокль, сторонник географического детерминизма, абсолютизировавший роль «климата, пищи, почвы и общего вида природы» [1, с. 16] в судьбах стран. Девизом его научной деятельности стало высказывание: «Не может быть истории без естественных наук». Мыслитель утверждал, что во младенчестве народов власть предрассудков была неограниченна, следовательно, «различие видов природы породило соответствующее различие в характере народов и сообщило их религии те особенности, которые при известных обстоятельствах невозможно изгладить» [1, с. 16].
Истоки внутренних факторов развития моральных и политических наук лежат в дореволюционном периоде. Само словосочетание «моральные и политические науки» появилось в кружке физиократов во второй половине XVIII столетия. Оно же вошло в название главной институции этой ориентации — Академии моральных и политических наук. Программной целью Академии была замена и традиции, и ее консервативной альтернативы более либеральной перспективой. После создания новой инфраструктуры для социально ориентированных исследований моральные и политические науки были отделены от естественных и теснее
1 Название это впервые употребил не Адольф Кетле, а Огюст Конт.
сближены как с факультетами права и словесности, так и с различными старыми и новыми государственными учреждениями. Такие ученые, как О. Конт — республиканец, равнявшийся на естественные науки, не говоря уже о социалистах и радикальных мыслителях, остались за стенами Академии.
Й. Хейлброн отмечает два основных принципа, которым следовала данная институция. Во-первых, ее участники разделяли представление о единстве моральных и политических наук. Исследования, которые относились к «моральным наукам», строились на спиритуалистической антропологии и, таким образом, открыто были противопоставлены процедурам и моделям естественных наук. Спиритуализм Кузена давал общие ориентиры, а отдельные отрасли науки в целом соотносились с философскими науками. Во-вторых, предусматривалась практическая значимость академических исследований. Они рассматривались как непосредственно связанные с проблемами, которыми занималось правительство и гражданская администрация. Устрашаемые воспоминаниями о революции, члены Академии постоянно критиковали безответственный характер революционных теорий и обличали склонность революционных мыслителей отмежевывать социальные теории от политической ответственности. Даже в работах А. де Токвиля, прекрасно знакомого с философией Просвещения [2, с. 102], критика беспочвенных и безответственных интеллектуалов стала важной частью анализа Французской революции. Будучи человеком благородного происхождения и более молодым, чем Гизо и Кузен, Токвиль рассматривал свою работу как принадлежащую к «великой науке управления, которая учит понимать общее движение общества, судить, что происходит в умах масс, и предвидеть, что из этого выйдет» [18, p. 237]. Хейлброн считает, что замысел Токвиля создать новую науку об управлении основывался на его критике писателей и других образованных людей, которые при Старом порядке приобрели политическое влияние, не научившись при этом политической ответственности [10].
Оформление дисциплинарного поля исторического знания в XIX в. произошло благодаря преодолению во французской интеллектуальной среде XVIII в. разделения истории на три части (священную, естественную и социальную), введенного под влиянием изысканий английских эмпириков раннего Нового времени.
Вольтер отнес естественную историю к физике, а Дидро исключил священную, сохранив социальную, под которой понимал историю человеческой деятельности в широком смысле. Окончательная десакрализация священной истории стала возможной в 1830-е гг., когда в речных отложениях на берегу реки Соммы Буше де Перт обнаружил останки вымерших животных вместе с обработанными человеком каменными орудиями, что подорвало библейскую хронологию, согласно которой возраст человечества едва превышал пять тысяч лет [16].
Принцип историзма, объединивший в XIX в. ряд научных школ (романтическая, политическая, историческая школа права и пр.), существенно расходившихся по прочим методологическим вопросам, начал формироваться, согласно Ф. Мейнеке, в период Просвещения, когда Вольтер хотел «читать историю глазами философа», а «величайшим, на что сделали способным Вольтера его средства мышления, было построение мира исторического в соответствии с собственным продуманным планом» [6, с. 63, 69], и когда Монтескьё задавался вопросом: «Какие взгляды, нравы, институты и принципы правления необходимы каждой из рассматриваемых форм государственного устройства для ее сохранения?» [7, с. 271]. Принцип историзма предполагает анализ современной ситуации (институтов, проблем) в генетической связи с историческим опытом. Так, немецкий правовед Ф. Савиньи считал, что право каждого народа складывается постепенно из исторической судьбы этого народа, местных обычаев и традиций. И. Тэн предлагал искать истоки современного ему состояния Франции в Старом порядке и Французской революции [9]. У. Риди замечает, что постоянные попытки поиска причинно-следственных связей, детерминизм и комплекс задач позитивизма в целом немало способствовали развитию принципа историзма. Именно О. Конт, ставивший задачи наблюдения, постановки экспериментов, сравнения, в «Курсе позитивной философии» ввел исторический метод, в рамках которого отыскивались причинно-следственные связи между явлениями [17, р. 4].
Осмысление исторического материала является необходимой составляющей моральных и политических наук в рамках теоретических построений. У. Риди подтверждает эту тенденцию, признавая вместе с тем, что отцы-основатели социологии в послереволюционной Франции находили историю трудно поддающейся
изучению, «упрямой наукой»", «угрозы» которой необходимо преодолеть [ibid., p. 2], подчинив ее общим повторяющимся законам. Вовсе не был случайностью декрет 1818 г., запрещавший уроки истории по периоду 1789−1815 гг. в школах, поскольку ультрароялисты подозревали саму историю в нелояльности к себе. Бо-нальд, помимо прочего член бесподобной (по реакционности) палаты депутатов, в «протосоциологии» задался целью преодолеть непредсказуемость прошлого и ответить либеральным историографам с помощью методов, типичных для начального этапа развития естественных наук. Он обращается к достижениям Кеплера и Ньютона в поисках средств для создания своей науки об обществе. Один из главных способов, с помощью которых социальная наука Бональда, основанная на идее Бога, пытается уменьшить количество трактовок в истории, — это «псевдоматематическая аналогия». Мыслитель использует символическую систему с целью придания своим субъективным концепциям оттенка научной объективности и точности. Для достижения цели он обращается к языку картезианских рационалистов XVII—XVIII вв. Бональд верил в возможность окончательного определения социально-политических феноменов через их классификацию посредством тройственной семиотики. Его очевидными предшественниками стали христианские философы Средневековья с их тринитариз-мом, аналогия с которым использовалась виконтом для поиска связей буквально во всем. Сочинения мыслителя наполнены тройственными формулировками, употребляемыми для приведения к общему знаменателю всех хитросплетений истории на почве непогрешимой гармоничной теории. Его тройственная семиотика состоит из набора трех соотносящихся понятий, и каждый набор включает в себя неизменную конструкцию (синтаксис): в онтологии — Бог, Иисус, человек- в физическом мире это причинно-следственные связи — причина, следствие, последствие- в грамматике — существительное, глагол, дополнение- в семье — единство отца, матери, ребенка- в государстве — монарх, благородные сословия, общинники [11, p. 70−102].
Анализируя схему Бональда, У. Риди приходит к убеждению, что роль виконта как первоисточника некоторых идей Сен-Симона и Конта требует большего признания. Тем не менее «там, где Бональд достаточно наивен» в уверенности, что историческая и практическая часть исследований подтвердят теоретические по-
строения, Конт пытается избежать априорных суждений и стремится получить от истории нечто большее, чем материал для «улучшения концепций». Он считает, что развитие общества имеет общее направление, и выводит это утверждение через систему исторических заключений, характеризующихся «телеологической уверенностью». Точная наука об обществе — эмпирическая социальная физика — должна основываться на неизменных законах и наблюдении даже там, где в рассуждениях мыслитель манипулирует отдельными отрывками информации, чтобы подтвердить свои теории. Позитивистский подход, предложенный Контом, негативно сказался на статусе исторического знания, поскольку в своей классификации, посредством «объективного метода», основоположник социологии разделил все науки на теоретические и практические, теоретические же — на абстрактные и конкретные. Именно в числе последних оказалась история, которой Конт отвел лишь вспомогательную роль. В дальнейших позитивистских системах она не могла рассчитывать на получение статуса полноценной науки. Тем не менее в своем эссе 1822 г. Конт рассматривает развитие Запада с помощью модифицированной модели Бональда: первая стадия у него превращается в теологический век, где доминирует воображение, вторая стадия — метафизическая, где иллюзии рассеиваются благодаря эмпирическому методу, третья — век науки, который возобладает, как только позитивистская культура достигнет совершенства.
Строгая теория и подробное описание исторических событий — неотъемлемые черты исследовательских стратегий Бональ-да и Конта. Но поскольку Бональд верит в трансцендентного Бога, его нельзя назвать позитивистом. Традиционализм виконта, по мнению У. Риди, основывается на спорной риторической парадигме натурализма и легизма, которые предвещают теории Сен-Симона и Конта [17, р. 4]. Не случайно в 1813 г., т. е. по прошествии более 15 лет с момента создания теории власти Бональдом, Сен-Симон сделал схожее по содержанию заявление: «Будущее представляет собой лишь последние элементы цепи, среди первых компонентов которой было прошлое. Таким образом, тщательное изучение прошлого способно открыть будущее». Это высказывание не противоречило представлениям ни одного из трех мыслителей, ведь никто из них не предоставлял автономию деятельности индивидам, если деятельность эта по каким-либо причинам не
соответствовала их теоретической схеме. Некоторые исторические события могут выступать как помехи, которые, однако, не в состоянии сбить механизм, направляющий историю к цели, стоящей выше незначительных земных событий.
Л. Гохберг считает, что с появлением истории как самостоятельной академической дисциплины в XIX в. профессиональные историки аннулировали «философскую», или «универсальную», историю на том основании, что последняя претендовала на построение всеобщих причинно-следственных связей и ставила во главу угла обусловленность всех событий (принцип историзма). Профессиональные историки, по мнению Гохберга, начиная с XIX в. и до наших дней зачастую защищают историю как «исследование случайных событий» и подвергают критике излишние философствования по поводу фактического материала. Среди прочих в списке исследователей, признающих эту ситуацию, Гох-берг упоминает Р. Арона, Р. Нисбета, Г. Леффа [13, p. 47−48].
В дисциплинарном строительстве начала XIX в. важным является вопрос о соотношении и взаимодействии моральных («неточных») и физических («точных») наук, в контексте которого затрагивается проблема выработки самостоятельного понятийного аппарата и стиля написания текстов. У. Риди освещает эту проблему, упоминая, что Бональд одним из первых не-академиков говорит о возможности моральных наук1. У виконта мир морали, так же как и окружающий мир, управляется общими и постоянными законами, которые в течение времени производят одинаковые эффекты [16, p. 4−5]. Однако там, где виконт признает наличие расхождений между физическими и моральными науками, подобных противопоставлению материи и духа, позитивисты стараются стереть даже малейшие намеки на различие. Сен-Симон и Конт описывают свои теории как социальную психологию. Даже в рамках риторики они используют язык естественных наук: в отличие от историков «описательного типа» (Гизо, Тьерри, Барант), которых отличал, по определению Риди, «грубый» подход, создатели социальной науки предложили «тонкие» построения [ibid., p. 18]. Бональд при анализе упадка, классовых противоречий и капиталистического кризиса послереволюционных десятилетий
1 Бональд понимает «моральные науки» как близкие к этике, т. е. его подход сужает значение, принятое в среде членов Академии моральных и политических наук.
часто формулирует свои взгляды на эти тенденции в терминах духовного упадка, отступничества [11, р. 73−75]. Он сторонится языка биологической эволюции, используемого Контом, наполняя свои тексты органицистскими метафорами.
У. Риди критически оценивает исторический детерминизм «позитивистских социологов», уверенных в способности теории влиять на историю или сколько-нибудь убедительно трактовать и предопределять ее, поскольку история демонстрирует свою неустойчивость и присутствие многих траекторий развития: «многообразное прошлое и туманное настоящее сдерживались схемами Бональда, Сен-Симона и Конта», что лишило их достоверности в большей степени, чем построения «идеологизированных романтиков», а исторический подход позитивистов оказался «концептуально не способным к росту и лингвистически безжизненным», «большинство современных теоретиков социологии не верят в ее возможность быть естественной наукой». Необузданный сциентизм, как и пристрастность, сделали теории об обществе и истории, созданные Бональдом, Сен-Симоном и Контом, безжизненными [16, р. 18−20]. Противостояние академиков и позитивистов (в период дисциплинарного оформления двух наук) относительно представлений и технологий воспроизводства прошлого исследователь рассматривает как сохраняющуюся по сей день пропасть между историками и социологами: «Nomos (т. е. упор на понимание местных условных значений культур и институтов) и physis (т. е. упор на постулирование универсальных законов, которые объясняют культуры) сопротивляются друг другу» [ibid., р. 19], и проблема эффективности того или иного подхода волнует социальную науку по сей день.
Современный политический философ К. Макферсон убежден в зависимости любой теоретической (в первую очередь политической) модели от «модели человека» [5, с. 15−16], существующей в ту или иную эпоху. Данное замечание особенно уместно применительно к интеллектуальной ситуации послереволюционного периода во Франции. Ж. Голдстейн помещает в поле своего исследования проблему трансформации личности и вызванных ею изменений в науках о человеческом сознании (философская психология) [14, р. 2]. Для того чтобы понять, как изменилась личность в результате «революционного разрыва», Голдстейн изучает психологические теории двух смежных веков и их транс-
формацию в педагогику. Автор пытается ввести читателя в психологический дискурс данного периода, показав масштабное воздействие на него со стороны экономической и политической подсистем общества.
Книга Голдстейна во многом выдержана в духе Мишеля Фуко, который показал, как формы индивидуальности и субъективности современного Запада вплетены в новые принципы власти. Исследование в определенной мере представляет попытку написания «histoire totale», интегрируя анализ социальных, политических и экономических измерений с историей образовательных учреждений и педагогических методов как инструментов создания личности. Однако сам автор полагает, что Фуко исключил философские теории ума, страстей, тела из материалов, которые считал необходимыми для реконструкции состояния личности, и на этом основании проигнорировал сенсуализм, френологию и «кузенизм» («cousinianism») [ibid., p. 13−14]. Фуко, по мнению Голдстейна, упустил, что эти три «философские теории ума» произвели на свет широко развернутую практическую педагогику и были, таким образом, по собственным критериям Фуко, полноправными участниками формирования личности.
В XVIII в. сама личность человека еще заслонялась принадлежностью к корпоративным структурам, которые «воспринимались как интегральные для широкого круга людей». Это положение актуализировало вопрос о возможностях человека вне корпорации, попытка ответа на который дала старт психологической науке, развивавшейся во Франции XVIII в. в русле сенсуализма. Однако только после Французской революции 1789−1794 гг. можно говорить о появлении нового типа личности, совпавшем с появлением «буржуазного общества» (в данном случае имеется в виду не марксистское значение понятия- здесь «буржуазное общество» означает «индивидуализированное», где свободны амбиции и устремления членов, т. е. лиц, не зависящих от корпорации). В новом постреволюционном обществе лидерство стало основываться на образовании, а не на рождении. В вопросе формирования личности школы XIX столетия заменили корпорации века XVIII.
Новый подход к интерпретации личности ввел в интеллектуальную культуру Франции XIX в. один из самых выдающихся членов Академии моральных и политических наук Виктор Кузен
вместе с большой и хорошо организованной когортой своих учеников. Они построили психологию вокруг категории «Я» (англ. «self», фр. «moi»). «Я» («moi») в концепции Кузена и его школы было вызвано к жизни постреволюционным буржуазным строем [14, p. 17]. Однако и опыт Просвещения не был потерян для группы Кузена, члены которой использовали изыскания сенсуалистов в вопросе изучения свободной личности. В то же время если сенсуалисты XVIII в. ориентировались на образованных людей как на категорию, независимую от корпораций, то база «кузенистов» («cousinianists») была значительно шире. Их психология во многом концептуализировала объективное существование буржуазного класса и показывала его социальное превосходство.
Философия Кузена со временем стала преподаваться во всех лицеях и университетах страны. Традиционно она признается направленной против доктрин позднего Просвещения и Революции, но очевидно, что она восприняла идеи просветительского сенсуализма Э. де Кондильяка и в целом носила эклектичный характер. Эта философия задавала общее направление исследований в лицеях и университетах, привлекая внимание к спиритуалистической психологии. Основные концепты учения Кузена (свобода воли и личности, объективный характер добра и зла) рассматривались как неотъемлемое достояние нации, желающей стабильности и порядка. Философия Кузена смогла обосновать и значение Академии моральных и политических наук для государства.
В первой половине XIX в. моральные и политические науки во Франции существовали и развивались главным образом в русле одной институции — Академии, в которой работало несколько дисциплинарных сообществ. Представители этих сообществ были тесно связаны с политической практикой, и одна из их задач состояла в попытке преодолеть общественный раскол. Ф. Гизо стал лидером группы историков и политических философов, В. Кузен создал вокруг себя школу философских психологов.
Проделанный на материалах современной истории философии и истории социальных наук анализ эволюции социальных и гуманитарных дисциплин демонстрирует важную роль историци-стского направления в изучении социальных наук и необходимость учитывать внешние факторы. Так, Голдстейн показал, как традиции философской психологии, заложенные в XVIII в. в рамках сенсуализма, были восприняты Кузеном и его учениками в
ходе инноваций XIX в., во многом вызванных Французской революцией. Исследователь проанализировал, каким образом расширение эмпирической базы и, что, может быть, еще важнее, представлений о ее границах в постреволюционной Франции стимулировало теоретическое и институциональное развитие психологии. Крейту, в свою очередь, выявил, как политические особенности периода определили перечень основных проблем в исследовательских работах доктринеров и их лидера Гизо. По этому же поводу Риди заметил, что события Революции и десятилетия после нее явили миру серьезную слабость существовавших до этого обычаев, практик управления государством и общественных ценностей [17, р. 2]. А весь период демонстрирует сложное взаимодействие между идеями, учреждениями и политической практикой. Работы Голдстейна, Крейту и Риди показывают значимость мер внешнего (государственного и общественного) воздействия на эволюцию гуманитарных областей именно в дисциплинарном ключе. Внутренние факторы развития моральных и политических наук связаны, во-первых, со стремлением заменить и традицию, и ее консервативную альтернативу более либеральной перспективой и, во-вторых, со скрытым диалогом с позитивизмом, в русле которого появилась социология, институционально находящаяся вне поля моральных и политических наук.
Список литературы
1. Бокль Г. История цивилизации в Англии / пер. с англ. К. Бестужева-Рюмина, Н. Тиблена. СПб., 1896. Т. 1.
2. Дементьев И. О. Политическая теория Алексиса де Токвиля и французский либерализм первой половины XIX в.: дис. … канд. ист. наук. Калининград, 2004.
3. Кетле А. Социальная физика или опыт исследования о развитии человеческих способностей / пер. с фр. Е. Налмановской, Л. Печерского, А. Хараша, А. Шендеровича — под ред. А. Русова. Киев, 1911.
4. Коллинз Р. Социология философий: глобальная теория интеллектуального изменения / пер. с англ. Н. С. Розова, Ю. Б. Вертгейм. Новосибирск, 2002.
5. Макферсон К. Б. Жизнь и времена либеральной демократии / пер. с англ. А. Кырлежева. М., 2011.
6. Мейнеке Ф. Возникновение историзма / пер. с нем. В.А. Брун-Цехового. М., 2004.
7. Монтескьё Ш. Л. О духе законов. М., 1999.
8. СавельеваИ.М., Полетаев А. В. Классическое наследие. М., 2010.
18
С. Р. Матвеев
9. Тэн И. Происхождение современной Франции / пер. с фр. — под ред. А. В. Швырова. СПб., 1907. Т. 1−3.
10. Хейлброн Й. Возникновение социальных наук во Франции. URL: http: //gefter. ru/archive/6037 (дата обращения: 20. 09. 2012).
11. BonaldL. Theorie du pouvoir politique et religieux. P., 1854.
12. Craitu A. Liberalism Under Siege: The Political Thought of the French Doctrinaires. Oxford, 2005.
13. Hochberg L.J. Reconciling history with sociology? Strategies of inquiry in Tocqueville'-s democracy in America and the Old regime and the French revolution // Journal of Classical Sociology. 2007. Vol. 7, № 1.
14. Goldstein J. The Post-Revolutionary Self: Politics and Psyche in France, 1750−1850. Cambridge, 2005.
15. GuizotF. Ordonnance du Roi qui retablit dans le sein de l'-Institut royal de France l'-ancienne Classe des sciences morales et politiques // Academie des sciences morales et politiques. Notices biographiques et bibliographiques. P., 1981.
16. Perthes B. De l'-homme antediluvien et de ses? uvres. P., 1860.
17. Reedy W. The historical imaginary of social science in post-Revolutionary France: Bonald, Saint-Simon, Comte // History of the Human Sciences. 1994. Vol. 7, № 1.
18. Tocqueville А. L'-Ancien regime et la Revolution. P., 1967.
19. Wolin S. Politics and Vision. Boston, 1960.
Об авторе
Сергей Рафисович Матвеев — стажер-исследователь ИГИТИ НИУ «Высшая школа экономики», аспирант кафедры истории философии НИУ ВШЭ (Москва), sergey-matveev1988@bk. ru

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой