Роман Д. С. Мережковского «Александр i» в рецепции современников

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Литературоведение


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

Н.М. Сергеева
РОМАН Д.С. МЕРЕЖКОВСКОГО «АЛЕКСАНДР I»
В РЕЦЕПЦИИ СОВРЕМЕННИКОВ
В статье предпринята попытка обобщить и систематизировать отклики современников Д. С. Мережковского на его роман «Александр I». Изучение читательского восприятия позволяет выявить наиболее дискуссионные эпизоды и образы произведения, что способствует более глубокому осмыслению особенностей художественного сознания писателя и его философско-эстетической позиции.
Роман Д. С. Мережковского «Александр I» (сразу после выхода в свет первых его глав) вызвал весьма оживленную дискуссию среди читателей. И это не случайно, ведь речь шла уже не об отдаленных временах упадка Римской империи или эпохе Ренессанса, теперь художественному осмыслению подверглись события относительно недавнего прошлого России. Причем «Александр I», по словам современника Мережковского Б. Садовского, «едва ли не первый русский роман, где близкие нам по времени и духу исторические лица изображены не в условных, цензурою дозволенных положениях и позах, а в частном и семейном их быту со многими тайными подробностями, недоступными до сих пор печати» [8, с. 116].
Одним из первых на новый роман Д. С. Мережковского в 1911 году откликнулся Л. Войто-ловский, опубликовавший в «Киевской мысли» заметку о начальных главах «Александра I». Рецензент признает, что по форме произведение Мережковского вполне может считаться романом историческим, поскольку в нем есть все, чего можно требовать от произведений подобного рода: «исторические фигуры, столкновение исторических сил, множество исторических деталей» [2, с. 2]. Однако содержательный план совершенно не устраивает Войтоловского. Образы как главных, так и второстепенных героев, по его мнению, чрезвычайно схематичны, похожи друг на друга и представляют собой (с небольшими вариациями) повторение одних и тех же литературных типов: «это сплошь либо Чацкие, либо Молчалины» [2, с. 2]. Пытаясь дать наглядную характеристику своим персонажам и желая одновременно погрузить их в живую атмосферу Александровской эпохи, Мережковский «нагромождает кучи анекдотического хлама» [2, с. 2], чем добивается совершенно противоположного результата: образы дробятся на множество пестрых деталей, цельной картины не возникает. Лишь
два героя — Софья и архимандрит Фотий — представляются рецензенту увлекательными и искусно сделанными. Однако и здесь находится изъян: Войтоловский считает, что их «можно с одинаковым правом отнести и к Александровской, и ко всякой другой эпохе» [2, с. 2]. В итоге автор статьи приходит к мысли, что в «Александре I» не характеризуются должным образом ни деятели той поры, ни обозначенный период в целом, и, следовательно, в историческом отношении роман Мережковского не представляет никакого интереса для читателя.
В более поздней своей статье (1913 года), появившейся уже после публикации «Александра I» в полном объеме, Войтоловский укрепляется во мнении относительно обрисовки действующих лиц романа: все они «точно заморожены, не стоят на ногах и переговариваются скучным, безжизненным, однотонным языком & lt-.. >- все отзываются той почвой, откуда они добыты — архивом» [3, с. 2]. При всем уважении к Мережковскому как кропотливому, умному и знающему исследователю, рецензент совершенно отказывает ему в наличии воображения и художественного таланта. Более того, Войтоловский упрекает писателя в упорном навязывании всем совершающимся в романе событиям своеобразной мистической перспективы, в связи с чем исторические лица искажаются и приобретают «удивительно фальшивый характер» [3, с. 2]. Рецензент заключает, что «Александр I» грубо тенденциозен: реальные черты безжалостно спрямляются, исторические факты и приметы времени загоняются в узкие рамки «единого мистико-революци-онного плана» [3, с. 2].
Ту же черту романа Мережковского — несвязанность исторических разысканий с законами художественного творчества — отмечает в своей статье «Оклеветанные тени» (1913) Б. Садовский, «причем те и другие равно приносятся в жертву извне возникнувшей основной идее. Романист
196
Вестник КГУ им. Н. А. Некрасова ¦ № 3, 2008
© Н. М. Сергеева, 2008
и историк не сливаются в одно целое, а уподобляются сиамским близнецам & lt-. >- Упорная, почти навязчивая, как бред, идея уже много раз повторенная автором за последние годы, вяжет романиста по рукам и ногам, а историка заставляет, может быть против желания, приписывать своим героям небывалые слова и поступки» [8, с. 116]. Садовский вновь повторяет ставший уже общим местом упрек Мережковскому в желании оправдать теоретические построения жизненным опытом, «облечь идею в плоть и кровь» [8, с. 116]. А поскольку современную жизнь довольно трудно уместить в рамки каких бы то ни было искусственных теорий, писателю проще обратиться к историческому материалу, с которым можно работать более вольно, ведь «в прошлом всякий находит то, что ему близко» [8, с. 116].
Рецензент приходит к выводу, что основная (хоть и не вольная, но непоправимая) беда Мережковского состоит в том, что он «типичный и н о с т р, а н е ц (разрядка Б. Садовского. — Н. С.), не по происхождению, а по природе, сделавшей его как бы помимо воли чужим России» [8, с. 116]. Таинство духа русского человека, глубинные процессы исторической жизни страны, конечно, интересуют Мережковского, однако он смотрит на все глазами внимательного и умного иностранца — со стороны. Явления эти не находят живого отклика в душе писателя, «там, где русский человек заплакал бы от восторга или гнева и не нашел бы слов, Мережковский достает хладнокровно записную книжку и вносит себе на память факт» [8, с. 116]. В итоге весь роман предстает мозаикой фактов, цитат, бытовых подробностей (зачастую ошибочных, не соответствующих эпохе). По мнению Садовского, в «Александре I» слишком чувствуется сухая книжность, из чего критик делает заключение о «несерьезности» работы Мережковского в смысле ее ненужности, бесполезности для тех, кто «живет и подвизается подвигом житейским» [8, с. 119], а не находится в плену умозрительных теорий.
П. Берлин в своей статье «Александр I и декабристы в искажении Д. Мережковского» (1913) также указывает на перегруженность нового романа писателя документальным материалом, не всегда переработанным в художественные образы. Но, несмотря на обилие конкретных исторически достоверных данных, облики Александра I и декабристов предстают перед читателями в значительно искаженном виде. По мнению Берли-
на, главной причиной этого становится мистицизм, стремление писателя «повсюду дух времени заменить своим собственным духом, в котором время отразилось в совершенно исковерканном виде» [1, с. 171]. Тенденция делать героев глашатаями авторских идей значительно снизила как художественную, так и историческую ценность «Александра I». Критик повторяет мысль Войто-ловского (да и многих других своих современников) о том, что Мережковский в этом своем произведении «не историк и не художник, он суфлер и режиссер» [1, с. 171]. Герои находятся в полной власти автора и, в зависимости от его произвола, совершают те или иные поступки, произносят те или иные «истины». Критик делает бескомпромиссное заключение: «Писатель & lt-. >- дал нам произведение, лишенное крупного художественного значения и страдающее огромными научными недочетами, больше искажающее, чем изображающее образы исторических деятелей» [1, с. 171].
П.А., автор опубликованной в 1913 году в «Русской молве» краткой заметки об «Александре I», пытается несколько смягчить многочисленные резкие выпады критиков в адрес Мережковского. П.А. не утверждает, что роман идеален в художественном отношении, он даже готов согласиться, что «это не роман вовсе, а какой-то „музей восковых фигур 1925 года“. Все лица мертвые, и взгляд у всех стеклянный, тяжелый» [7, с. 6]. Однако автору отклика этот факт не представляется исключительно важным, поскольку Мережковский, по его мысли, и не стремился дать в своем произведении исторически точную и художественно законченную картину эпохи царствования Александра I. Центральная идея, скрепляющая роман в единое целое, стоит вне истории и вне искусства. Это представление Мережковского «о связи самодержавия с православием и о Боге, выявляющем себя в революции» [7, с. 6]. Общий тон рецензии значительно сглажен по сравнению с откликами других современников писателя, высказывавших мысль о превалировании в «Александре I» мистических идей над исторической правдой. И мысль об определенной авторской тенденции в осмыслении фактического материала звучит в заметке П.А. скорее оправдательно, чем обвинительно.
Интересна опубликованная в «Биржевых ведомостях» рецензия некоего Изм. А. на роман Мережковского. «Александр I» признается здесь наиболее заметным произведением года в обла-
Вестник КГУ им. Н. А. Некрасова ¦ № 3, 2008
197
сти исторической художественной литературы: в нем есть «историческая точность, осторожность, хорошее знание, спокойная колоритность изображения» [4, с. 5]. Как и прочие критики, Изм. А. отмечает эпизодичность романа, однако он склонен считать эту черту скорее особенностью, чем недостатком «Александра I». Автор рецензии полагает, что это, в сущности, и «не роман, где прямо и верно развивается известная драматическая коллизия, где растет, захватывая, одна историческая личность, где дается синтез эпохи» [4, с. 5]. Произведение Мережковского больше напоминает сценическую хронику, потому что «каждая из сцен содержит неизбежно какой-нибудь эффект, который прекрасно прошел бы под занавес» [4, с. 5]. Примечательно, что первоначально Мережковский действительно задумывал написать ряд «исторических хроник на манер Шекспировских» [5, с. 761]. В рецензии некоего М.Г. на «Павла I», опубликованной в «Вестнике Европы», читаем: «За этой первой драмой („Павел I“. — Н.С.) должны последовать две других -„Александр I“ и „Николай I“» [5, с. 761]. Очевидно, именно понимание жанровой специфики романа Мережковского (близость к драматической форме) позволило критику не обвинять автора в мозаичности, раздробленности текста, а поставить «Александра I» в один ряд с наиболее значительными литературными событиями года.
Не менее высоко оценил новую книгу Д. С. Мережковского и А. Ожигов. В статье, опубликованной в 1913 году в «Современном слове», он отмечает, что, несмотря на все старания критики найти в романе несовершенства, он «должен быть признан весьма выдающимся произведением современной литературы» [6, с. 2], поскольку заявленная тема (трагедия конца жизни Александра I) под пером писателя вырастает в эпопею. Ожигов не отрицает, что в романе есть слабые места, например, недостаточная художественная проработка некоторых образов, заметное влияние архивных изысканий, однако в целом «Александр I» представляется рецензенту довольно интересным. В художественном отношении наиболее эффектными Ожигов считает образы Софьи и императора, так как в обрисовке трагедии души Александра, его взаимоотношений с дочерью «менее всего был подчинен Мережковский документам, историческим данным и исследованиям. Здесь он был свободным художником, не зараженным влиянием архивов» [6, с. 2]. По
мнению автора отклика, именно благодаря творческому подходу Мережковского к созданию образа этого персонажа, роман и приобретает особую ценность.
Подведем некоторые итоги. Роман Д. С. Мережковского «Александр I», начиная с публикации первых глав, вызвал в читательской среде неподдельный интерес. Основная дискуссия развернулась по поводу художественного метода писателя, принципов работы автора с историческим материалом. Все без исключения рецензенты отдают должное эрудиции Мережковского, отмечают его скрупулезность в исследовании известной эпохи, однако далее их мнения расходятся. В большинстве своем критики не приемлют тот метод работы с документальным материалом, который применяет писатель. С их точки зрения, роман перегружен ненужными бытовыми подробностями, многочисленными цитатами и историческими анекдотами, которые лишь усложняют восприятие основной идеи «Александра I». Однако не все оппоненты Мережковского столь категоричны: есть и те, кто пытается понять специфику художественного сознания писателя, определить жанровые особенности его произведения. Единодушны рецензенты в оценке образа Софьи: сцены, передающие ее взаимоотношения с Александром I и князем Валерианом Голицыным, справедливо считаются лучшими страницами романа.
Таким образом, изучение читательского восприятия романа Мережковского дает возможность выявить наиболее дискуссионные эпизоды и образы произведения, позволяет определить направления исследовательской деятельности и способствует более глубокому осмыслению особенностей художественного сознания писателя.
Библиографический список
1. Берлин П. Александр I и декабристы в искажении Д. Мережковского // Новый журнал для всех. — 1913. — № 4.
2. Войтоловский Л. Александр I. Новый роман Д. С. Мережковского // Киевская мысль. -1911. — № 178.
3. Войтоловский Л. Александр I. Роман Д. С. Мережковского // Киевская мысль. — 1913. — № 81.
4. Изм. А. Роман Мережковского «Александр I» // Биржевые ведомости. — 1913. — № 13 339.
5. М.Г. Д. Мережковский. Павел I, драма. // Вестник Европы. — 1908. — Кн. 8.
198
Вестник КГУ им. Н. А. Некрасова ¦ № 3, 2008
6. Ожигов А. Литературные мотивы. Три трагедии. — Александр Первый, Елисавета, молодая Россия. — Роман Д. Мережковского. — Образ победителя Наполеона // Современное слово. -1913. — № 1853.
7. П. А. Александр I // Русская молва. — 1913. -№ 81.
8. Садовский Б. Оклеветанные тени (О романе Д. С. Мережковского «Александр I») // Северные записки. — 1913. — № 1.
А.В. Смирнов
ТЕКСТООБРАЗОВАНИЕ АНГЛИЙСКОЙ НАРОДНОЙ СКАЗКИ
Традиционно ведущей концептуальной категорией текстообразования считалась категория образа автора (повествователя). Образ автора является художественным коррелятом, образом творящего текст субъекта, воле и художественному намерению которого подчинены все средства текстообразования.
И повествователь, и персонажи художественного, в том числе и фольклорно-сказочного текста, — это «носители познания», субъекты речевой деятельности, источники активности в тексте. И повествователь, и персонажи имеют свои речевые планы, и в этом смысле творят текст как ткань повествования. Их речь (голоса) сливаются в единую ткань повествования. Последовательность и очередность высказываний повествователя и персонажей, реализуемая в форме авторской и персонажной речи — это самый зримый, непосредственно наблюдаемый уровень консти-туирования целого текста, уровень текстообра-зования. Безусловно, как художественные образы, повествователь и персонажи имеют и существенные различия. В эпическом произведении (а сказка, как известно, эпический жанр) персонажная прямая речь от первого лица представляет генетически вторичную языковую форму, с помощью которой развивается сюжетный ряд.
Наиболее зримым средством организации текста в единое целое является партитура организации речи, прежде всего — авторской и персонажной, или организация речевого плана совокупного текстового субъекта.
Для сказочного текста в его жанрово-исторической динамике этот вопрос особенно актуален, т.к. каждая из модификаций народной сказки демонстрирует разное соотношение авторской и прямой (косвенной) персонажной речи. Иными словами, тот или иной тип соотношения авторской и персонажной речи типичен для круга текстов каждой модификации сказки. Между модификациями наблюдаются четкие различия
в способе текстообразования и построения речевой партитуры целого текста. Это свидетельствует о том, что текстообразовательные функции субъекта исторически и жанрово изменчивы, что неодинакова их текстообразовательная
и, следовательно, языковая компетенция. Анализ речевой партитуры сказочных текстов всех фольклорных модификаций позволит определить речевую структуру сказочных субъектов, их отношение друг к другу, их положение относительно языковой картины мира сказки и проследить динамику развития этих отношений.
Повествователь английской народной сказки служит посредником между миром персонажей и миром читателя. Персонажи осуществляют речевую деятельность исключительно внутри сказочного текста. Речь персонажей английской народной сказки — это их речевая деятельность, по которой можно судить о персонажах как о языковых личностях, обладающих определенным уровнем речевой и языковой компетентности, а также о их сюжетных функциях.
В системе персонажей народной сказки различаются постоянные типы персонажей, актуальные для всего корпуса текстов: предметы, животные, люди и сверхъестественные существа.
Картина мира сказки о животных имеет гомогенный характер, в ней люди и животные слиты воедино. В сказке о животных разница между живыми и неживыми, одушевленными и неодушевленными, разумными и неразумными имеет тенденцию стираться так же, как и биологическая межвидовая разница между предметом, животным и человеком. Животные персонажи более важные, чем человеческие персонажи в картине мира сказки о животных. В данной картине мира доминирует образ жизни и образ мысли, действий и поступков субъектов животного, растительного, неорганического происхождения, которые пользуются при общении единым языком.
© А. В. Смирнов, 2008
Вестник КГУ им. Н. А. Некрасова ¦ № 3, 2008
199

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой