Гунны в Забайкалье

Тип работы:
Реферат
Предмет:
История. Исторические науки


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

12. Озерский А. Очерки геологии, минеральных богатств и горного промысла Забайкалья. СПб., 1863. С. 36.
13. Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII в. / под ред. д-ра ист. наук А. А. Новосельского, канд. ист. наук Н. В. Устюгова. М.: Изд-во АН СССР, 1955. С. 867.
14. Павленко Н. И. Развитие металлургической промышленности России в первой половине XVIII века. М.: Изд-во АН СССР, 1953. С. 94.
15. Смирнов С. С. Полиметаллические месторождения и металлогения Восточного Забайкалья. М.: Изд-во АН ССР, 1961. С. 9.
16. Тобольские губернские ведомости. № 14. 4 апреля 1892. С. 12.
17. ЦГАДА. Ф. 214. Ст. 1081. Л. 56.
18. ЦГАДА. Ф. 214. Ст. 1081. Л. 87−88.
19. ЦГАДА. Ф. 214. Ст. 1081. Л. 114.
20. ЦГАДА. Ф. 214. Ст. 1081. Л. III.
21. ЦГАДА. Ф. 214. Ст. 1081. Л. 132−133.
22. ЦГАДА. Ф. 30/201 (Нерчинской приказной избы). Ед. хр. 30. Л. 11−14.
23. ЦГАДА. Ф. 214. Ст. 1081. Л. 139.
24. ЦГАДА. Ф. 214. Ст. 1081. Л. 140−141.
25. ЦГАДА. Ф. 199 (портфели Миллера). № 526. Т. II.
26. ЦГАДА. Ф. 199 (портфели Миллера). № 526. Т. II. Т. 7. Л. 174.
27. ЦГАДА. Ф. 214. Ст. 1081. Л. 141−142.
28. ЦГАДА. Ф. 214. Ст. 1081. Л. 152−156.
29. ЦГАДА. Ф. 214. Ст. 1081. Л. 172−173.
30. ЦГАДА. Ф. 30/201. Ед. хр. 30. Л. 11−14.
31. ЦГАДА. Ф. 214. Ст. 1081. Л. 179.
32. ЦГАДА. Ф. 214. Ст. 1081. Л. 179, 180.
33. ЦГАДА. Ф. 199 (портфели Миллера). № 526. Т. II. Т. 7. Л. 177.
34. ЦГАДА. Ф. 1121 (Иркутская приказная изба). Д. 251. Л. 59 (в ст. «Основание первого в России
сереброплавильного завода». — Иркутский гос. пед. ин-т, «Ученые записки кафедры истории СССР и кафедры всеобщей истории». Вып. XI. — Иркутск, 1955. — С. 57).
35. Центральный государственный архив древних актов (ЦГДА). Ф. 214 (Сибирский приказ). Ст. 1081. Л. 5−8.
36. Drie-Jarige Reize naar China le Lande gedaan doonden Moskovischen Afgezant. E. Jsbrants Jdes. T'-Amsterdam, 1704, S. 63.
УДК 930. 26
ББК Т 4(2)
А. П. Окладников, М. И. Рижский
археологические исследования вблизи станции оловянной1
В статье описаны археологические исследования захоронений железного века в районе ст. Оловянная Забайкальского края. Данные исследования проводились в 1958 г. Авторами изученные могильники отнесены к племенам сяньби-косоплетов, объединившихся полторы тысячи лет тому назад в государство Бэй-Бэй, включавшее в себя территорию Южного Забайкалья.
ключевые слова: археология, могильни-
ки, костяк, керамика, гунны, монголы, сяньби-косоплеты, бронзовый век, железный век.
1 Ученые записки ЧГПИ. Отдел гуманитарных наук. Чита, 1959. Вып. 4.
A. P. Okladnikov, M. I. Rizhsky
archeological works near olovyannaya station
The author of the paper describes the archeological investigationsoftheIronAgeburyings near Olovyannnaya station in Transbaikalia. The research was done in 1958. The authors associate the burial grounds under study with the tribes of xianbi, who were united into Bei-Bei state a thousand and five hundred years ago. Their state also includes the territory of the Southern Transbaikalia.
Key words: archeology, burial grounds,
skeleton, ceramics, the Huns, the Mongols, xianbi, the Bronze Age, the Iron Age.
В районе ст. Оловянной издавна известны были интересные памятники прошлого Забайкалья, в том числе могильники бронзово-
го века, с характерными для них эффективными надмогильными сооружениями в виде оградок из вертикально поставленных каменных плит — плиточные могилы. Упоминались в специальной литературе и такие любопытные следы прошлого, как остатки древних горных разработок.
Однако до сих пор в этом районе, как и вообще в юго-восточном Забайкалье, не встречались и не подвергались специальному археологическому исследованию памятники времени следующего за эпохой бронзы, за плиточными могилами, т. е. железного века, до появления здесь первых государств Ляо и монголов.
Это большой пробел в значительной мере заполняется теперь новыми находками.
История их такова.
Летом 1958 года преподаватель Читинского пединститута М. И. Рижский получил из Оловянной от местного краеведа-любителя П. А. Абросимова сообщение о том, что в результате недавно прошедших ливней в находящейся неподалеку (приблизительно в двух километрах) от ст. Оловянная пади Соцыл обнаружились размытые древние погребения. Осенью этого же года эта местность была обследована авторами настоящей статьи. В указанном месте был обнаружен целый могильник, состоявший из восьми погребений, причем только два из них оказались размытыми, остальным же шести ливни не повредили, хотя им тоже угрожало разрушение оврагом.
Под руководством А. П. Окладникова были осуществлены раскопки этого могильника.
Обобщая результаты исследований 1958 года вместе с предшествующими находками, мы можем теперь в известной мере дать общую характеристику исследованных интереснейших памятников прошлого юго-восточного Забайкалья, относящихся к железному веку. Памятники эти распадаются на две группы.
Первая группа представлена всего лишь одним, но зато очень ярким и выразительным памятником. Таково погребение № 7. Погребение это было первоначально отмечено сверху каменной укладкой из довольно массивных плит гнейса или кристаллических сланцев. Кладка была сложена, по видимому, в виде окружности диаметром около 3 — 3.5 метра, толщина слоя плит достигала 0.5 м. Плиты лежали плашмя. Кладка была разрушена грабителями и сползла.
На глубине 1 метра под плитами оказался каменный ящик из довольно массивных плит, поставленных на ребро. В плане ящик был прямоугольным- поперечные стенки его отсутство-
вали- их не было с самого начала. Длина ящика 1. 75 м, ширина его 0. 65 м. Ящик был ориентирован с северо-востока на юго-запад (рис. 1).
Каменный ящик первоначально был весь перекрыт сверху каменными плитами, в виде крышки. Но впоследствии погребение было нарушено грабителем, который весьма аккуратно снял с головной его части покровные плиты и положил их сверху на плиты в нижней части ящика, т. е. в «ногах» могильного сооружения. Грабитель выкинул череп и потревожил всю верхнюю половину костяка — кости грудной клетки. Он сбросил в полном беспорядке часть этих костей в кучу в верхней части ящика, однако нижняя часть костяка уцелела полностью. Судя по расположению костей и остатков погребального инвентаря костяк принадлежал подростку. Он был положен в нижней половине каменного ящика на спине, с руками протянутыми вдоль туловища. Верхняя, северная часть каменного ящика служила местом для хранения запасов пищи, положенной с умершим, и сосудов. От пищи уцелели челюсть и кости ног барана. Из бытовой домашней утвари уцелела донышко берестяного сосуда (овальное по форме) и глиняный сосуд в виде высокого широкогорлого горшка с хорошо выраженными плечиками и шейкой. Орнамента на сосуде нет. Кроме того при костяке найдены костяные наконечники стрел и обломки железных колец, служившие, вероятно, частью поясного набора. Костяные наконечники стрел имеют весьма характерную форму. Два из них втульчатые, один с черешком. Все эти наконечники, особенно втульчатые, обнаруживают резко выраженные архаические черты. По своим типологическим чертам они относятся к числу весьма древних образцов, датируемых гуннским временем и даже еще более ранним временем: около IV — II веков до нашей эры. Столь же архаичен и глиняный сосуд.
Таким образом, погребение № 7 может быть отнесено не позднее чем к гуннскому времени. В связи с этим интересно, что по всему инвентарю и устройству погребального сооружения это погребение резко отличается от обычных гуннских захоронений Забайкалья типа погребений в Дерестуйском култуке — в деревянных срубах и ящиках.
Керамика из гуннских погребений тоже не имеет ничего общего с сосудом, найденным в погребении № 7.
Отсюда следует, что оно принадлежало не гуннам, а их восточным соседям, культура которых была существенно отличной от гуннской. Погребение это, следовательно, первый луч света, осветивший совершенно неизвестную
до сих пор историческую эпоху прошлого юговосточного Забайкалья.
Не менее важны для археологии и ранней истории Забайкалья погребения второй группы, тоже относящиеся к железному веку, но существенно отличные от погребения № 7. Сюда относятся и захоронения номер 1, 2, 3, 4, 5, 6, 8.
Погребения эти имеют характерные для них общие черты погребального ритуала и инвентаря. Сразу же под дерновым покровом они отмечены такой же, в принципе, кладкой из плит гнейса, как и в погребении № 7. Кладка эта в двух нетронутых грабителями и уцелевших от разрушения водой, могилах имеет в плане вид почти правильного круга диаметром около 4 м. Мощность пласта каменных плит кладки достигает 0.5 — 0.6 м, уложены они плотно и тщательно. Под каменной кладкой на глубине около
1 метра прослеживаются узкие могильные ямы, ориентированные иначе, чем в погребении № 7.
Ориентировка могильных ям и костяков — ЮЗЮ (головной частью). Костяки лежат на спине, с руками вытянутыми вдоль тела. Во всех погребениях около головы находились целые глиняные сосуды. Керамика очень характерна по форме сосудов и отделке их поверхности. Сосуды были узкогорлыми, с отогнутым наружу венчиком в виде «воротничка». Дно сосудов было во всех случаях плоским. У одного сосуда оказался невысокий поддон в виде ободка (рис. 2). Наружная поверхность сосуда гладкая залощенная. Глиняная масса их рыхлая, ломкая, черного цвета.
На всех почти сосудах имеются украшающие их налепные валики, нередко в виде параллельных рядов, иногда разорванные, с опускающимися вниз концами. Общий облик керамики из этих могил резко отличен как от сосуда, найденного в погребении № 7, так и от сосудов из кочевнических погребений в долине Селенги. Керамика эта по всем основным ее чертам обнаруживает ближайшее сходство с архаической, древней керамикой Амура и Приморья.
Из костяных наконечников в погребениях обнаружены образцы оригинальной формы: с отчетливо выделанными уступами насадом-черешком и трехгранным в сечении телом. На одном из них имеются вырезанные тонкими линиями знаки в виде косого креста. Железные изделия представлены ножами древнего типа — прямыми и узкими. Украшения немногочисленны: голубая стеклянная бусинка миниатюрного размера, плосковыпуклая бляшка из перламутра служившая, видимо, украшением шапки, медная пластинчатая лунница, вероятно, нагрудное украшение.
Особо должны быть отмечены литые бронзовые бляшки Т-образной формы, украшенные выпуклыми шишечками и снабженные с обратной стороны скобочками для прикрепления к одежде или кожаному ремешку.
Погребения эти несомненно значительно старше не только древне-монгольских памятников XI — XIII вв., но и памятников эпохи государства киданей Ляо (IX — XII вв.). Их всего вероятнее, по форме наконечников стрел и керамики следует отнести к первым векам нашей эры. Учитывая известия китайских летописей о расселении и исторических судьбах древних племен Центральной и Северной Азии, памятники эти, обнаруженные в бассейне р. Онона, следует приписать с наибольшей вероятностью древним сяньби.
Первоначальным местом обитания сяньби были, по-видимому, южные районы Маньчжурии.
Из китайских летописей известно, что около середины II века при хане Таньшихай сяньби объединились и перешли в наступление против своих соседей. В летописи Ганьму указывается, что Таньшихай «на юге грабил пограничные места, на севере остановил динлинов, на востоке отразил фуйюй, на западе поразил усуней и завладел всеми землями, бывшими под державой гуннов» [1, с. 154].
Можно считать, что в это время в состав державы Таньшихая вошло и Южное Забайкалье.
Позже, около середины III в. нашей эры, это раннее объединение сяньби распалось. Однако часть сяньбийских родов, в частности те, которых китайские летописцы называли «поколением Тоба» или «косоплетами» (так как они имели обыкновение заплетать волосы на голове в косы), остались в Забайкалье.
В той же летописи сообщается, что «поколения сяньбийских косоплетов из рода в род обитало в северных пустынях и на юге, не имело сообщения со Срединным государством», но позже «…хан Туинь перешел на юг к большому озеру».
Сопоставив данные различных летописей,
Н. Я. Бичурин приходит к определенному выводу, что «Тобасские племена занимали Хин-ганский хребет в России по Онону», а затем оттуда перешли к озеру Дал-нор, по дороге, которая из Нерчинска идет на юг прямо на сие озеро" [1, с. 167−168].
В конце IV и первой половине V вв. эти племена сяньби-косоплетов настолько усилились, что подчинили себе другие сяньбийские племена, захватили территорию северного Китая и ряд других областей и образовали государство, которое в китайских летописях именуется
Бэй-Бэй (Северо-Вэйское государство). Это государство просуществовало около 200 лет. Ему пришлось выдержать сильную борьбу с другими кочевыми племенами (жужанями). В результате победы над жужанями под властью сяньби оказалась огромная территория от большого Хинганского хребта на востоке до озера Балхаш на Западе. Северная граница этого государства опять-таки, по-видимому, проходила где-то по южным районам Забайкалья.
Таким образом, из всех этих данных можно вполне сделать вывод, что в первых веках нашей эры сяньби действительно обитали где-то в районе нынешней ст. Оловянной. А если наши
памятники принадлежат сяньби, то к скудным письменным данным о них китайских источников теперь могут быть добавлены драгоценные археологические данные, относящиеся к самим сяньби: их могилы, их утварь и вооружение, наконец, антропологический материал.
Из сказанного следует, что раскопки около ст. Оловянной освещают до сих пор темную страницу прошлого юго-восточного Забайкалья. Их, несомненно, следует продолжать в дальнейшем, и тогда история древних племен этого района, игравшего существенную роль в исторических событиях на протяжении ряда тысячелетий, станет значительно более ясной.
ЛИТЕРАТУРА
1. Бичурин Н. Я. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. М., 1950.
УДК 913 (Заб)
ББК Т 4(2) 432. 14
М. И. Рижский
гунны в Забайкалье1
В статье на основе письменных источников и археологических материалов из забайкальских памятников (Иволгинское городище, Ды-рестуйский могильник, могильник в Ильмовой пади и др.) анализируются вопросы этногенеза, хозяйственной деятельности и общественного устройства гуннов (хунну). Автор обращает внимание на достаточно высокий уровень материальной культуры этих племен и высказывает предположение о том, что гунны сыграли определенную роль в качестве этнического компонента в сложении позднейших народностей на территории Забайкалья, в частности, бурятской народности.
ключевые слова: гунны (хунну), Забайкалье, шаньюй Мо-дэ, племена культуры плиточных могил, Иволгинское городище, Дэрестуйский могильник, могильник Ноин-Ула.
M. I. Rizhsky
the huns in transbaikalia
The author of the paper analyzes the questions of the Huns'- ethnogenesis, economic activity and social structure on the basis of the written sources and archeological monuments (the ancient settlement of Ivolga, Dyrestui burial ground, the burial ground in Elm Fold etc.). The author pays
1 Ученые записки ЧГПИ. Отдел гуманитарных наук. Чита, 1959. Вып. 4.
attention to the high level of these tribes'- material culture and proposes that the Huns played a definite role as an ethnic component in formation of nations on the territory of the Buryats in Transbaikalia.
Key words: the Huns, Transbaikalia, Shang Yu Mo-de, brick grave culture tribes, the ancient settlement of Ivolga, Dyrestui burial ground, Noin-Ula burial ground.
Более трех с половиной тысяч лет тому назад на Дальнем Востоке сложился древнейший очаг цивилизации — Китай. Уже в этот отдаленный период своей истории (период Шан или — Инь, XVIII—XII вв.ека до н.э.), китайские племена, обитавшие по среднему и нижнему течению Хуанхэ, развивают сравнительно высокую материальную культуру, о которой мы знаем главным образом по материалам археологических раскопок, произведенных в Северном Китае. Эти племена в обширных масштабах занимались земледелием с применением искусственного орошения и разводили различные породы домашнего скота. Они достигли больших успехов также и в ремесле: деревообделочном и гончарном, в обработке камня и медно-бронзовой металлургии и в обработке металлов. Изготовленные из простой и каолиновой глины сосуды характерных форм покрывались изящным орнаментом, а изделия из меди и бронзы отличались высоким совершенством как по качеству металла, так и по рациональности и красоте оформления. В начале II тысячелетия у них появилась иероглифическая письменность.
Развитие производительных сил обусловило сдвиги и в производственных отношениях. Еще в иньский период в хозяйстве стал применяться
рабский труд, а наряду с этим начал складываться класс знатных и богатых людей, обладавших большим количеством земли и скота и эксплуатировавших труд рабов, а также более бедных соплеменников. Возникли классы, а вместе с ним аппарат насилия одного класса над другим -государство. Это было древнейшее государство на Дальнем Востоке — иньский Китай.
Но к северу и западу от этого первого государственного объединения китайских племен жили и другие многочисленные племена, стоявшие на значительно более низком уровне развития. Эти племена заселяли огромные степные и полупустынные пространства Центральной Азии: районы Северного Китая — нынешние китайские провинции Жэхэ, Суйюань, область Ордоса, в большой излучине Хуанхэ, территорию нынешней Монгольской Народной Республики и Южного Забайкалья. В древнейших письменных китайских источниках эти племена называются «ху», т. е. иноземцы или варвары. Кроме того, мы находим в этих источниках также многочисленные племенные названия: жун, ди и т. д.
В древних китайских летописях сохранились некоторые сведения о жизни этих племен. В отличие от китайских племен, занимавшихся главным образом земледелием, северные племена в основном занимались скотоводством. Этому благоприятствовали природные условия районов к северо-западу от Китая. Степи Ордоса, Монголии (особенно северной, в бассейнах рек Селенги, Орхона и Толы) и степного Забайкалья изобиловали пастбищами, на которых можно было пасти тысячные табуны лошадей и стада скота. В первом тысячелетии эти племена окончательно перешли к кочевому скотоводству. Это, однако, не значит, что ху совершенно не знали земледелия. Раскопки в районах Северного Китая и Монголии нередко обнаруживают каменные зернотерки и другие признаки земледелия [11, с. 317- 11, с. 362]. Однако обработка земли, несомненно, играла второстепенную, вспомогательную роль в хозяйстве, так же как и охота.
По-разному складывались отношения между Китаем и степными племенами. Земледельческое население Китая немало страдало от хищных набегов воинственных кочевников. Но в период своего усиления иньский Китай с успехом давал отпор «северным варварам», и, мало того, переходя в наступление, успешно оттеснял их на север. В то же время отсталые степные племена, соприкасаясь с более высокой китайской культурой, усваивали ряд ее достижений. Северные племена торговали с Китаем, они в обмен на скот, шерсть, кожи и другие продукты скотоводства приобретали соль и вино,
продукты земледелия, а главным образом произведения китайского ремесла: великолепные бронзовые, а позже железные изделия иньских и чжоусских мастеров, шелковые ткани, посуду и др. Впрочем нередко китайские изделия попадали к степнякам и другими, внеэкономическими путями, например, в результате военных действий, в виде военной добычи или дани, нередко вместе с захваченными в плен мастерами. Таким образом, степные племена знакомились с новыми техническими приемами и культурными достижениями своих соседей, а кое-что и усваивали, приспосабливая к своим нуждам и вкусам. Так, несомненно, сложилась хорошо известная археологам своеобразная, так называемая, карасукская культура бронзового века Центральной Азии, культура, в изделиях которой своеобразно переплетаются, с одной стороны, черты, характерные для иньского Китая, а с другой стороны, местные традиции ремесленников степных племен. Как указывает С. В. Киселев, карасукская культура ближе всего связывается именно с областями, лежащими к северу от Великой китайской стены [11, с. 164−177], хотя постепенно изделия ее распространились на огромные пространства от Ордоса до таежных степей Якутии на севере, до Енисея и даже еще западнее.
Что касается гуннов (в китайском произношении хун-ну), то это имя первоначально, по-видимому, было связано с каким-то одним малоизвестным племенем (или группой племен), жившим в районе Восточной Монголии. Впоследствии это племя усилилось, подчинило себе другие, соседние, такие же кочевые племена, которые также усвоили это название [9]. С
II века имя «гунны» уже было хорошо известно китайцам [30, с. 106].
Гунны проживали в ближайшем соседстве с Китаем, последнее обстоятельство, несомненно, в значительной мере повлияло на развитие экономического и общественного строя этих племен. Оно происходило интенсивнее и ускореннее, чем у других ху. Археологические раскопки в районах обитания древнейших гуннских племен свидетельствуют о сравнительно раннем и относительно высоком развитии у гуннов ремесла, в особенности бронзовой металлургии, и обмена. Но еще более важную роль играли постоянные набеги гуннов на китайские владения, особенно в периоды ослабления Китая. Если набег кончался удачно, то гунны увозили с собой богатую добычу и в том числе большое количество пленников, которых обращали в рабов. При этом основная часть добычи и рабов, естественно, доставалась предводителям, влиятельным потомкам старой родовой знати, еще более
обогащая их. Частые войны и набеги усиливали их могущество, богатство и влияние, в особенности же усиливается власть главных вождей и военных предводителей гуннов-шаньюев.
И в то же время, несомненно, должны были расти внутренние противоречия между этой обогатившейся правящей верхушкой и основной массой гуннов.
Еще в IV веке до н.э. китайские правители из династии Цинь начали строительство огромной стены вдоль северных границ Китая для защиты от набегов ху, причем в первую очередь имелись в виду, по-видимому, гунны. Строительство великой стены продолжал император Цинь Ши-хуаньди (246 — 210 гг. до н.э.). В этот период Китай особенно усиливается. Цинь Ши-хуаньди удалось ценой больших усилий, использовав слабую сплоченность гуннских племен, нанести последним ряд поражений и оттеснить их к северу за пределы Ордоса. Но, с другой стороны, натиск со стороны Китая должен был, очевидно, побудить гуннские племена к еще более тесному объединению. В этом особенно была заинтересована гуннская правящая верхушка, мечтавшая о возобновлении столь выгодных для нее набегов. Она испытывала потребность в сильной центральной власти, которая объединила бы усилия гуннских племен в борьбе против Китая и в то же время укрепила и поддержала авторитет и привилегии знати по отношению к рядовым кочевникам.
В силу всех этих и еще ряда других внешних и внутренних причин в конце III в. до н.э. сложилось первое крупное государственного типа объединение гуннских племен в Центральной Азии под верховной властью шаньюя Мо-дэ (206−174 гг. до н.э.).
В поразительно короткий срок гунны подчинили себе огромные территории. Гуннский союз с самого начала проводил резко агрессивную политику. На юге они непрерывно нападают (хотя и с переменным успехом) на Китай, на западе им удается уже в конце III в. сильно потеснить могущественное племя Юе-чжи (мас-сагетов) и продвинуться в пределы Средней Азии- на севере под властью гуннов оказались обширные степные области Монголии и Южного Забайкалья. Как раз последний район, оказывается, играл особую роль в составе гуннских владений. Забайкалье становится «надежной базой» гуннов (С. В. Киселев).
II.
К сожалению, история гуннов в Забайкалье изучена пока еще в очень слабой степени.
Ко времени появления в Забайкалье гуннов племена Забайкалья прошли уже большой путь развития. Однако мы знаем лишь отдельные
вехи на этом пути — почти исключительно благодаря археологическим раскопкам.
Племенам, населявшим Забайкалье в 1 тысячелетии до н.э., присвоено в специальных исторических работах несколько странное название: «племена культуры плиточных могил», из-за характерного вида их захоронений. Могилы на поверхности земли окаймлены невысокой четырехугольной оградой из вертикально вкопанных плоских плит. В самой могиле на глубине 1 метра — 1 м 20 см от поверхности земли лежит костяк, головой на восток. При костяке обычно находятся остатки оружия, посуды, украшений и другие предметы — то, чем оставшиеся в живых родичи сочли нужным снарядить покойника в последний путь.
В последние три четверти века благодаря работам ряда исследователей (Ю. Талько-Грынцевич, А. К. Кузнецов, Г. П. Сосновский, А. П. Окладников и др.), раскопавших и изучивших значительное число (более 250) плиточных могил, мы можем составить себе некоторое представление о жизни этих древних забайкальских племен.
Судя по имеющимся данным, главную роль в их хозяйстве играло скотоводство. Это понятно, если учесть природные условия степного Забайкалья, где благодаря малоснежной зиме можно пасти скот круглый год на подножном корму. О развитом скотоводстве свидетельствуют частые находки костей домашних животных в плиточных могилах. Причем тот факт, что кости лошади и овцы попадаются в них значительно чаще [25, с. 41], чем кости крупного рогатого скота, можно считать свидетельством кочевого характера скотоводства. Некоторую роль в хозяйстве этих племен, несомненно, играли также охота и рыболовство и вероятно также собирательство. Наоборот никаких орудий земледелия в плиточных могилах не обнаружено [25, с. 41].
Зато археологические материалы дают возможность сделать определенные выводы о сравнительно высоком уровне развития ремесел, а в особенности бронзоволитейного и гончарного. В первом тысячелетии до н.э. племена Забайкалья стояли уже на ступени развитого бронзового века. Широкое распространение бронзы в Забайкалье в немалой степени объяснялось обилием месторождений меди и олова в крае. Уже в глубокой древности были открыты и разрабатывались оловянные и медные руды в различных местах Забайкалья (в районе нынешней станции Оловянная, Курунзулая и в других местах). В этих местах до сих пор можно обнаружить следы древних рудников — «окремнелые» стойки и лестницы, колотушки для разбивания руды и так далее [14, с. 35, 66 — 70]. Первые рус-
ские рудоискатели за Байкалом нередко по этим следам и открывали руду.
Многочисленные находки на территории Забайкалья различных бронзовых орудий, оружия, украшений, притом изготовленных из бронзы превосходного качества, с большим искусством и вкусом, свидетельствуют о значительном развитии местного производства и о высоком мастерстве ремесленников. Прямым образом подтверждают местное происхождение некоторых бронзовых изделий Забайкалья находки в разных местах края каменных литейных форм [13]. В то же время в стиле и внешнем облике забайкальских бронзовых изделий нетрудно обнаружить и китайское влияние. Многие из них имеют карасукские черты — мы уже говорили о том, что карасукская культура была своеобразным синтезом китайских форм с местными традициями степных племен. О наличии меновых и культурных связей с Китаем (может быть через посредство более южных и юго-восточных племен) свидетельствуют и другие археологические материалы. Наряду с посудой местных типов, в плиточных могилах нередко находят обломки т.н. «триподов» — сосудов особой формы: вымяобразной или на трех ножках — эти формы характерны именно для древнего Китая, начиная с эпохи Инь и кончая периодом позднего Чжоу ('ЩП-Ш вв. до н.э.). Есть данные, свидетельствующие также о связях культурных и экономических с Западом (Минусинская котловина, Алтай, Средняя Азия и даже скифскими племенами Причерноморья). Так рисуется экономика забайкальских времен в период поздней бронзы, она уже, как мы видим, отнюдь не была вполне примитивной.
Что касается общественного строя племен Забайкалья в это время, то о нем можно сделать только некоторые общие заключения опять-таки на основе археологических данных. Находки в могилах еще не рисуют картины сколь-либо значительного имущественного неравенства. Могильный инвентарь большинства плиточных могил довольно скуден и однообразен. Но все же полного равенства уже нет. Встречаются отдельные плиточные могилы, которые значительно выделяются как по своим размерам и по высоте обрамляющих их плит, так и по богатству могильного инвентаря и которые принадлежали очевидно наиболее знатным и богатым членам родов, главам богатых и влиятельных семейств [18, с. 217 — 220]. Племена культуры плиточных могил очевидно находились в это время на переходной ступени, ступени распада первобытно-общинных отношений и начала становления классового общества.
Для этой ступени, как указал Энгельс, особенно характерны частые военные столкновения. Представители выделяющейся знатной и богатой верхушки стремятся путем войн и набегов еще больше увеличить свое богатство, добыть рабов, укрепить свою власть. Войны на этом этапе частые и обычные явления. В действительности археологический материал довольно ярко рисует воинственный характер племен Забайкалья в конце бронзового века. Находки различных предметов вооружения: бронзовых кинжалов, мечей, наконечников стрел и т. д. — обычное явление, и это оружие в большинстве случаев отличается хорошим качеством [24, с. 273 — 308]. Таков, например, превосходный, относящийся к этому времени, бронзовый меч из Сретенского музея с рукояткой, выполненной в виде стилизованной головы барана. На одном из могильных памятников этого времени, так называемом Иволгинском оленном камне, вырезано изображение полного вооружения знатного воина: лук и стрела, два больших боевых топора и кинжал [18, с. 219].
Добавим к этому, что, судя по частым находкам отдельных частей конской сбруи и конских костей в плиточных могилах [16, с. 196], древние забайкальцы были, вероятно, как и все кочевники, превосходными конниками.
Значительный интерес представляет вопрос об этнической принадлежности носителей культуры плиточных могил. Пока что на основании антропологического исследования черепов из плиточных могил, произведенным Г. Ф. Дебе-цом, можно с уверенностью утверждать лишь одно, что это были монголоиды. По мнению А. П. Окладникова, они, вероятно, относились к тюркской группе и были предками позднейших тюрок-уйгуров. Спорным является также вопрос о том, как назывались эти племена. Некоторые исследователи считают, что население Забайкалья этого времени принадлежало к группе племен, которую китайские источники называли дин-лин [10, с. 30 — 31, 36].
В III в. до н.э. в Забайкалье появляется железо. В плиточных могилах позднего времени начинают появляться различные железные предметы: удила, ножи, пуговицы. Столь позднее появление железа здесь объясняется отчасти тем обстоятельством, что, как уже было выше отмечено, древние забайкальцы не испытывали недостатка в сырье для бронзовых изделий, обрабатывать же бронзу было намного легче, — чем железо. Можно также указать и на связь между запоздалым внедрением железа в Забайкалье и тем фактом, что и в Китае, главном источнике культурных влияний для всей Центральной Азии, железо распространилось сравнительно поздно, к концу эпохи Чжоу.
И в этот же период, приблизительно в конце III в. до н.э., в жизни забайкальских племен произошло событие большой важности — они попали под власть гуннов.
III.
Вопрос о появлении гуннов в Забайкалье сам по себе представляет во многих отношениях проблему нерешенную. В то время, как некоторые исследователи рассматривают племена плиточных могил, как прямых предков гуннов [4, с. 181], т. е. иначе говоря, как группу племен, с самого начала входивших на равноправных началах в состав гуннского племенного союза, другие считают гуннов пришлыми завоевателями, покорившими и поставившими в зависимость от себя местное население Забайкалья. Археологические материалы, как мы увидим, скорее подтверждают второй взгляд.
Во всяком случае данные китайских летописей положительно указывают на то, что в II в. в состав гуннской державы входила значительная часть Южного Забайкалья. На основании этих данных Клапрот еще в начале XIX века в своем «Историческом атласе Азии» наметил границу гуннского объединения на севере приблизительно по линии 52-й параллели, т. е. примерно на долготе Читы или Сретенска. Задача археологов состояла в том, чтобы найти вещественные следы пребывания гуннов в Забайкалье. Это, однако, удалось сделать далеко не сразу.
В 1896 — 97 гг. бывший политический ссыльный Ю. Т. Талько-Грынцевич произвел раскопки в юго-западной части Забайкалья. В районе города Троицкосавска, примерно в 20 километрах на северо-восток от него и в 2 километрах от правого берега реки Малая Суджа, в местности Ильмовая Падь он обнаружил обширное древнее кладбище, на площади которого он насчитал следы более 200 могил. Из них Талько-Грынцевич раскопал только 33 [28, с. 2 — 5].
Талько-Грынцевич обратил внимание на то, что уже по наружному виду эти могилы «значительно разнятся от более древних… усыпанных преимущественно камнями» [28, с. 5]. Характерные плиточные четырехугольные ограды на поверхности отсутствовали. Еще существенней была другая особенность захоронений в Ильмовой пади. Покойники были погребены в деревянных гробах или срубах, а иногда в могиле оказывался и гроб и окружающий его сруб из толстых лиственичных бревен с досчатым ли-ственичным же дном, сверху покрытый накатом также из бревен. Размеры срубов составляли в длину 2 — 3 метра, в ширину до 1 метра. Могилы были ориентированы с севера на юг. К несчастью, все раскопанные Талько-Грынцевичем в Ильмовой пади захоронения были еще навер-
ное в древности ограблены и нарушены. Однако состав сохранившихся вещей также привлек внимание исследователя. Судя по находкам можно было сделать заключение, что «самым распространенным из металлов у жителей Ильмовой пади было железо», а отнюдь не бронза, причем железо, как заметил Талько-Грынцевич, находилось «в широком употреблении, из него изготовлялось оружие, кинжалы, мечи, орудия, предметы сбруи и даже гвозди» [28, с. 7 — 8]. Было ясно, что эти захоронения относились к более позднему времени, чем раскопанные плиточные могилы.
В могилах Ильмовой пади, кроме железных, были найдены также разнообразные бронзовые (из желтой и белой бронзы), серебряные и костяные изделия, глиняная посуда, изделия из кожи, остатки тканей, кости животных, главным образом домашних, и так далее.
Несколько позже, в 1900—1901 году, тот же Талько-Грынцевич обнаружил и второй аналогичный могильник у Дэрестуйских улусов (Дэ-рестуйский Култук) на левом берегу реки Джи-ды приблизительно в 20 км от ее устья и еще несколько захоронений в ряде мест, например, у станицы Дурены (на реке Чикой) [27, с. 41]. При раскопках Дэрестуйского могильника оказалось, что часть могил была не тронута грабителями, поэтому, естественно, здесь были получены еще более интересные результаты. Излагая результаты своих работ, Талько-Грынцевич в 1905 году решился высказать предположение: «не суть ли похороненные в срубах те из тюркских племен, которые в середине III в. до Р. X. сплотились в одно могущественное государство Хун-Ну?» [27, с. 46]. Как известно, в китайских древних летописях как раз упоминается, что гунны хоронили своих покойников в гробах, употребляя наружные и внутренние гробы [3, с. 50]. Следует сказать, что к этой догадке Талько-Грынцевич пришел как раз не столько в результате археологических наблюдений, сколько антропологических измерений костяков, причем довольно спорных. Предположение Талько-Грынцевича подтвердилось, хотя и не скоро, лишь спустя более четверти века.
В 1924−25 годах экспедиция под руководством П. К. Козлова произвела в Северной Монголии раскопки древнего могильника в горах Ноин-Ула в 60 км к северу от Урги (нынешнего Улан-Батора). По богатству и значению находок эти раскопки, несомненно, по праву можно отнести к числу самых важных археологических открытий в XX веке [29, с. 40- 1, с. 955].
Дело в том, что в Ноин-Ула было открыто одно из кладбищ, на которых гунны торжественно погребали своих правителей — шаньюев. Наи-
более крупные курганы Ноин-Ула были как раз могилами этих степных вождей. Но самым важным было то, что ученым удалось на материале захоронений в Ноин-Ула доказать их бесспорно гуннский характер и с достаточной точностью их датировать (I в. до н. э.- I в. н. э.) [1].
И в Ноин-Ула могилы были ограблены еще в древности, и все же в погребальных камерах осталось немало вещей, главным образом, конечно, те, которые, как например деревянные изделия, полуистлевшие ткани, изделия из железа и т. д., не представляли ценности для грабителей- но в числе находок были также и вещи из золота, серебра и бронзы, не замеченные или не захваченные хищниками. Это были удивительные по красоте и искусству выполнения вещи: золотые и серебряные украшения, ткани и войлочные ковры, драгоценные вышитые китайские шелка, лакированные деревянные изделия и так далее.
После раскопок в Ноин-Ула наконец-то открылась возможность сопоставлений, датировки и определения забайкальских древностей. Сразу же обнаружился целый ряд аналогий между забайкальскими погребениями в срубах и ноин-уланскими могилами. Несомненное сходство было и во внешнем виде погребений (форма могил, курганов), и во внутреннем устройстве (срубы, гробы), и в ориентировке погребенного по странам света (с севера на юг), и, наконец, в вещах, найденных при покойниках [26, с. 52]. Становилось все более очевидным, что в Забайкалье действительно имеются гуннские древности. Это побудило Академию Наук СССР организовать в 1928−29 гг. специальное археологическое исследование территории Западного Забайкалья в бассейне реки Селенги.
Экспедицию возглавлял Г. П. Сосновский. В течение двух лет работы экспедиции (позже работы были продолжены, начиная с 1949 г., под руководством А. П. Окладникова) и в последующем был изучен и раскопан ряд интереснейших памятников гуннской эпохи. Были произведены дополнительные раскопки могильника в Ильмовой пади [26, с. 51−72] и Дэрестуйско-го могильника [21, с. 168−176], который начал раскапывать еще Талько-Грынцевич. Был раскопан также небольшой могильник у села Дуре-ны (на реке Чикое, в 35 км к востоку от города Кяхта). А. П. Окладниковым в 1950 г. было раскопано детское погребение гуннского времени, в с. Агинском — первая гуннская находка в этом районе с очень интересным и обильным инвентарем. Но что еще важнее, были, наконец, обнаружены следы гуннских поселений: первое у того же села Дурены [19, с. 45- 23, с. 35−39], а второе на левом берегу Селенги немного ниже
впадения в нее реки Нижняя Иволга (приблизительно 12−13 км к юго-западу от Улан-Удэ). Здесь было обнаружено большое городище, остаток сравнительно крупного гуннского населения, занимавшего площадь более 75 тыс. кв. метров. На территории городища были обнаружены остатки более 80 жилищ [22, с. 150 — 156−19, с. 40- 6, с. 260−299].
Значение материалов, добытых в результате этих раскопок в Забайкалье, трудно переоценить. Хотя на первый взгляд забайкальский материал выглядит, конечно, менее эффективно, чем вещи из Ноин-Ула, научная ценность их, пожалуй, нисколько не меньше. Дело в том, что если роскошные золотые и серебряные украшения- расшитые шелковые китайские ткани, ковры и т. п. из курганов Ноин-Улы дают представление о богатстве и могуществе гуннской аристократии- то материалы из рядовых погребений и из гуннских стоянок Забайкалья открывают, наконец, возможность хотя бы в общих чертах восстановить картину жизни и быта, экономики, социального строя основной массы гуннского населения. Посмотрим, как рисуется эта картина.
IV.
В сочинении древнего китайского историка Сыма-Цаня «Исторические записки» имеется следующее описание образа жизни гуннов:
«Обитая за северными пределами Китая, они переходят со своим скотом с одних пастбищ на другие. Из домашнего скота более содержат лошадей, крупный и мелкий рогатый скот- частью разводят верблюдов, ослов, лошаков и лошадей лучших пород. Перекочевывают с места на место, смотря по приволью в траве и воде. Не имеют ни городов, ни оседлости, ни земледелия, но у каждого есть отдельный участок земли. Письма нет. Законы объясняются словесно. Могущие владеть луком все поступают в латную конницу. Во время приволья по обыкновению, следуя за скотом, занимаются полевой охотой и в этом находят свое пропитание, а в крайности каждый занимается воинскими упражнениями, чтобы производить работы. Оружие дальнего боя, есть лук со стрелами, ближнего — меч и копье. При удаче идут вперед, при неудаче отступают и бегство не поставляют в стыд. Где видят корысть, там ни благоприличия, ни справедливости не знают. Начиная с владетелей, все питаются мясом домашнего скота, одеваются его кожами, прикрываются шерстяным и меховым одеянием. Сильные едят жирное и лучшее, устаревшие питаются остатками после них. Молодых и крепких уважают, устаревших и слабых мало почитают. По смерти отца женятся на мачехе, по смерти братьев женяться на невестках» [3, с. 39 — 40].
Как уже указали некоторые исследователи, это описание носит на себе слишком явные следы шаблона, присущего древним авторам в описании кочевников [2, с. 29]. И все же вплоть до последнего времени именно это описание в сущности лежало в основе большинства позднейших реконструкций экономического и социального строя гуннов [5, с. 88 — 89- 6], хотя в некоторых местах ему явно противоречат другие показания китайских же источников. Поэтому представляет большой интерес сопоставление сообщений китайских летописей с археологическими данными. Тут забайкальский материал оказывает неоценимую помощь.
Сведения о том, что основной отраслью экономики гуннов было скотоводство, находят себе полное подтверждение в археологическом материале. Во многих гуннских погребениях были обнаружены кости домашних животных. У Талько-Грынцевича приводится, например, весьма выразительная статистика: из 20 могил Ильмовой пади, в которых обнаружены кости животных, кости домашнего быка содержались в 19 могилах, кости барана в 13 могилах, кости козы в 8 могилах, кости собак в 3 могилах, кости благородного оленя в 2 могилах [28, с. 14−15].
Интересно, что один из бычьих черепов оказался по своему строению близким к черепам помесей между домашним быком и яком [28, с. 14−15]. О том, что гунны наряду с обычной местной породой быков разводили также и яков, а также, очевидно, гибридов между той и другой породами, свидетельствует помимо указанной находки также ряд изображений яков и головы яка на некоторых изделиях из Ноин-Улы и из Дурен [23, с. 38].
Кости лошадей встречаются в могилах сравнительно редко, зато в могильном инвентаре довольно часты остатки конской сбруи: удила, псалии и др. Кроме того, на различных предметах имеются изображения лошадей [28, с. 8- 23, с. 38- 26, с. 65- 21, с. 173]. Можно поэтому не сомневаться, что лошади и верблюды также имелись у гуннов, в полном соответствии с описанием Сыма-Цаня.
Из костей диких животных были обнаружены в гуннских захоронениях и на стоянках в Забайкалье кости кабана, антилопы, кулана, дикого оленя, горного барана, косули, зайца и лисицы. Наконец следует упомянуть о находках рыбьих костей на стоянке Дурены и Иволгин-ском городище.
Значительное преобладание костей домашних животных над костями диких свидетельствует, несомненно, о том, что скотоводство в хозяйстве гуннов играло преобладающую роль, охота же и рыболовство имели, по-видимому,
вспомогательное значение, что также вполне согласуется с приведенным местом из летописи.
В основном скот разводился ради мяса, шерсти, шкур и кожи. Есть, однако, данные, указывающие на существование молочного хозяйства. На Иволгинском городище были, например, обнаружены фрагменты сосудов, в днищах которых проделаны по нескольку отверстий [22, с. 155]. Как считает Г. П. Сосновский, подобные сосуды применялись для процеживания молочного отстоя при приготовлении творожного сыра. Китайский источник также подтверждает, что сыр и молоко составляли важную статью питания у гуннов [3, с. 58].
Из китайских же летописей мы узнаем, что гунны использовали лошадей для верховой езды. Интересно, что железные удила были обнаружены не только в мужских, но и в женских и детских захоронениях [21, с. 170- 19, с. 46] - свидетельство того, насколько обычным делом была верховая езда у гуннов. Лошадей использовали также как тягловых животных, запрягая их в телеги. Таким же образом использовались и быки.
Если, таким образом, вопрос о преобладающей роли скотоводства у гуннов может быть решен положительно и в общем в соответствии с письменными источниками, то иначе обстоит дело с земледелием.
В приведенном месте «Исторических записок» категорически утверждается, что гунны «не имеют ни городов, ни оседлости, ни земледелия». Однако этому противоречат, прежде всего, другие места из китайских источников. В одном из них, например, читаем:
«В северных землях стужа рано наступает и хотя неудобно сеять просо, но в земле гуннов сеяли». Там же приводится сообщение о том, что однажды в результате очень холодной зимы был падеж скота, эпидемия среди людей и «хлеб на полях не созрел» [3, с. 76].
Археологический материал показывает, что именно последнее свидетельство заслуживает большего доверия. Земледелие, хотя и в неразвитой форме и не повсеместно, у гуннов существовало. Еще в 1928 — 29 годах при раскопках могильника в Ильмовой пади Г. П. Сосновскому удалось найти в захоронении зерна проса [26, с. 65]. В дальнейшем еще более убедительные доказательства земледелия у гуннов были обнаружены при раскопках Нижне-Иволгинского городища. Здесь были найдены не только зерна проса, но также ряд земледельческих орудий: чугунный сошник, железный серп и, кроме того, зернотерки, а также ямы для хранения зерна.
Оказалось, что сошники, подобные найденному в городище, имеются также и среди слу-
чайных находок на выдувах в районе Дурен. Была также найдена глиняная форма для отливки сошников. Все это заставляет думать, что гунны действительно в какой-то мере занимались посевом проса [7, с. 193 — 201]. Вероятно в этом отношении, как и во многих других, учителями были китайцы. Может быть кое-где на полях работали китайские рабы или китайцы-перебежчики в страну гуннов (таких, как мы увидим далее, среди гуннов было немало).
Наряду с данными о земледелии, археологические материалы Забайкалья дают также ряд свидетельств о наличии у гуннов сравнительно развитого ремесла.
В Нижне-Иволгинском городище был обнаружен довольно хорошо сохранившийся сыродутный горн для выплавки железа, обломки криц, шлака и т. п. Частые находки сошников и находка литейной формы сошника также говорят о местном производстве. На том же Иволгин-ском городище были обнаружены куски бронзового шлака, свидетельствующего о том, что здесь изготовлялись также бронзовые изделия. Можно предполагать поэтому, как это и сделал А. П. Окладников, что Нижне-Иволгинское поселение было одним из гуннских ремесленных центров Забайкалья того времени [19, с. 41].
Помимо железной и бронзовой индустрии следует отметить также и гончарное дело, которое тоже, по-видимому, получило широкое развитие. На гуннских стоянках, равно как и в погребениях, встречаются сосуды самых различных размеров и типов: большие — высотой более чем в метр — сосуды для хранения продуктов, котлы и горшки для приготовления пищи, низкие глиняные сосуды, заменявшие миски. Вся эта посуда в большинстве случаев хорошего качества, изготовлена на гончарном кругу, лощеная, украшена орнаментом. Наиболее характерные орнаментальные мотивы: волнистая линия, сетка из линий, накладной валик, треугольный в сечении и др. [22, с. 155].
Однако значительное количество малоподвижного крупного рогатого скота в стаде, а еще более наличие земледелия и ремесла, естественно, предполагают определенные элементы оседлости хотя бы части населения или, по крайней мере, на период посева и уборки урожая. Таким образом, археологический материал ставит под сомнение также и другое утверждение «Исторических записок» о полном отсутствии у гуннов оседлости. Оказывается, что наряду с кочевым образом жизни гунны знали и оседлость, имели оседлые поселения, бывшие иногда ремесленными центрами, укрепленными местами, резиденциями правителей. Часть гун-
нов, может быть меньшая, жила, по-видимому, стабильно-оседлой жизнью (как, вероятно, население Иволгинского городища). Другая, может быть, вела полукочевой образ жизни, укочевывая весной, после посева, на летние пастбища и возвращаясь осенью на зимник для уборки урожая. Наконец, значительная часть, вероятно, жила чисто кочевым образом.
Следует сказать, что и китайские древние источники кое-где упоминают об оседлых поселениях у гуннов.
А. В. Давыдова в последних своих работах [6, с. 300] - как кажется без достаточных оснований — настаивает на том, что в поселках типа Иволгинского городища или поселения у Дурен жили, занимались ремеслом и земледелием не гунны, а исключительно китайские перебежчики, в то время как гунны были чистыми кочевниками. Аргументы, приводимые А. В. Давыдовой в защиту этой точки зрения, в основном таковы:
1. Свидетельства китайских источников ярко рисуют гуннов как кочевников, между тем «китайцы не могли бы не заметить того, что им самим было ближе всего — черты оседлого земледельческого быта».
2. Судя по остеологическому материалу, состав стада у жителей Иволгинского поселения включал значительное количество крупного рогатого скота и свиней, т. е. предполагал оседлый образ жизни жителей этого поселения, но
3. Китайский характер оборонительных сооружений, жилищ, орудий производства, керамики и предметов украшения с Иволгинского городища и поселения у с. Дурен заставляет рассматривать эти поселения как поселки, в которых проживали китайские перебежчики, а не гунны.
На это, однако, можно возразить следующее.
1. В китайских источниках, как уже было сказано, имеются прямые указания на то, что «в земле хуннов сеялось просо». А если бы этим занимались не сами гунны, а китайцы, жившие среди гуннов, то источник, вероятно, сделал бы соответствующую оговорку. Контекст не оставляет места сомнению в том, что речь идет именно о самих гуннах.
2. Наличие крупного рогатого скота в стаде отмечено было также и на материале из могильников Ильмовой пади, Дэрестуйского и в Ноин-Ула, в которых захоронены были все же гунны, бывшие владельцы этого скота, а не китайцы.
3. Китайский облик ремесленных изделий и т. д. не исключает возможности того, что ремеслом занимались и гунны, а широкое распространение однотипной «гуннской» массовой керамики также говорит за это. Но если кера-
мика этого типа, по мнению А. В. Давыдовой, «говорит о прочной оседлости жителей Ивол-гинского городища», то с таким же успехом сходная керамика из Ильмовой пади может служить признаком хотя бы относительной оседлости тех, кто был похоронен в этом могильнике, т. е. опять-таки самих гуннов.
Наконец, сам обряд захоронения в срубах говорит о том, что для гуннов Монголии и Забайкалья было знакомо искусство сооружать деревянные строения, могильный сруб в какой-то мере дает представление о жилищах живых. Материалы раскопок Иволгинского городища и поселения у Дурен как раз дают возможность реконструировать жилища их обитателей [6, с. 263 — 273]. Это были в большинстве своем полуземлянки с земляным полом. Стены были глинобитные и изнутри обмазанные глиной, перемешанной с нарубленной соломой. Но вдоль этих стен, укрепляя их, шли деревянные столбы, а наверху имелась деревянная обвязка стен, на которую в свою очередь опиралась кровля из балок и плах, покрытых сверху берестой и дерном.
Внутреннее устройство жилищ на Иволгин-ском городище во многом напоминает китайские дома, в частности системой отопления. Дым от очага проходил через специальные, проложенные горизонтально внизу у стен, дыхомо-ды и таким образом использовался для обогревания, прежде чем выйти через вертикальный дымоход наружу. Над дымоходом сооружались лежанки или нары, которые таким образом обогревались снизу. Впрочем, может быть так были устроены только жилища городского типа или более состоятельных людей. Кочевые же гунны жили в войлочных юртах. В погребениях Ноин-Улы было открыто много остатков ковров, в большинстве, несомненно, китайского происхождения, но некоторые местного производства. Ковры украшены изображениями сражающихся зверей или фантастических животных. Надо полагать, что ковры были обычным убранством также домов и юрт, особенно у богатых гуннов.
Археологический материал дает возможность представить себе и некоторые другие особенности быта гуннов. Одежда рядовых гуннов изготовлялась из кож и мехов, а также из грубых шерстяных тканей. Остатки таких тканей найдены в погребениях. Находки глиняных пряслиц (например, на Иволгинском городище) свидетельствуют о местном прядении. Несомненно, простые шерстяные ткани и войлок изготовлялись и окрашивались на месте. Но более состоятельные гунны не удовлетворялись этим и одевались в одежду из дорогих тканей китай-
ского производства, шерстяных, шелковых или хлопчатобумажных разных цветов и нередко искусно расшитых. Такими же роскошными тканями типа парчи, тюля и так далее, явно китайского происхождения, обвивался и гроб богатого покойника.
Судя по китайским описаниям и изображениям гуннов, а так же по сохранившимся в погребениях остаткам, одежда гуннов состояла из рубахи и штанов, поверх которых одевался халат. Зимняя одежда подбивалась ватой или была на меху. Халат подпоясывался широким поясом из материи или кожи. У богатых этот пояс бывал украшен золотыми и серебряными бляхами и пряжками [5, с. 88]. Как одевались женщины, неизвестно.
Часто дорогие вещи попадали к гуннам в качестве военной добычи, дани или подарков. Китайские императоры нередко предпочитали не воевать с гуннами, а обойтись мирным путем.
Они пытались «приручить» гуннскую знать, например, наделяли гуннских вождей почетными китайскими титулами и знаками отличия, вроде парадной одежды, церемониальных зонтов, печатей и т. п. Подобные предметы неоднократно бывали обнаруживаемы при раскопках гуннских памятников. Еще чаще приходилось попросту откупаться от набегов данью — «дарами».
В источниках много говорится о подобных «дарах». Обычно это были шелковые, парчевые, хлопчатные ткани, а также рис, просо, вино и т. п. Так, например, летопись сохранила известие о том, что в 174 году до н.э. китайский император послал гуннскому шаньюю «вышитый кафтан на подкладке, длинный парчевый кафтан, золотой венчик для волос, пояс, оправленный золотом, и носороговую пряжку к поясу, золотом оправленную, десять кусков вышитых шелковых тканей, 30 кусков камки и 40 кусков шелковых тканей темно-малинового и зеленого цвета» [3, с. 56].
Еще больше добра доставалось гуннам после набегов, которые они то и дело совершали. При этом большая часть добычи состояла из скота и рабов [3, с. 56].
Так как война была для гуннов важным и прибыльным делом, то они уделяли ей, а также воинским упражнениям, большое внимание. Очень большое значение придавалось оружию.
Оружие гунна состояло из лука, копья, меча и лат. Китайский источник, как мы видели, указывает, что «могущие владеть луком все вступают в латную конницу». Конница была главным родом войск у гуннов. Соответственно строилась и военная тактика.
Источники характеризуют ее следующим образом: «При удаче идут вперед, при неуда-
че отступают и бегство не поставляют в стыд себе» [3, с. 64]. «Искусно заманивают неприятеля, чтобы обхватить его… Завидев неприятеля, устремляются за корыстью подобно стае птиц, а когда бывают разбиты, то подобно черепице рассыпаются» [3, с. 50].
Однако следует сказать, что гунны умели воевать не только летучим строем. Китайские источники свидетельствуют, что гунны умели строить мосты и наводить переправы [3, с. 50], укреплять свои поселения рвами и валами, как это было, например, в случае с Иволгинским городищем. Можно, конечно, не сомневаться, что гунны использовали при этом не только фортификационный опыт китайцев, но и непосредственно, китайских техников и рабочих.
Раскопки в Забайкалье обнаружили, все упомянутые в источниках виды оружия гуннов. На основании этих материалов выяснилось, что боевой лук гуннов был составным, с костяными и роговыми накладками, придававшими ему большую прочность и упругость. В длину он достигал до 1,5 м и был, по-видимому, большой пробойной силы. Стрелы употреблялись как с костяными наконечниками, так и с металлическими: железными, реже бронзовыми. Железные и бронзовые наконечники стрел гуннов были по большой части 3-лопастные с черенками [26, с. 62 — 63- 28, с. 8]. Нередко встречаются при раскопках так называемые «свистунки» — костяные просверленные шарики, прикрепляющиеся к наконечнику стрелы у места насадки и издававшие в полете устрашающий свист. О «свистунках» упоминается и в китайских источниках. Лук вкладывался в особый футляр и носился слева, стрелы в колчане за спиною справа.
Неразвитость экономики гуннов заставляет предполагать и неразвитость общественных отношений. Однако вопрос о социальном строе гуннов далеко еще не решен. В нем во всяком случае были очень сильны черты патриархальнородовых отношений. В тех же «Исторических записках» указывается, что «По смерти отца женится на мачехе, по смерти братьев женятся на невестках». Этот обычай т.н. «левирата» характерен особенно для родового строя, цель его сохранить в ряде потомство и имущество. Семья у гуннов носила патриархальный характер, тем не менее некоторые данные говорят о том, что женщины не были в приниженном состоянии [5, с. 87].
Хотя среди гуннов были уже рабы и часть обедневших родов находилась в зависимости от богатых и подвергалась эксплуатации, однако имущественная и социальная рознь в гуннском обществе еще не зашла слишком далеко, и не
было еще того резкого противоречия между положением основной массы народа — непосредственных производителей материальных благ, с одной стороны, и небольшой кучкой представителей привилегированных социальных слоев, с другой, как это имело место в развитом рабовладельческом обществе Китая. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что, по сведениям китайских источников, китайские рабы и бедняки нередко перебегали в земли гуннов, где, по-видимому положение этих общественных групп было лучше: «Невольники и невольницы у пограничных жителей — узнаем мы из одного сообщения, относящегося ко второй половине 1 в. до н.э., — без исключения помышляют о бегстве. Они вообще говорят, что у гуннов весело жить, и несмотря на бдительность караулов, иногда перебегают за границы». А далее выясняется, что на сторону гуннов переходили нередко не только рабы, но и «неблагомыслящие и своевольствующие жители» [3, с. 95 — 96].
Замедленность процесса развития имущественных и социальных противоречий у гуннов объясняется и еще одним обстоятельством, на которое указывает С. В. Киселев: «Кочевавшие в наиболее благоприятных условиях, теснее связанные с культурой Китая, гунны первые перешагнули грань первобытно-общинного строя и создали государство шаньюев. Оно было детищем богатой племенной знати, еще недостаточно сильной для экспроприации соплеменников. Знати приходилось очень считаться с отношением остального общества к развивающемуся имущественному и социальному неравенству. Еще нужно было в интересах самой знати поддерживать традиционную сплоченность первобытно-общинного строя. В качестве „общественной связи“ это государство использовало грабительскую войну, дарившую всех надеждой на возможность удачи, успеха и обогащения. Поэтому-то именно войне была подчинена политика гуннского союза» [11, с. 487 — 488].
Гуннская знать искусственно поддерживала в своих интересах некоторые пережитки родовых отношений (например, в организации армии), однако вполне задержать распад первобытно-общинных отношений было, конечно, невозможно. Более того, военная политика гуннской верхушки в конце концов вела к ускорению этого процесса. «Усиленный приток богатств при наличии первых шагов частного присвоения и весьма крупных преимуществ знати в дележе добычи в конце концов ускоряет… рост общественных различий» [11, с. 487 — 488]. Археологический материал Забайкалья дает возможность проследить и этот процесс складывания общественных отношений у гуннов.
Материал из Ноин-Улы ярко рисует богатство и могущество высшей гуннской знати. Роскошные ковры и ткани, парча и шелк, золото и драгоценные камни — все то, что было в свое время положено в эти могилы и от чего археологам достались лишь жалкие остатки, в свою очередь составляли, конечно, лишь малую долю того, чем покойники владели три жизни.
Мы уже говорили о тех путях, которыми притекали эти вещи к ним: торговля, военные набеги, дань или дары со стороны китайских императоров и т. п. Однако оказывается, что по тем же каналам притекало богатство не только к представителям высшей знати.
Раскопки в Забайкалье как раз свидетельствуют о том, что имущественная дифференциация у гуннов проникла глубже, в более широкие слои населения. Как указывает Г. П. Сосновский [21, с. 174], находки в могилах Дэрестуйского могильника дают определенное представление об имущественных различиях между погребенными. Если одни могилы содержат и притом в небольшом количестве только вещи из железа, кости и обычную глиняную посуду, то в других встречаются украшения из золота, остатки шелковых тканей, китайские монеты, золотые пли позолоченные, бронзовые пластинки с изображением зверей и т. д. Дэре-стуйские захоронения, конечно, значительно уступают по богатству курганам из Ноин-Улы, но они указывают на известное материальное благополучие их владельцев. Эти погребения, по мнению Г. П. Сосновского, «выделялись среди современных им родовых могил Забайкалья, говорят о появлении слоя более обеспеченного, чем основная масса населения». К такому же выводу можно прийти на основании материала из Ильмовой пади.
Рост хотя и замедленный имущественного и социального неравенства, а вместе с тем и рост социальных противоречий, несомненно, должны были изнутри ослаблять боевую мощь гуннского союза. Он достиг наивысшего могущества при первых шаньюях: Мо-дэ и Лао-Шане [21, с. 174] (174−161 гг. до н. э.). Но уже при внуке Мо-дэ Гюнь-чене положение стало меняться. Усилившийся Ханьский Китай нанес ряд поражений гуннам. Они были отброшены за Хуанхэ, вытеснены из Ордоса. Однако гуннский союз просуществовал еще как целое до середины первого века н.э., ведя непрерывную борьбу не только с Китаем. Покоренные гуннами племена повсеместно восставали против завоевателей, и немалую роль и этом движении против гуннов сыграли, по-видимому, и племена Южного Забайкалья.
Интересно, что на территории Забайкалья сохранился памятник, ярко рисующий отноше-
ния между гуннами и завоеванными местными племенами. Это уже неоднократно упомянутое Иволгинское городище.
Раскопки показали, что это древнее поселение было окружено мощной системой оборонительных сооружений общей шириной в 26 метров. Она состояла из 4 валов высотой в 1,5 — 2 метра и 4 рвов глубиною около 1,25 м [15, с. 447 — 448]. Таким образом, общая глубина укрытия составляла 2,5 — 3 метра, оно очевидно должно было служить защитой против стрел и копий и против внезапного налета вражеской конницы. Однако изучение остатков Иволгин-ского городища показало, что ни валы, ни рвы не помогли жителям отстоять свой поселок от врагов. Условия находок на Иволгинском городище, обилие этих находок свидетельствуют о том, что люди, жившие в нем, погибли или должны были в панике бежать, бросив все свое имущество, в том числе и ценные вещи (например, найденные на городище бронзовые чаши и т. д.). При раскопках повсеместно обнаружены были обгорелые бревна и другие деревянные части зданий, остатки обгорелых циновок [6, с. 270]. Везде можно было проследить следы пожара, который, по-видимому, и положил конец гуннскому укрепленному городку на далекой северной окраине их державы.
Эта прочитанная археологами история одного из гуннских поселений в Забайкалье наглядно показывает, что отношения между гуннами и окружавшими их местными племенами были крайне напряженными и даже враждебными. Последний вывод, пожалуй, приближает нас к решению еще одного спорного вопроса.
Как уже было отмечено [4, с. 181], некоторые исследователи считают гуннов прямыми потомками носителей культуры плиточных могил, иначе говоря, исконными обитателями края. Археологический материал свидетельствует, скорее, против этого предположения. Как мы уже видели, имеются весьма значительные различия между вещественными памятниками культуры плиточных могил и гуннскими. Пожалуй, еще важнее разница в погребальных обрядах- гуннские погребения со срубами и гробами сменили плиточные могилы, изменилась ориентация костяков по странам света — очень существенный признак. Если в плиточных могилах покойник, как правило, лежал в направлении с запада на восток (головой на восток) [25, с. 37], то в срубах ориентация совсем другая — с юга на север (головой на север) [26, с. 56]. К сожалению, антропологический материал, относящийся к этому периоду истории Забайкалья, изучен очень слабо, а он мог бы сыграть важную роль в решении этой этнической проблемы. Все же и
то, что мы знаем до сих пор, говорит за то, что гунны в Забайкалье были, по-видимому, все же пришлым элементом, этнически чуждым местному населению. В последнее время в советской литературе высказывалось мнение, что гунны были монголами в то время как местные племена, племена культуры плиточных могил, относились к тюркской группе.
Нет оснований считать, что гунны по отношению к местному населению Забайкалья выступили в роли носителей более высокой культуры. Мы видели, что племена — носители культуры плиточных могил еще в догуннский период сами достигли значительных успехов в развитии своей материальной культуры, а также усвоили ряд культурных достижений соседних народов, в первую очередь Китая. Независимо от гуннов пришли эти племена и к употреблению железа [8, с. 14- 20, с. 112].
Гунны, очевидно, пришли в Забайкалье именно в качестве захватчиков и угнетателей и, как мы имели возможность убедиться, коренное население относилось к ним соответственно.
Теснимая гуннами часть забайкальских племен ушла далеко на запад по ту сторону Байкала. Там в долине реки Куды на территории нынешнего Усть-Ордынского национального округа Иркутской области А. П. Окладникову в 1952 г. удалось обнаружить погребения, совершенно аналогичные плиточным могилам Забайкалья
[16, с. 193−195]. Судьба оставшейся части нам неизвестна. По всей вероятности они сыграли определенную роль в качестве этнического компонента в сложении позднейших народностей на территории Забайкалья, в частности, бурятской народности [17, с. 150−153- 10, с. 52].
Судя по археологическим данным, Иволгин-ское городище окончило свое существование в 1 в. н.э. Это было, по-видимому, одним из эпизодов в истории общего упадка гуннской державы. Ослабленное борьбой с окружающими народами, раздираемое внутренними противоречиями, гуннское объединение в середине 1 в. н. э. распалось на две части. Южные гунны вскоре подчинились Китаю, северная же часть продержалась еще около полустолетия, подвергаясь нападениям со стороны Китая с юга, с востока со стороны усилившегося племенного союза сяньби, а с севера со стороны забайкальских племен. Под этими непрерывными ударами часть северных гуннов, как сообщают китайские источники, подчинилась сяньбийцам и приняла их имя. Другая же часть в конце 1 в. н.э. начала движение на запад, покоряя одни племена, оттесняя другие, втягивая в свой союз третьи. Это движение продолжалось в общей сложности более трех веков, пека, наконец, в первой половине IV века н.э. гуннские орды не появились в степях восточной Европы.
ЛИТЕРАТУРА
1. Бернштам А. Н. Гуннский могильник Ноин-Ула и его историко-археологическое значение // Известия А Н СССР, отделение общественных наук. № 4. 1937.
2. Бернштам А. Н. Очерк истории гуннов. Л.: Изд-во Ленинградского университета, 1951. 262 с.
3. Бичурин Н. Я. (Иакинф) Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. Т. 1. М.- Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1950. 381 с.
4. Всемирная история. Энциклопедия: в 10-ти томах. Т. 2. / ред. А. Белявский, Л. Лазаревич, А. Мон-гайт. М.: Государственное изд-во политической литературы, 1956. 900 с.
5. Грум-Гржимайло Г. Е. Западная Монголия и Урянхайский край. Исторический очерк этих стран в связи с историей Средней Азии. Т. 11. Л.: Издание ученого комитета Монгольской Народной Республики, 1926. 910 с.
6. Давыдова А. В. Иволгинское городище // Советская археология. Вып. XXV. 1956. С. 260 — 300.
7. Давыдова А. В., Шилов В. П. К вопросу о земледелии у гуннов // Вестник древней истории. № 2. 1953. С. 193−201.
8. Диков Н. Н. Бронзовый век Забайкалья. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Л., 1953. 24 с.
9. Иностранцев К. Хунну и гунны (разбор теорий о происхождении народа хунну китайских летописей, о происхождении европейских гуннов и взаимных отношениях этих двух народов)/ Труды туркологического семинария. Втор. доп. изд. Л.: Ленинградский институт живых восточных языков, 1926. 152 с.
10. История Бурят-Монгольской АССР. В двух томах. Т. I. Изд. второе, исправл. и доп. Улан-Удэ: Бурят-Монгольское книжное изд-во, 1954. 450 с.
11. Киселев С. В. Древняя история Южной Сибири. 2-е изд. М.: Изд-во АН СССР, 1951. 642 с.
12. Киселев С. В. Монголия в древности // Известия Академии Наук СССР. Серия истории и философии. Т. IV. № 4. 1947.
13. Махалов А. И. Формы для отливок и бронзовые ножи из Забайкалья. Материалы Читинского краевого музея им. А. К. Кузнецова. Вып. 1. Археология. Иркутск-Чита, 1929.
14. Озерский А. Д. Очерк геологии, минеральных богатств и горного промысла в Забайкалье. СПб.: Изд-во Минералогического общества, 1867.
15. Окладников А. П. Археологические исследования в Бурят-Монголии // Известия А Н СССР. Серия истории и философии. Т. 8. № 5. 1951. С. 440 — 450.
16. Окладников А. П. История Якутской АССР. Т. I. М-Л.: Изд-во АН СССР, 1955. 432 с.
17. Окладников А. П. Образ птицы в искусстве бронзового века Забайкалья и его аналогии в народном искусстве бурят // Советская этнография. Вып. I. 1954. С. 150−153.
18. Окладников А. П. Оленный камень с реки Иволги // Советская археология. Вып. XIX. 1954. С. 207−220.
19. Окладников А. П. Работы Бурят-Монгольской археологической экспедиции в 1947—1950 гг. // Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях Института истории материальной культуры. Т. 45. М- Л.: Изд-во АН СССР, 1952.
20. Окладников А. П., Рижский М. И. Археологические исследования вблизи станции Оловянной // Ученые записки. Вып. IV. Чита: ЧГПИ, 1959. С. 110−116.
21. Сосновский Г. П. Дэрестуйский могильник // Проблемы истории докапиталистических обществ. № 1−2. 1935. С. 168−176.
22. Сосновский Г. П. Нижне-Иволгинское городище // Проблемы истории докапиталистических обществ. № 7−8. 1934. С. 150−156.
23. Сосновский Г. П. О поселении гуннской эпохи в долине реки Чикой (Забайкалье) // Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях Института истории материальной культуры. Вып. XIV. М.- Л.: Изд-во АН СССР, 1947. С. 35−39.
24. Сосновский Г. П. Плиточные могилы Забайкалья // Труды отдела истории первобытной культуры Государственного Эрмитажа. Т. 1. 1941. С. 273 — 308.
25. Сосновский Г. П. Ранние кочевники Забайкалья // Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях Института истории материальной культуры СССР. Т. VIII. 1940. С. 36−40.
26. Сосновский Г. П. Раскопки Ильмовой пади // Советская археология. Вып. VIII. 1946. С. 51−72.
27. Талько-Грынцевич Ю. Д. Древние аборигены Забайкалья в сравнении с современными инородцами // Труды Троицкосавско-Кяхтинского отделения Приамурского отдела Русского географического общества. Т. 8. Вып. 1. 1905. СПб., 1906.
28. Талько-Грынцевич Ю. Д. Суджинское доисторическое кладбище в Ильмовой пади // Труды Троицкосавско-Кяхтинского отделения Приамурского отдела Императорского Русского географического общества. Т. 1. Вып. 2. 1898. М.: Товарищество типографии А. И. Мамонтова, 1899. 78 с.
29. Тревер К. В. Находки из раскопок в Монголии в 1924—1925 гг. // Сообщения Государственной академии истории материальной культуры. № 9−10. 1931.
30. Klaproth H. J. Tableaux historiques de l'-Asie, depuis la monarchie de Cyrus jusqu'-a nos jours- accompagnes de recherches historiques et ethnographiques sur cette partie du monde- ouvrage dedie a MM. Guillaume et Alexandre de Humboldt Paris: Schubart, 1826.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой