Грамматические средства формирования подтекста в прозе А. П. Чехова (словообразовательный уровень)

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Языкознание


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

ВЕСТНИК УДМУРТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
71
УДК 81'-38 Е.И. Лелис
ГРАММАТИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА ФОРМИРОВАНИЯ ПОДТЕКСТА В ПРОЗЕ А. П. ЧЕХОВА (СЛОВООБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ УРОВЕНЬ)
Целью исследования является анализ подтекста как идиостилевого явления в прозе А. П. Чехова. Объект исследования — словообразовательные средства формирования разных видов подтекста: рационального и иррационального, локального и текстового, авторского и читательского. Исследование проводится с использованием метода лингвопоэтического толкования художественного текста на поверхностном и глубинном уровнях. Показано, что А. П. Чехов прибегает к эстетическим потенциям морфемного повтора, синонимии, антонимии и омонимии словообразовательных аффиксов, использованию однокоренных слов, суффиксальной экспрессии, семантической деривации. Анализ повестей и рассказов писателя показал, что использование эстетического потенциала словообразовательных средств в художественной системе А. П. Чехова носит нерегулярный характер, но с очевидностью подтверждает, что доминантными особенностями идиостиля писателя являются экономное использование эстетических потенций языковых средств, сосредоточенность на смысловой емкости и композиционно-архитектонической стройности текста. Благодаря такому использованию языковых единиц и их комбинаций запускается механизм текстового смыслопорождения.
Ключевые слова: текст, подтекст, поверхностный и глубинный уровни смысловой структуры текста, словообразовательные средства, идиостиль, А. П. Чехов.
Под подтекстом мы понимаем часть смысловой структуры текста, реализующую скрытые авторские смыслы, которые формируются всей совокупностью языковых и надъязыковых средств текста и актуализируются благодаря фоновым знаниям и личностному потенциалу воспринимающего текст. Различают следующие виды подтекста: рациональный и иррациональный, локальный и текстовый, авторский и читательский, которые коррелируют соответственно с семантикой, синтактикой и прагматикой текста.
Стимулами формирования подтекста могут выступать все языковые и надъязыковые средства текста в их эстетическом (воздействующем) функционировании.
Использование словообразовательных средств в формировании подтекста у А. П. Чехова носит нерегулярный характер. Чаще всего писатель обращается к эстетическим потенциям морфемного повтора, синонимии, антонимии и омонимии словообразовательных аффиксов, использованию одноко-ренных слов, суффиксальной экспрессии. Частотны также одновременная актуализация языковых значений многозначного слова — так называемая семантическая деривация [3]. Все эти средства включены в систему языковой и надъязыковой экспликации локального и текстового, рационального и иррационального видов подтекста в целом ряде произведений, среди которых «Попрыгунья», «В ссылке», «Палата № 6″, „Страх“, „Рассказ неизвестного человека“, „Бабье царство“, „Скрипка Ротшильда“, „Три года“, „Дом с мезонином“, „Мужики“, „В родном углу“, „Ионыч“, „Человек в футляре“, „Крыжовник“, „О любви“, „В овраге“ и др.
Морфемный повтор используется писателем для экспликации авторской иронии по отношению к герою или группе героев, как, например, в рассказе „Попрыгунья“. „Знаменитые“ и „необыкновенные“ „друзья и добрые знакомые“ Ольги Ивановны, претендуя на статус творческой элиты, на самом деле не представляют собой ничего особенного, не обладают яркими личностными качествами и пошлы в своей бесконечной повторяемости. Поэтому при перечислении „исключительных достоинств“ художника Рябовского автор расставляет акценты при помощи морфемного повтора, подкрепленного ритмикой. Рациональные и иррациональные локально формируемые подтекстовые смыслы перетекают друг в друга:
„& lt-… >- жанрист, анималист и пейзажист“ [4. Т. 8. С. 7].
И ниже о нем как о человеке, который вполне отвечает внешней атрибутике знаменитости (что отнюдь не свидетельствует о его талантливости):
„& lt-… >- имевший успех на выставках и продавший свою последнюю картину за пятьсот рублей“ (Там же).
Морфемный повтор может акцентировать внимание на свойствах описываемого предмета, как, например, в рассказе „Бабье царство“:
2014. Вып. 2 ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
„Ах, нехороший, гнилой, нездоровый дом!“ (Там же. С. 259).
Или в рассказе „Крыжовник“:
„Иван Иваныч и Буркин испытывали уже чувство мокроты, нечистоты…“ [4. Т. 10. С. 56].
Словообразовательные акценты могут быть расставлены и в проекции на всю систему образов, как в рассказе „Дом с мезонином“. Тогда они берут на себя функцию компонентов текстовой системы экспликаторов подтекста. Художник обречен на постоянную праздность, помещик Белокуров всячески подчеркивает свою деловитость, основная черта семьи Волчаниновых — порядочность, смысл жизни Лиды Волчаниновой — духовная деятельность.
Морфемный повтор оказывается вовлеченным в архитектоническую плоскость этого рассказа, выстраивая психологический, подтекстовый сюжет о том, как вместо ожидавшегося счастья героя настигло одиночество. Бессмысленный спор художника и Лиды об абстрактных вещах, таких как мужицкая грамотность, смертность, потребности, духовные способности, и последовавший за ним неожиданный отъезд Мисюсь перечеркивают все надежды.
Герой повести „В овраге“ фальшивомонетчик Анисим в церкви во время венчания вдруг прослезился. Венчание в церкви — один из ключевых моментов сюжета, поэтому его языковое оформление значимо в проекции на весь текст и существенно для экспликации идеосмыслов. Психологическое состояние Анисима, акцентированное в том числе и с помощью морфемного повтора, — минутное духовное просветление перед теперь уже последним шагом в нравственную пропасть:
„И столько грехов уже наворочено в прошлом, столько грехов, так все невылазно, непоправимо…“ (Там же. С. 153).
Встречаются у А. П. Чехова примеры использования омонимичных аффиксов. Обладая одинаковой звуковой оболочкой, они участвуют в ритмизации фрагмента текста, актуализируют внутреннее состояние персонажа и тем самым актуализируют иррациональный подтекст. Например, о главной героине рассказа „Бабье царство“, Анне Акимовне, говорится:
& lt-¦(Поглядела она кругом на темные окна и стены с картинами, на слабый свет, который шел из залы, и вдруг нечаянно заплакала, и ей досадно стало, что она так одинока, что ей не с кем поговорить, посоветоваться» [4. Т. 8. С. 295].
В слове поглядела приставка по- проявляет себя как «регулярная и продуктивная, чаще формо-, реже словообразовательная единица, образующая глаголы совершенного вида со значением конечного предела (в словообразовании) или доведения до результата (в формообразовании) действия, названного мотивирующим словом, например: поблагодарить, повредить, погибнуть, позеленеть, понравиться, похвалить, почувствовать» [2. С. 384].
В словах поговорить и посоветоваться приставка по- характеризуется как «регулярная и продуктивная словообразовательная единица, образующая глаголы совершенного вида со значением: в течение некоторого времени совершить действие, названное мотивирующим словом, например: побеседовать, позаниматься, полюбоваться, поработать, посидеть, почитать» (Там же. С. 383).
Способность к эстетической многофункциональности и участию в смыслообразовании локального и текстового характера обнаруживают антонимические аффиксы. В рассказе «Попрыгунья» смятение и растерянность Ольги Ивановны, вызванные смертельной болезнью мужа, переданы при помощи антонимических приставок в однокоренных словах:
«И доктора, приходившие дежурить и уходившие, не замечали этого беспорядка» [4. Т. 8. С. 29].
Глаголы с антонимическими приставками, фиксирующие завязку и развязку действия, тонко вплетены в сюжетно-композиционное пространство «Дома с мезонином». В начале рассказа герой-повествователь «нечаянно забрел в & lt-… >- усадьбу» к Волчаниновым, в финале он «вышел из сада, подобрал по дороге свое пальто и не спеша побрел домой». Нечаянное счастье проскользнуло мимо и осталось светлым воспоминанием. Использование однокоренных слов забрел и побрел актуализирует бесцельность перемещений героя-повествователя: на поверхностном смысловом уровне — праздное шатание между усадьбами, на глубинном, подтекстовом — потерю интереса к жизни.
Контактное использование однокоренных слов окрашивает в иронические тона описание «добрых друзей и знакомых» Ольги Ивановны — героини рассказа «Попрыгунья»:
«Каждый из них был чем-нибудь замечателен или немножко известен, имел уже имя и считался знаменитостью, или же хотя и не был еще знаменит, но зато подавал блестящие надежды» (Там же. С. 7).
Аналогично:
«& lt-… >- отличный чтец, учивший Ольгу Ивановну читать» (Там же).
«& lt-… >- певец из оперы & lt-. >- уверявший Ольгу Ивановну, что & lt-. >- из нее вышла бы замечательная певица» (Там же).
Использование однокоренных слов в репликах участников диалога зеркально отражает их мысли и чувства и передает одинаковое эмоциональное состояние: в случае с Ольгой Ивановной и Рябов-ским — утомление и досаду от затянувшегося адюльтера. Ольга Ивановна Рябовскому:
«- Нам нужно расстаться на некоторое время, а то от скуки мы можем серьезно поссориться
& lt-… >-
— & lt-… >- Тебе здесь скучно и делать нечего, и надо быть большим эгоистом, чтобы удерживать тебя» [4. Т. 8. С. 20].
В сильной позиции текста — начальном абзаце — контактное использование родственных слов с корнем -игр- определяет развитие подтекстово реализованного в рассказе «Бабье царство» психологического сюжета о неудавшейся, одинокой, «проигранной» жизни главной героини:
«Вот толстый денежный пакет. Это из лесной дачи, от приказчика. Он пишет, что посылает полторы тысячи рублей, которые он отсудил у кого-то, выиграв дело во второй инстанции. Анна Акимовна не любила и боялась таких слов, как „отсудил и выиграл дело“. Она знала, что без правосудия нельзя, но почему-то, когда директор завода Назарыч или приказчик на даче, которые часто судились, выигрывали в пользу ее какое-нибудь дело, то ей всякий раз становилось жутко и как будто совестно» (Там же. С. 258).
Через весь рассказ протягивается дистантное употребление слов с корнем -смех- (27 употреблений) как знак внутреннего напряжения главной героини, ее ощущения непричастности к радости бытия и человеческому, женскому счастью, как знак плохо скрываемого конфликта между нею и окружением. Подтекстово-иррациональное содержание осмысляется в масштабах всего текста:
«А свои люди, рабочие, не получившие к празднику ничего, кроме своего жалованья, и уже истратившие всё до копейки, будут стоять среди двора, смотреть и посмеиваться — одни завистливо, другие иронически» (Там же. С. 259).
«В морозном воздухе раздавались смех и веселый говор. Анна Акимовна поглядела на женщин и малолетков, и ей вдруг захотелось простоты, грубости, тесноты» (Там же. С. 261).
«& lt-… >- Чаликов вздохнул и сказал насмешливо, с негодованием:
— Правда говорится: из благородства да из чинов шубы себе не сошьешь» (Там же. С. 266).
«& lt-… >-Анна Акимовна сконфузилась, покраснела. Ей было стыдно, что люди стоят перед ней,
смотрят ей в руки и ждут и, вероятно, в глубине души смеются над ней» и т. д. (Там же).
Контактное и дистантное расположение слов с корнем -холод- определяет развитие одного из важнейших мотивов рассказа «В ссылке», имплицитно присутствующего в тексте — мотива одиночества и жестокости жизни:
«Шагах в десяти текла темная холодная река- она ворчала, хлюпала об изрытый глинистый берег и быстро неслась куда-то в далекое море» [4. Т. 8. С. 42].
«Слышно, как небольшие льдины стучат о баржу. Сыро, холодно…» (Там же).
«Прожила с ним барыня недолго. Где ей? Глина, вода, холодно, ни тебе овоща, ни фрукта, кругом необразованные да пьяные, никакого обхождения, а она дама балованная, столичная… Известно, соскучилась» (Там же. С. 44−45).
«& lt-… >- Татарин заговорил о том, что не приведи бог захворать на чужой стороне, умереть и быть зарытым в холодной ржавой земле. «(Там же. С. 46).
«А от нужды голодно, холодно и страшно… Теперь бы, когда всё тело болит и дрожит, пойти в избушку и лечь спать, но там укрыться нечем и холоднее, чем на берегу- здесь тоже нечем укрыться, но всё же можно хоть костер развесть…» (Там же. С. 47).
«Рыжий глинистый обрыв, баржа, река, чужие, недобрые люди, голод, холод, болезни — быть может, всего этого нет на самом деле. Вероятно, всё это только снится, — думал татарин» (Там же).
«Надевая на ходу рваные тулупы, бранясь хриплыми спросонок голосами и пожимаясь от холода, показались на берегу перевозчики. После сна река, от которой веяло пронизывающим холодом, по-видимому, казалась им отвратительной и жуткой» (Там же. С. 48).
«Было в потемках похоже на то, как будто люди сидели на каком-то допотопном животном с длинными лапами и уплывали на нем в холодную унылую страну, ту самую, которая иногда снится во время кошмара» и т. д. (Там же).
2014. Вып. 2 ИСТОРИЯ И ФИЛОЛОГИЯ
Писателю необходимы контактно расположенные однокоренные слова, создающие локальный эмоционально-смысловой фон для рассказа о вспыхнувшей любви молодого художника и юной Ми-сюсь в «Доме с мезонином»:
«Потом я повернул на длинную липовую аллею. И тут тоже запустение и старость. & lt-… >- Направо, в старом фруктовом саду, нехотя, слабым голосом пела иволга, должно быть, тоже старушка» [4. Т. 9. С. 174−175].
Хрупкость этой девушки и бережное отношение к ней героя-повествователя подчеркиваются с помощью уменьшительно-ласкательных аффиксов, использованных при описании Мисюсь и участвующих в формировании иррационального подтекста:
«Все время она смотрела на меня с любопытством & lt-… >- и водила пальчиком по портретам, & lt-. >- и я близко видел ее & lt-. >- худенькое тело, туго стянутое поясом» (Там же. С. 177).
«Вставши утром, она тотчас же бралась за книгу и читала, сидя на террасе в глубоком кресле, так что ножки ее едва касались земли» (Там же. С. 178).
«В будни она обыкновенно ходила в светлой рубашечке и в темно-синей юбке» (Там же. С. 179).
Совсем иную роль играет суффикс -к- в слове записочка в рассказе «Ионыч». Его семантика локально переосмысляется, и он превращается в выразительнейшее средство уничижительно-презрительного отношения к собственному чувству влюбленности со стороны главного героя — стимул формирования иррационального подтекста.
В «Толковом словаре словообразовательных единиц русского языка» Т. Ф. Ефремовой отмечено, что суффикс -к- чаще образует слова со значением уменьшительности, которая обычно сопровождается экспрессией ласкательности, реже — уничижительности [2. С. 238]. Включая слово записочки в контекст осознания Дмитрием Ионычем того, что Котик «дурачится» и что не «к лицу» ему, «земскому доктору, умному, солидному человеку, вздыхать и получать записочки, таскаться по кладбищам, делать глупости, над которыми смеются теперь даже гимназисты» [4. Т. 10. С. 30], А. П. Чехов с помощью словообразовательного средства фиксирует первые признаки меняющегося сознания Стар-цева, который в конце рассказа превратится в Ионыча.
В систему языковых средств создания облика персонажа А. П. Чеховым вводятся синонимические суффиксы. Например, в рассказе «Бабье царство» при описании госпожи Чаликовой — несчастной, задавленной нуждой и безысходностью, семье которой Анна Акимовна жертвует деньги:
«Тощая желтая рука госпожи Чаликовой, похожая на куриную лапку, мелькнула у нее перед глазами и сжала деньги в кулачок» [4. Т. 8. С. 266].
В повести «Палата № 6» включение слова с презрительно-уничижительным суффиксом -ишк-(в халатишке) в портретную характеристику одного из обитателей этой палаты — Мойсейки, в контекст употребления слов с уменьшительно-ласкательными суффиксами -к- (Мойсейка, лавочек, копеечку) и -ок- (дурачок) корректирует формируемый ими эмотивный фон описания, обостряя у читателя чувство жалости и сострадания герою:
«Это жид Мойсейка, дурачок, помешавшийся лет двадцать назад, когда у него сгорела шапочная мастерская.
& lt-… >- тихий, безвредный дурачок, городской шут, которого давно уже привыкли видеть на улицах, окруженным мальчишками и собаками. В халатишке, в смешном колпаке и в туфлях, иногда босиком и даже без панталон, он ходит по улицам, останавливаясь у ворот и лавочек, и просит копеечку» [4. Т. 8. С. 73].
В рассказе «Крыжовник» А. П. Чехов использует слова с суффиксами, через весь текст протягивающими уменьшительно-ласкательную и уничижительную семантику, как устойчивый знак персонажа. Они звучат в речи Ивана Иваныча, рассказывающего о цели всей жизни своего брата: именьишко, усадебка, деньжонки, лавочка, дорожки. В идеосмысловом плане рассказа все эти слова приобретают однозначно уничижительную экспрессивную окраску и включаются в систему подтексто-порождающих средств: идеосмысловое противопоставление трех аршинов земли и всего земного шара (одна из значимых для философии писателя идеологем) осуществляется благодаря в том числе и экспрессии словообразовательных средств.
Особую эстетическую значимость, важную в процессе смыслопорождения локального и текстового масштаба и направленную на формирование рационального и иррационального видов подтекста, приобретают в повестях и рассказах А. П. Чехова существительные, образованные семантическим способом. Частотны субстантивированные прилагательные и причастия, ставшие онимами, которые одновременно называют человека и дают ему характеристику (результат лексико-грамматической компрессии). Например, в рассказе «Попрыгунья»:
«Приходил маленький, рыженький, с длинным носом и с еврейским акцентом, потом высокий, сутулый, лохматый, похожий на протодьякона, потом молодой, очень полный, с красным лицом в очках. Это врачи приходили дежурить около своего товарища» [4. Т. 8. С. 27−28]. В рассказе «Бабье царство»:
«Вот в стороне лежит пачка прочитанных и уже отложенных писем. Это от просителей. Тут голодные, пьяные, обремененные многочисленными семействами, больные, униженные, непризнанные…» [4. Т. 8. С. 258−259] и т. д.
Характеризуя в целом эстетику и смыслопорождающий потенциал словообразовательных средств в прозе А. П. Чехова, отметим, что они многофункциональны, в качестве полноправных компонентов включены в художественное целое и, комбинируясь с другими языковыми и надъязыковы-ми средствами, многократно увеличивают суггестивное воздействие текста на читателя.
Подтекстообразующий статус словообразовательных средств обусловлен участием в обрисовке героев, их психологического состояния, отношения к себе, к другим людям и миру в целом, способностью формировать сюжетно-композиционное пространство текста и передавать авторскую позицию.
Словообразовательные средства способны продуцировать разные виды подтекста. Эти смыслы не столь текучи и неуловимы, как формируемые, например, фонографическими средствами, но требуют для своего извлечения из текста не менее высокого уровня читательской и языковой компетенции, большого интеллектуального багажа, развитого ассоциативного мышления, умения работать с текстом большой смысловой глубины.
Словообразовательная грамматика включена в систему языковых и надъязыковых средств реализации таких особенностей идиостиля А. П. Чехова, как лаконичность и содержательная емкость.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Ефремова Т. Ф. Современный толковый словарь русского языка: в 3 т. М.: Астрель, 2006. URL: http: //www. edudic. ru/efr/ (дата обращения 20. 04. 13).
2. Ефремова Т. Ф. Толковый словарь словообразовательных единиц русского языка: ок. 1900 словообразов. единиц. 2-е изд., испр. Москва: АСТ: Астрель, 2005. 636 с.
3. Зализняк А. А. Семантическая деривация в синхронии и диахронии: проект «Каталога семантических переходов» // Вопр. языкознания. 2001. № 2. С. 13−25.
4. Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. Соч.: в 18 т. Письма: в 12 т. М.: Наука, 1974−1983.
Поступила в редакцию 31. 03. 14
E.I. Lelis
GRAMMATICAL MEANS OF SUBTEXT FORMATION IN THE PROSE BY A. CHEKHOV (WORD-FORMATIVE LEVEL)
The purpose of the research is the analysis of the subtext as an idiostylistic phenomenon in Anton Chekhov'-s prose. The object of the research is word-formative means of different kinds of the subtext: rational, irrational, local, textual, aucto-rial and readers'-. The method of the research is the linguistic-poetic interpretation of fiction on the surface and underlying levels. The study shows that A. Chekhov makes use of esthetic potential of morphemic repetition, synonymy, an-tonymy, and homonymy of word-formative affixes- he uses paronyms, suffixal expression, and semantic derivation. The analysis of the writer'-s prose shows that he makes irregular use of esthetic potential of word-formative means. At the same time the study proves that the dominant features of the writer'-s idiostyle is the economical usage of esthetic potential of language means, the concentration on semantic capacity and the composition-architectonic orderliness of the text. The mechanism of sense generation is initiated due to this use of language units and their combinations.
Keywords: text, subtext, surface and deep levels of the semantic structure of the text, word-formative means, idiostyle, A. Chekhov.
Лелис Елена Ивановна,
кандидат филологических наук, доцент
ФГБОУ ВПО «Удмуртский государственный университет» 426 034, Россия, г. Ижевск, ул. Университетская, 1 (корп. 2) E-mail: elena-lelis@mail. ru
Lelis E.I. ,
Candidate of Philology, Associate Professor Udmurt State University
426 034, Russia, Izhevsk, Universitetskaya st., ½ E-mail: elena-lelis@mail. ru

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой