Вопросы о России (сводный реферат). {•}

Тип работы:
Реферат
Предмет:
История. Исторические науки


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
ИНСТИТУТ НАУЧНОЙ ИНФОРМАЦИИ ПО ОБЩЕСТВЕННЫМ НАУКАМ
СОЦИАЛЬНЫЕ И ГУМАНИТАРНЫЕ
НАУКИ
ОТЕЧЕСТВЕННАЯ И ЗАРУБЕЖНАЯ ЛИТЕРАТУРА
РЕФЕРАТИВНЫЙ ЖУРНАЛ СЕРИЯ 4
ГОСУДАРСТВО И ПРАВО
4
издается с 1973 г.
выходит 4 раза в год
индекс РЖ 2
индекс серии 2. 2
рефераты 97. 04. 001 -97. 04. 059
МОСКВА 1997
постсоветским государствам, как бы тем самым признавая их полную легитимность. Зато почти все западные специалисты по России с энтузиазмом повторяют фразеологию российских ученых и текста российской Конституции о & quot-многонациональном народе& quot- России, тем самым имплицитно подвергая сомнению легитимность данного государства и признавая оправданность периферийного этнонационализма.
В. Н. Листовская
97. 04. 015−018. ВОПРОСЫ О РОССИИ (Сводный реферат).
Характер процессов, происходящих сегодня в России, их результаты и возможные последствия стали одной из острейших и ключевых проблем приближавшегося к концу XX столетия. Именно об этом размышляют представители польской социальной науки и хорватский ученый. Реферативное изложение их публикаций приводится ниже.
97. 04. 015. УиКАОIЫОУ1С Я. Яивуа и ро^и га sigurnoscu // Ро1Шска гтвао. г., 1996. — й. ЗЗ, № 23. — 5. 152−167.
Радован Вукадинович, профессор факультета политических наук Загребского университета, констатирует в статье: & quot-Россия в поисках безопасности& quot- - с приходом к власти Горбачева начался и до сегодняшнего дня продолжается необычайно динамический процесс русской истории. Россия пытается найти новое место в системе международных отношений, определиться в своем внутреннем развитии.
Распад великой Советской империи, крах социалистической системы в СССР и странах Восточной Европы стали одним из самых значительных политических событий конца XX столетия. Геостратегические перемены, ставшие следствием этого события, принципиально иное положение нового государства — Российской Федерации — требуют, не в последнюю очередь, политического анализа произошедшего.
Нынешний этап русской истории — это драмы и горькие разочарования нескольких поколений бывших советских людей, которые жили с убеждением, что их страна идет в правильном направлении, что им удастся пожить в процветающем и
благополучном социалистическом (коммунистическом) государстве. После краха социализма эйфорические ожидания скорого успеха (на новом капиталистическом пути) и лучшей жизни сменились апатией и недовольством.
В погоне за новой жизнью России приходится расплачиваться непомерно высокой ценой, и главная причина тому — идеологические утопии, которые были движущей силой развития страны практически на всем протяжении уходящего века, во всяком случае, начиная с Ленина и 1917 г.
Утопическими являются и все правительственные проекты последних десяти лет, начиная с попыток Горбачева реформировать социализм и кончая усилиями Ельцина и его реформаторского окружения быстро-быстро & quot-ввести"- в России 1ражданское общество, политический и экономический плюрализм, многопартийность, разделение властей и, само собой, рыночный капитализм. Как и предыдущий этап социалистического развития СССР, постсоциалистическая фаза формирования новой России является пока продолжением все той же гигантской и слишком дорого обходящейся населению страны авантюрой. И, кстати, нельзя исключать того вполне вероятного обстоятельства, что нынешние утопические подходы будут заменены новыми утопическими же проектами, у которых опять окажется достаточное количество сторонников. Во всяком случае очевидно, что Россия остается на обозримый период зоной нестабильности, которая своими проблемами будет нервировать соседей и влиять на безопасность в Европе.
Ведь одновременно с крахом социализма, окончанием холодной войны, ознаменованным разрушением Берлинской стены, рухнула и система европейской безопасности, которая основывалась на биполярном противостоянии и, худо-бедно, обеспечила Европе мирное развитие на протяжении десятилетий после окончания второй мировой войны. Распад Чехословакии, Югославии и СССР привел к появлению в Европе двух десятков новых государств, взрыву этнических, межнациональных и международных конфликтов.
Обремененная внутренним социальным, экономическим, политическим и моральным кризисом Россия вынуждена, к тому же, давать отпор стремлениям отдельных ее регионов к самостоятельности, отвечать на вызовы ее безопасности, исходящие
из & quot-ближнего зарубежья& quot- и при этом заботиться о создании таких международных отношений, которые бы сохранили за ней репутацию и облик великой державы, которая, благодаря своему ядерному оружию, претендует на место в самых верхних эшелонах мировой политики.
А между тем новые геостратегические позиции России не могут не влиять на ее статус в международных отношениях. За время существования Советского Союза его территория увеличилась настолько, что в среднем можно считать — каждый год страна прирастала территорией, равной по размерам Голландии. Сегодня Россия вынуждена предпринимать отчаянные усилия, чтобы сохраниться хотя бы в ее нынешних границах.
Естественно, новые геостратегические реальности беспокоят русских, и столь же естественно, что отношение в нынешней России к этому достаточно неоднозначное. Судя по всему Р. Вукадиновичу хотелось бы разделить взгляды тех аналитиков (например, А. Арбатова), которые стоят на достаточно умеренных позициях. Конкретно, речь идет о следующем. Во-первых, с уходом российских войск из стран Центральной и Восточной Европы больше не существует возможности непосредственного соприкосновения вооруженных сил НАТО и России. Во-вторых, впервые за несколько последних столетий России не угрожает никакая внешняя опасность и не существует угрозы внешнего вторжения со стороны коалиции государств или какой-либо великой державы. В-третьих, неблагоприятные геостратегические изменения тем не менее оставили ядро сосредоточения российского промышленного потенциала вне радиуса действия вооруженных сил Запада, Юга и Востока. В-четвертых, международные отношения России не такие уж и плохие: НАТО все больше превращается в организацию политического характера, нормально складываются отношения с Китаем, Япония больше не рассматривается как потенциальный враг, а исламские страны не располагают такой мощью чтобы реально угрожать России.
Если в России способны достаточно адекватно оценить тяжесть ее нынешнего положения, невозможность быстрого выхода из этого кризиса и разрешения всех проблем в обозримом будущем, тогда не остается другого выхода, кроме как признать, что конфронтация не отвечает ее интересам, что самим ходом истории Россия поставлена
перед необходимостью строить международные отношения на основе сотрудничества, в первую очередь со странами Запада.
97. 04. 016. Questions about Rossia: Discssions//Polish quart, of intern, affairs. — W-wa, 1995. — Wol 4, № 3. — p. 99−122.
Издающийся в Варшаве на английском языке журнал опубликовал дискуссию польских специалистов: & quot-Вопросы о России& quot-. Дискуссия состоялась в конце ноября 1995 г. Ее участниками были: Марек Галка — сотрудник отдела анализа и планирования Института международных отношений при Министерстве иностранных дел, Анджей Дравич'- - профессор Института славистики Польской академии наук, Антони Каминский — профессор Института политических исследований Польской академии наук, Адам Поморский — сотрудник Института политических исследований Польской академии наук, Славомир Поповский — аналитик из газеты & quot-Речь Посполита& quot-.
Вел дискуссию М. Галка, который и наметил круг предлагаемых к обсуждению проблем. Как относиться к историческим и духовным традициям русского общества, висят ли они на нем мертвым грузом или, наоборот, являются стимулирующим началом, помогающим справиться с непростыми вызовами сегодняшнего дня? Можно ли говорить о русском национальном сознании как о современном европейском сознании? Каковы отношения России с внешним миром, в чем суть ее нынешней внешней политики?
Русское общество находится в состоянии глубокого кризиса идентичности, отметил С. Поповский. А если учесть, что в этом обществе сегодня отсутствует консенсус относительно основополагающих ценностей, то налицо очень неопределенная и, главное, текучая ситуация. Предсказывать в подобных условиях, как будут развиваться события, практически невозможно.
Размышляя о России, ни в коем случае нельзя допускать, чтобы политический анализ происходящего здесь сводился к описанию практической политики и соответствующей ей риторики.
1 Советник нынешнего премьер-министра Польши по проблемам отношений с Россией, известный писатель и переводчик русской литературы Анджей Дравич скоропостижно скончался в мае 1997 г.
Сегодняшняя Россия, по мнению Л. Дравича, переживает критический период своей истории. И, конечно, определенная часть ее духовного наследия, а именно та, которая была создана в период коммунистического правления, не может быть использована новой Россией, поскольку представляет собой именно тот балласт, который должен быть выброшен за борт. Например, с середины 30-х гг. советская система начала интенсивно осваивать преимущественно агрессивные, националистические и гипернационалистические традиции старой России, приспосабливая их специфическим образом для своих целей. Послесталинские режимы более или менее открыто продолжили заимствование этого опыта. Поэтому не мог не наступить момент, когда националистическая русская традиция оказалась неотъемлемой частью коммунистического сознания.
В настоящее время чистый большевизм полностью обанкротился, но сформировавшаяся прочная связь большевистской традиции с националистической оказалась достаточно прочной, и потому она легко возрождается в программах, например, ортодоксальных коммунистов, прослеживается в действиях тех, кто выходит на демонстрации в казачьей форме или со знаками отличия Белой армии, но с портретами Сталина. На первый взгляд, полнейший абсурд, а, с другой стороны, не такой уж это абсурд. Все смешалось, но в том, что сегодня происходит, явственно ощущается разрыв в устоявшейся системе взглядов и одновременно выявляется потребность в новом типе идеологии.
Оправданы ли опасения поляков перед новой Россией, задает вопрос АДравич, может ли она снова стать агрессивным государством? Это, в принципе, не исключено, но для того чтобы это произошло, должен сработать целый ряд факторов. Прежде всего это произойдет, если здесь появится лидер, способный изменить ментальность народа, который больше всего на свете боится новой войны.
А вообще, замечает А. Поморский, почему, когда говорят о России, в том числе и в Польше, за критерий берется традиция, в то время как в случаях с Англией, Францией, Германией, США и даже Японией, критерием выступает уровень цивилизации? Что следует понимать под русской традицией? Во-первых, это некий багаж исторического и культурного наследия, который осознается и признается самими русскими именно как традиция. Если оставить в
4−262
стороне академические исследования профессиональный историков, то в общественной жизни традиция проявляет себя на срезе идеологии. А идеология, продолжает А. Поморский, — это всего лишь псевдотеоретическая рационализация определенного сообщества людей в целях утверждения их идентичности. Во-вторых, русская традиция это набор неких представлений на уровне бессознательного. Сюда, наверное, можно отнести формулы русской государственности. Что касается последних, то говорить как раз следует не о тысячелетней традиции, даже не о концепции & quot-Москва -Третий Рим& quot-, а, скорее всего, лишь о 300-летней традиции, идущей от Петра I. Именно при нем была предпринята первая в истории России попытка того, что на современном языке называют курсом на модернизацию. С тех пор и до настоящего времени модернизация рассматривается в России как необходимый элемент для слома старого типа и перехода к новому типу цивилизации. Петр Великий заложил основы русской ментальности, проявляющейся, в частности, в отождествлении новой цивилизации с революцией, а фактор модернизации стал неотъемлемой частью формулы русской государственности.
Именно государство в последние 300 лет выступало и выступает инициатором и проводником курса на модернизацию, как правило, исполняя при этом роль просвещенного деспотизма. Если в сегодняшних условиях исходить из российской диалектики деспотизма и просвещения и учитывать, что вряд ли Россия откажется от новых попыток модернизации и трансформации общества, то возвращение к большевизму вряд ли возможно, ибо большевизм — это прежде всего утопия, но зато вполне допустимым может стать возвращение к деспотизму, ставящему своей целью технологическую модернизацию и отвечающему потребностям низших слоев общества. В современных условиях это было бы возвращением России к обычному и привычному для нее состоянию.
Если возникает вопрос, деспотизм или олигархия могут быть перспективой развития событий в России, то А. Поморский склонен считать, что России угрожает не столько олигархизация властных структур, сколько их мафизация, а результатом борьбы за власть в Москве между различными группами может стать ганстероподобная анархизация государства.
Эти опасения, подчеркнул С. Поповский, вызываются тем, что Россия сегодня еще далека от того, чтобы считать ее стабильным государством. Нынешняя нестабильность зависит, во-первых, от яростной борьбы за власть мощных групп давления. В России, наверное, имеет смысл называть их даже не столько группами специальных интересов, сколько кланами, — к каковым, беспорно, следует отнести топливно-энергетический клан, заинтересованный в либерализации экономики и открытости России миру- соперничающий с ним военно-промышленный клан, на данном этапе оказавшийся в роли проигравшего- так называемый московский клан, представляющий интересы гигантских финансовых корпораций, все еще влиятельный клан агро-промышленного комплекса, интересы которого состоят в стремлении изолировать Россию от внешнего мира- наконец, нельзя не упомянуть о конфликте интересов центра и регионов. Именно среди этих основных кланов, или, если хотите, групп специальных интересов, следует искать источник разделения на два главных лагеря, между которыми и ведется жестокая политическая битва. Можно добавть только, что линия идеологического раскола в основном проходит по линии различий между группами специальных интересов. Во-вторых, нестабильность объясняется нерешенностью, пожалуй, главной проблемы — Россия так до сих пор не ответила сама себе на вопрос, каким государством она хотела бы стать.
Для России очень важен фактор времени: требуется время, чтобы стабилизировать ее международное положение, чтобы преодолеть экономический кризис — короче говоря, чтобы восстановить былую мощь, ибо только сильная Россия может быть равноценным партнером Запада. Время, таким образом, сейчас работает против России.
Что касается внешней политики в целом, то нынешняя Россия, продолжил С. Поплавский, всячески стремится удержать за собой роль мировой сверхдержавы. Для этой цели она разыгрывает китайскую карту, более того даже идет на риск, флиртуя со странами исламского фундаментализма. Вообще русские сегодня готовы объединиться с каждым против каждого: они готовы следовать за американцами, чтобы обезопасить себе сильные позиции в Европе, они обхаживают немцев, чтобы держать в узде французов, а вместе с французами играют против немцев и т. д. Как ни странно, замечает А. Дравич, не
поднимающаяся выше среднего уровня нынешняя российская дипломатия достаточно ловко умеет превратить слабость в силу, искуссно играя на полицентризме современного мира и изменчивости нынешней международной обстановки.
Участники дискуссии обратили внимание на следующее обстоятельство. Если для Польши, отметил С. Попове кий, выбор & quot-западной ориентации& quot- - это не столько (во всяком случае, не только) вопрос национальной безопасности, сколько вопрос цивилизованного выбора, то Россия, в принципе, также хотела бы стать частью единой Европы, но на особых и специальных условиях, что, как отмечает А. Поморский, отражает ее опасения превратиться в цивилизационно & quot-зависимую"- страну.
Этим, в частности, объясняется и нынешнее состояние польско-российских отношений. Обе страны имеют по отношению друг к другу устоявшиеся стереотипы. Польский стереотип — это смесь страха перед Россией и комплекса превосходства вестернизированной славянской страны над варварски-азиатской славянской державой. Русский стереотип состоит в том, что Польша рассматривается как страна, одержимая маниакальной антироссийскостью. Поэтому, например, считает С. Поповский, препятствуя расширению НАТО на восток, русские, похоже, не очень бы возрожали против приема в Североатлантический блок Чехии и Венгрии, но Польша для них — главная головная боль, ибо, по их мнению, Польша в составе НАТО станет постоянным источником будирования антироссийских настроений.
Даже если допустить, что Россия не стремится к восстановлению империи, замечает А. Каминский, все равно в особом положении оказываются государства, которые лежат между Польшей и Россией, т. е. Украина и Беларусь: судя по всему им уготована большая или меньшая нестабильность до тех пор, пока Россия не почувствует себя снова достаточно сильной, чтобы навязать этим странам собственную модель стабилизации.
В Польше, кстати, отдают себе отчет в том, что Европа не кончается на ее восточной границе по реке Буг, и потому уделяют особое внимание Украине. При этом поляки руководствуются своего рода аксиомой: весомость и значение польского посла в Москве сегодня во многом зависят от весомости и роли польского посла в Киеве.
Конечно, полякам нужно освобождаться от их стереотипов в отношении России, как, впрочем, и от стереотипов в отношении Украины и Беларуси. По мнению А. Поморского, для этого нужно следовать простому правилу: максимум информации (чем меньше у вас информации, тем меньше возможность влиять на ход событий), максимум обмена на всех уровнях деятельности (начиная с низшего уровня деятельности — типа & quot-челноков"- - и до высшего уровня -стратегических аналитиков, которые пока не имеют вкуса к совместному обсуждению животрепещущих проблем), максимум институциализации этого обмена (формальное и неформальное сотрудничество в самом широком спектре: экономика, политика, культура, право).
Следует отдавать себе отчет в том, говорит С. Поповский, что Россия многолика (она одна в Москве и совершенно другая в провинции), что Россию не следует идеализировать и что, важнее, меньше всего поляки нуждаются в новом мифе о России.
Подводя итоги дискуссии, М. Галка отметил: участники обсуждения согласны в том, что в России идут сложные социально-психологические процессы, в основе которых лежат не только серьезные экономические, но и, не менее важные, моральные и философские причины и корни. В обозримом будущем процессы эти вряд ли завершатся, при этом нельзя исключить развитие событий по варианту & quot-Веймарской Германии& quot-, который некоторые участники называли вариантом & quot-модернизированного черносотенства& quot-.
Если новая Россия не сумеет к тому же привести свои амбиции в соответствие с реальностями нынешнего мира, она превратится в фактор постоянной дестабилизации ситуации в Европе и Азии
Что касается политики Польши и других государств по отношению к России, то суть ее должна состоять в том, чтобы никоим образом не допустить новой самоизоляции России. Польша, в частности, должна использовать все средства, чтобы восстановить разнообразные и многосторонние культурные связи, свернутые в последние годы практически до минимума, ибо без этого и поляки, и русские рискуют надолго застрять в капкане устарелых мифов и стереотипов
Вряд-ли можно считать удовлетворительным состояние знания о нынешней России в современной Польше, а еще в меньшей мере степень использования даже этого знания правительственными
структурами, ответственными за формирование польской восточной политики. А это, бесспорно, ослабляет позиции Польши перед лицом ее западных партнеров.
97. 04. 017. KRASUSKI J. The future of Russia // Polish Western affairs. — Poznan, 1994. — V. 35 № 1. -S. 58−66.
Еще один польский журнал, выходящий на английском языке в Познани, перепечатал из американского журнала & quot-Форин афферс& quot- статью Зб. Бжезинского, посвященную анализу политики США в отношении России и стран СНГ. Ряд польских специалистов выступили с комментариями по поводу этой статьи, в том числе и Ежи Красуский.
Судя по всему, считает Е. Красуский в статье & quot-Будущее России& quot-, США не очень обрадовались тому, что произошло с их бывшим врагом номер один — Советским Союзом. Их беспокоит даже не столько тот факт, что здесь может быть утрачен контроль над ядерным оружием, сколько факт появления многих новых государств с неизбежно сопутствующим этому обстоятельству хаосом. Принцип & quot-разделяй и властвуй& quot- всегда был чужд политике Соединенных Штатов, хотя бы потому, что они хорошо усвоили уроки истории. А один из этих уроков сводится к тому, что войны часто возникали из-за амбиций малых государств и наций.
Имея в виду это общее направление политики США, трудно согласиться со Збигневом Бжезинским, который настаивает в своей статье на том, что США должны прекратить заигрывания с Россией, которой до сих пор отводили привилегированную роль среди всех бывших республик СССР, а уделять одинаковое внимание всем новым государствам, в первую очередь Украине. Бжезинский прав в конкретной констатации: без Украины Россия перестает быть империей. Но если США будут проводить линию & quot-геополитического плюрализма& quot-, заявляя, что во имя укрепления демократии в России они вынуждены уделять одинаковое внимание России и Украине (и другим новым государствам — бывшим республикам СССР), никто в России не поверит этому.
Вообще говоря, отношения между собственно русскими (великороссами) и их славянскими соплеменниками — украинцами и белорусами по сути дела такие же, как между американцами,
выходцами из Англии, и англичанами. Конечно, политическое размежевание трех славянских народов произошло намного раньше, чем отделение Соединенных Штатов от Англии, но нельзя не учитывать того обстоятельства, что упомянутые славянские народы не разделял такой огромный океан. Вряд ли имеет смысл проводить сравнение с Югославией, ибо русские, украинцы и белорусы исповедуют одну и ту же православную религию (за исключением украинцев на небольшой территории в восточной Галиции, которые являются греко-католиками). Разница между русским и белорусским языками — это разница двух диалектов, а украинский язык сам делится на два диалекта, один из которых, кстати, преобладающий, имеет много общего с русским языком, а другой диалект — в восточной Галиции — отличается в силу господства в нем германизмов и полонизмов. Ни Украина, ни Белоруссия не имели опыта и традиции собственной государственности. Правда, два украинских государства — Украинская народная республика и Западно-украинская республика самостоятельно существовали очень коротко между 1918 и 1920 годами.
Все это свидетельствует о том, что нет никаких очевидных причин, оправдывающих существование Украины и Беларуси как независимых государств. Хотя, конечно, никто не возьмется оспаривать то обстоятельство, что если та или иная нация никогда не имела собственного государства, это не означает, что у нее нет права иметь его. Никто, например, не отрицает, что такая индо-европейская нация, как курды, имеет четко выраженную национальную идентичность. Сегодня 12 млн. курдов проживают в Турции, 6 млн. -в Иране, 4 млн. — в Ираке, значительное количество курдов насчитывается в Армении, Азербайджане и Сибири. Но эта нация никогда не имела собственного государства.
Русские, украинцы и белорусы, в основном, не отличаются друг от друга ни религией, ни языком, ни расой, как курды отличаются от арабов и тюрков, как сербы и хорваты, говорящие, в принципе, на одном языке, но разделенные алфавитом (кириллицей и латиницей), религией и вообще всей их историей. Зачем трем восточнославянским народам, когда в современном мире государства и нации, особенно в Западной Европе и Северной Америке, стремятся к объединению, создавать отдельные государства с различной
экономикой-и собственной валютой и пытаться идти каждому своим путем?
А. Тойнби рассматривал ¦ Российскую империю как универсальную славяно-православную цивилизацию. При Петре I Россия вступила на путь вестернизации, и на этом пути добилась ошеломляющего прогресса, к сожалению, прерванного первой мировой войной и последующей в октябре 1917 г. революцией. И хотя коммунистическое правление продлило жизнь этой цивилизации (А. Тойнби напоминал, например, о восстановлении института патриаршества в 1917 г. и перенесении столицы из Петрограда в Москву в 1918 г.), будущее России, считал Тойнби, неразрывно связано с западной цивилизацией.
Е. Красуский полностью разделяет это мнение и считает, что дальнейшая вестернизация — это судьба России. Он не исключает даже, что в будущем Россия откажется от кириллического алфавита и перейдет на латиницу.
97. 04. 018. DOBROCZYNSKI М. Polska miedzy nowa Rosja a zmienionymi Niemcami // Niemcy. Polska Rosja: Bezpieczenstwo europejskia i wspolpraca spoleczenstw/Red. Dobroczynski M. — W-wa. Centrum badan Wschodnich Uniwersytety Warszawskiego, 1996. — S. 77−86.
Профессор Михал Доброчинский — руководитель Центра восточных исследований при Варшавском университете, главный редактор издаваемого Центром журнала & quot-Восточная политика& quot- Реферируемая статья опубликована в сборнике, подготовленном по материалам состоявшейся в конце 1995 г. в Варшаве международной конференции, в которой участвовали польские, немецкие и российские специалисты.
Европейская культура и европейская цивилизация формировали в течение последних двух столетий облик мира и определяли развитие мировых событий. Сегодня во второй половине XX века в той же Европе дан старт принципиально новому типу межгосударственных отношений. В первую очередь это связано с изменением международных позиций России, Германии и Польши и их взаимных отношений. Именно на стыке экономических, политических, общественных и культурно-цивилизационных
отношений по линии: Россия — Германия, Россия — Польша, Польша — Германия — на протяжении XX столетия заложен фундамент радикального преобразования прежних мировых структур.
В ближайшие 10−20 лет скорее всего человечество будет избавлено от серьезных конфликтов глобального масштаба хотя бы потому, что ни одна из экономическо-политических группировок развитых стран не может больше рассчитывать на радикальный имперский передел мира. Таково следствие нынешнего нового цивилизационного реализма.
За последние несколько десятилетий народы России, Германии и Польши пережили драматичнейшие кризисные периоды. Каждое из упомянутых государств смогло достаточно рационально отнестись к изменению плоскости своей суверенности, прежде всего в пространственном масштабе- все они оказались сегодня в новых государственных границах. То, что происходило и произошло в эти десятилетия в России, Германии и Польше, войдет в перечень важнейших позитивных событий, изменивших облик нынешнего мира.
Дело в том, что отношения между Россией, Германией и Польшей в период новейшей истории фактически опережали процессы, которые в обозримом будущем потрясут своей внезапностью некоторые регионы мира. Речь, в частности, идет о том, что исключительно сложный характер отношений между тремя этими народами и государствами стал моделью отношений не только между (европейским) Востоком и Западом, но и по-своему — между Севером и Югом, хотя и в специфическом понимании этих последних.
Россия на протяжении упомянутого периода испытала такие потрясения, которые вряд ли можно сравнивать с тем, что до сих пор имело место в мире. Ни одно из государств Севера и Запада, как, впрочем, и Центральной Европы, не сталкивалось со столь болезненной проблемой, когда ценой гигантских усилий удавалось добиваться положения сверхдержавы, а затем в одночасье утратить почти все, в том числе и высокий международный ранг.
Россия потерпела поражение в своем намерении навязать миру коммунистическую идеологию, но это не означает, что с исторической арены уходит российский народ как социально-психологическая общность, которая и в условиях СССР была продолжением прежней России. Слишком много переменных
5−262
определяло и определяет экзистенцию государства, не утратившего свои общественно-политические амбиции и по-прежнему располагающего великодержавными возможностями. Именно новое поведение и российскую приспосабливаемость к новым условиям и следовало бы учитывать в первую очередь в конце XX столетия.
С социально-политической точки зрения Россия сегодня коренным образом отличается от России образца 1905 или 1917 г. Вряд ли имеет смысл и попытка сравнивать ее с тем обществом, которое существовало на этом пространстве всего несколько десятилетий назад. Теперь это качественно новое общество, которое, сколь бы не было плачевным состояние его экономики, стало одним из самых интригующих субъектов новой мировой цивилизации.
Сила России вырастала из специфических личностных качеств ее населения, демографических и географических особенностей, из ее уникального положения между европейской цивилизацией и принципиально иной культурой азиатских государств, прежде всего Китая и Индии. Мало кто за пределами России (в первую очередь это относится ко всякого рода аналитикам) отдает себе в этом отчет. Поэтому, например, отношение Запада к России строится по-прежнему на военно-политических посылках, на опасении утратить свое превосходство и почти не видно попыток понять, что на этом обширном пространстве рушится, изменяется и возникает общество иною качества.
Как государство Россия за последние годы утратила столько, что, пожалуй, в нынешнем мире это не с чем сравнивать. И тем не менее она по-прежнему мощно присутствует в европейских и мировых структурах. Более того, и в будущем России по-прежнему суждено быть субъектом международных отношений, с которым все будут считаться.
Нисколько не преувеличивая нынешний вес и роль государства российского в глобальном масштабе, нельзя не видеть того, что страна, занимающая самую большую территорию в мире, располагающая неплохо образованным населением и находящаяся в процессе поиска своего места в мире (как в сфере культуры, так и в области экономики), не может оказаться на периферии мировых событий.
Да, Россия сегодня — это отсталая страна, особенно в экономике, со всех сторон на нее обрушивается критика, но она
сохранила свою неповторимость, оригинальность и национальную идентичность, а вместе с ними и относительно достаточную мощь. Именно из этого следует исходить, оценивая позиции России в нынешнем и будующем мире.
Попытки проникнуть в тайну российской национальной идентичности до сих пор мало кому удавались, но это не значит, что их стоит прекратить. Логика творчества побуждает к этому. В конце концов никто не будет спорить с тем, что в течение нескольких последних десятилетий именно отсталая Россия внесла поразительный вклад в кардинальные перемены не только в Европе, но и вообще в мире, особенно это касается перемен, которые на социально-психологическом срезе начинают соединять Восток с Западом, Юг с Севером.
В отличие от России Германия находится в прекрасной экономической ситуации. Средний годовой доход на душу населения здесь один из самых высоких в мире. Намного эффективней, чем в прошлом, немцы научились (и могут позволить себе) адекватно реагировать на проблемы и потребности социальных слоев, оказывающихся в трудном материальном положении. И к тому же впервые в своей истории они не испытывают опасности военной угрозы извне. Как свидетельствуют, однако, уроки истории., такое соединение материального благополучия, относительной удовлетворенности общества своей жизнью в целом и гарантированной международной безопасности не может продолжаться бесконечно.
Конечно, сегодня немцы стали значительно более зрелыми, чем несколько десятилетий назад. Это проявляется не только в социально-политической уравновешенности общества, в высочайшем уровне экономического и технологического развития, но и в том, что они отдают себе отчет: не прибегая к силе, им удалось добиться ведущих позиций в Европе и даже в мире. Этим, кстати, объясняется их особое отношение к центральноевропейским государствам и, конечно, к России, что предвещает самое позитивное развитие событий в деле формирования новой системы немецко-российско-польских отношений.
И тем не менее немецкая ментальность — один из краеугольных камней в фундаменте экономического и политического процветания нынешней Германии — конструкция сложная и весьма
неоднозначная. Сформированные, по крайней мере, на протяжении тысячелетия потребности и стремления не могут радикально измениться за сравнительно короткий исторический период. Поэтому и возникает вопрос: коль скоро немцы обеспечили себе столь завидное для многих в мире экономическое положение, нашли почти идеальную форму отношений с западными союзниками, поддерживают достаточно стабильный уровень социального мира внутри страны, не имеют сколько-нибудь значительных конфликтов с соседними восточными государствами — стоит ли опасаться того, что позиции Германии могут внезапно измениться? Рационального ответа на этот вопрос сегодня никто не даст. Однако политическая мысль никогда не упускала из виду и факторы иррациональные, один из которых состоит в том, что народы, как и отдельные люди, даже находясь в благоприятной ситуации, бросаются в омут кардинальных изменений всего и вся в поисках неизведанного.
В связи с этим возникает уже конкретный вопрос, смогут ли новые поколения немецких, российских и польских европейцев формировать взаимные отношения на новых началах? На началах демократии, терпимости, соблюдения хороших международных манер, понимания друг друга и признания того обстоятельства, что высокий уровень экономического благополучия способствует выравниванию сил и обеспечивает международное равновесие. Если эти условия будут претворены в жизнь, тогда не только на обозримое будущее, но, по крайней мере, на несколько десятилетий можно не опасаться серьезных политических, военных и тому подобных немецко-российско-польских конфликтов.
Л. Н. Верченое
97. 04. 019. ЛИБЕРАЛИЗМ В РОССИИ. — М.: ИФРАН, 1996. -451 с. — Тираж 1000 экз.
Рассуждения об обреченности, но полезности либерализма в России, кажется, давно уже стали общим местом политической философии. Сторонники либерализма видят в этом своеобразную традицию, скорее фатальную, чем закономерную, а его противники и справа, и слева — диагноз. Но и те, и другие согласны в том, что феномен либерализма в России представляет собой явление, выходящее далеко за чисто политические рамки и часто вообще не

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой