Художественная структура образа Евгения в поэме А. С. Пушкина «Медный всадник» и ее осмысление в отечественной науке

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Литературоведение


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ СТРУКТУРА ОБРАЗА ЕВГЕНИЯ В ПОЭМЕ А.С. ПУШКИНА «МЕДНЫЙ ВСАДНИК» И ЕЕ ОСМЫСЛЕНИЕ В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ НАУКЕ
Б.М. Карим
Российский университет дружбы народов ул. Миклухо-Маклая, 6, Москва, Россия, 117 198
В статье рассматривается образ Евгения в поэме А. С. Пушкина «Медный всадник» сквозь призму различных точек зрения исследователей и критиков XIX—XX вв.
Ключевые слова: А. С. Пушкин, «Медный всадник», литературная критика, образ, личность, герой, персонаж.
«Медный всадник» является эпохальным творением и занимает особое место в художественном мире Пушкина и общем массиве русской литературы. Повышенный интерес к поэме начинается в XIX веке, продолжается в XX и не ослабевает в новом столетии, оставаясь устойчивой и представительной тенденцией, поскольку смысловой и эстетический потенциал, определяющий феноменальность этого произведения, делает его постоянно актуальным для изучения в различных аспектах" [14. С. 4].
Образ Евгения в поэме «Медный всадник» очень сложен для изучения. Характерное высказывание об этом герое принадлежит А. В. Дружинину: «Несмотря на благоговение к памяти Александра Сергеевича, мы смело упрекаем его Евгения в бесцветности» [8. С. 76]. Современная наука расширяет смысловые возможности, заложенные в характере Евгения автором. Прежде всего необходимо рассматривать его в контексте всей образной структуры поэмы. Наблюдения О. И. Федотова над ритмической структурой текста поэмы показывают, что в ней «особенно контрастны темы Евгения и Петра — двух главных антагонистов поэмы» [21. С. 103]. Эти герои воплощают в поэме Пушкина два противоположных начала: незначительной личности и власти.
В пушкинском замысле масштабом своей личности этот герой должен был соответствовать масштабу «строителя чудотворного», и в целом — масштабу поэмы, в которой возникал образ России. Следовательно, Евгений не мог быть только малым, слабым, ничтожным, убогим.
Огромная смысловая нагрузка, лежащая на образе Евгения, отражена в структуре поэмы и своеобразии ее композиции. Ю. Тынянов заметил, что в ней изменено положение главного и, по его выражению, «второстепенного» героя. Хотя в произведении должен главенствовать Пётр, что закреплено названием «Медный всадник», «главный герой… вынесен за скобки: он дан во вступлении, а затем сквозь призму второстепенного» [19. С. 454]. Именно «второстепенный» герой становится в центр сюжетного действия поэмы, и именно с ним, а не с «главным» связана ее гуманистическая концепция. Свое произведение Пушкин с полным основанием мог бы назвать «Бедный Евгений». Называя поэму «Медный всадник»,
поэт в лице Петра подчеркивал первопричину всех событий, происходящих в произведении, включая гибель «второстепенного» героя.
Все художественные смыслы поэмы соотносятся с образом Евгения. Композиция поэмы выстроена таким образом, что сюжетные перипетии связаны с судьбой «бедного Евгения», а Медный всадник предстает своей зловещей сутью и как объект осмысления, и как преследователь. Упоминание о похоронах Евгения является заключительной сценой поэмы. Свое произведение Пушкин заканчивает на трагической ноте, поскольку обманчиво «маленький человек» укрупняется им до размера главной ценности мира.
Литературоведы видели в «Медном всаднике» и апофеоз Петра, утверждение его исторической правды над частной судьбой, и рассматривали в поэме обе правды, государственную и человеческую, как равновеликие в авторском понимании. Пушкинская концепция в поэме выстраивается несколько иначе, прямо противореча ее стандартным интерпретациям. Противоречит она и тем толкованиям, в которых Евгений осмысляется как человек толпы, ординарный и приземленный, воплощающий в себе тип обывательского сознания и вызывающий сочувствие автора.
В обзорах работ по «Медному всаднику», которые содержатся в книгах Г. Ма-каровской и Ю. Борева, хорошо виден общий контекст осмысления героя Пушкина. Исследователями отмечен противоречивый, непоследовательный, сложный характер парадигмы научного осмысления «Медного всадника». Эту ее особенность так сформулировала Г. Макаровская: «Пушкина то объявляли примирившимся с существующим положением вещей мудрецом, превознесшим принцип государственности, то видели в нем пророка грядущих мятежей и неизбежной гибели самодержавия- его то считали певцом Петра, признавшим безусловное превосходство национального над личным, то подходили к нему как к гуманисту, усомнившемуся в величии Петра перед фактом гибели невинного человека» [11. С. 5].
Одной из широко принятых точек зрения было противопоставление «сверхличного» Петра «личной» и, следовательно, менее значительной судьбе Евгения. Преклонение перед государственными деяниями царя, признание его правоты и сострадание его жертве впервые встречается у В. Г. Белинского: «Мы понимаем… что не произвол, а разумная воля олицетворены в этом Медном всаднике… И смиренным сердцем признаем мы торжество общего над частным, не отказываясь от нашего сочувствия к страданию этого частного» [4. С. 404]. Двойственная позиция критика во многом легла в основу сложивщейся парадигмы истолкования пушкинской поэмы.
На протяжении многих лет широко распространенным становится государственно-классицистический аспект этой парадигмы. Одним из первых истолкователей смысла поэмы в подобном свете был Д. С. Мережковский. Единственным ее героем он считал Медного всадника, обладающего исторической правотой. Евгений же объявлялся жертвой, не заслуживающей сострадания. «Воля героя, — писал он, — умчит и пожрет его, вместе с его малой любовью, его малым сча-
стьем… Не для того ли рождаются бесчисленные, равные, лишние, чтобы по костям их великие избранные шли к своим целям? Пусть же гибнущий покорится тому, «чьей волей роковой под морем город основался» [13. С. 143]. В отличие от позиции Белинского у Мережковского мы видим своего рода «безжалостность» к жертве из-за ее абсолютной незначительности.
Таким образом, сложилось представление, что сам Пушкин осуждает мелкого чиновника, созданного им, за «бескрылость», стремление отстраниться от великого в своем личном мирке и еще имеющего дерзость бунтовать. После революции идея отвержения Евгения самим автором поэмы за его привязанность к личным интересам в ущерб общим, государственным, стала достоянием работ многих известных пушкинистов — Д. Благого, Л. Гроссмана, Г. Гуковского.
Истолкование образа Евгения в гуманистическом ключе в пушкиноведении связано прежде всего с именем В. Брюсова, который видел «в образах Евгения и Петра символы двух начал… олицетворения двух крайностей: высшей человеческой мощи и предельного человеческого ничтожества» [6. С. 49]. Гуманизм Брюсова проявлялся в том, что в его представлении Пушкин в поэме воспевает свободу. В споре двух крайностей, по мысли Брюсова, автор становится на сторону Евгения, показывая правомерный мятеж человеческой души против насилия чужой воли над его судьбой. Именно в мятеже видит исследователь пробуждение Евгения. Бунт в понимании Брюсова становится прозрением героя, а трагическая вина Петра с его великими деяниями в том, что он покусился на человеческую свободу.
Мережковский крайне негативно относился к бунту Евгения и требовал от него смирения. Брюсов же считает этот бунт благом и видит в нем связь с идеей свободы и пророчеством грядущих революций. Однако именно он дал самые уничижительные оценки своему «подзащитному», назвав его ничтожным, неумным, неоригинальным, ничем не отличающимся от своих собратьев человеком. Брюсов сближал при этом «малое» и «ничтожное», явно выходя за пределы пушкинского замысла. При таком понимании образа Евгения получалось, что он поднимает мятеж, за которым стоит только ничтожество, доведенное до отчаяния.
Гуманистическая концепция поэмы, связанная с именами Л. Тимофеева, Б. Томашевского, А. Македонова, Г. Макогоненко, Ю. Борева, П. Мезенцева, М. Харлапа, А. Архангельского, Б. Мейлаха, Н. Сысоевой, С. Фомичёва, Ю. Лот-мана и др., оправдывала протест Евгения против власти, нередко называя его героическим, видя в бунте высшую точку эволюции этого образа.
Сочувствие Пушкина своему герою у представителей этой концепции сомнений не вызывало. Однако при этом его осмысление оказалось в русле темы «маленького человека».
На «ничтожество» Евгения указывал Брюсов. Он говорил о пунктирности образа, отсутствии биографической, бытовой и психологической детализации. Споря с Брюсовым, Н. Анциферов полагал, что «стирая все эти бытовые черты, Пушкин придает своему герою все более и более отвлеченный, призрачный характер, который соответствует требованиям мифа» [2. С. 62]. Это замечание исследователя
стало одной из первых попыток определения художественного типа, воплощенного в Евгении, вокруг чего и возникла полемика.
Б. В. Томашевский заметил умолчание как специфический прием авторской недоговоренности в обрисовке личности Евгения. Безликость героя в концепции ученого предстает как способ обобщения на основе достаточно выразительных и конкретных деталей пушкинского описания. По мнению Б. В. Томашевского, автор изображает в герое только те черты, которые делают его воплощением судьбы и участи многих.
Определить типическое начало в пушкинском герое стремился и Б. С. Мейлах. «Евгений — персонаж, изображенный с присущим ему образом мыслей и характером, — констатировал он, — и в то же время — это тип, представляющий многих человек, о которых сказано, что их «тьма в Петербурге& quot-» [12. С. 98]. Это представление исследователя продолжало неизбежную постановку проблемы художественного типа «второго» героя в «Медном всаднике».
Идея о превращении автором своего персонажа в заурядного человека толпы открывает возможность символического укрупнения образа мелкого чиновника, вырастающего в некий сверхтип — аналог символической фигуры «Медного всадника». На этом противоречии и строится сюжет поэмы.
Сущность сверхтипа в том, что Евгений становится олицетворением массы, воплощением несчастных и обездоленных людей, и в момент мятежной вспышки пусть на мгновение уравнивается с Петром. Перед этим возвышение героя происходит тогда, когда среди бушующих волн он сидит на «звере мраморном верхом» и в этом положении оказывается подобием великана, Петра и отчасти уравнивается с ним в масштабах.
Целый ряд исследований о поэме связан с амбивалентной интерпретацией образа Евгения. Двойственность оценок была заложена в самом главном сюжетном персонаже. У Мережковского «дрожащая тварь» одновременно оказывается равновеликой герою Петру: «Кто сильнее, кто победит? Нигде в русской литературе два мировых начала не сходились в таком страшном столкновении» [13. С. 144]. У Брюсова Евгений — «…это соперник «грозного царя& quot-, о котором можно говорить тем же языком, что и о Петре» [6. С. 47].
Другая сторона амбивалентности пушкинского персонажа связана с тем, что исследователи наряду с «малостью», безликостью начинали видеть его человеческие достоинства и их подлинную высоту в ряде сюжетных ситуаций. Двойственность оценки героя свойственна Б. С. Мейлаху: «Образ Евгения из «Медного всадника& quot-, безусловно, самый сложный и «положительный& quot- из всех образов «маленьких людей& quot-, созданных Пушкиным. Лишь Евгений оказывается достойным не только сочувствия и соболезнования, но в определенный момент вызывает восхищение» [12. С. 101]. Ученый, с одной стороны, отмечает ограниченность чиновника, крайнюю узость его жизненных целей, с другой — считает Евгения личностью, человеком высоких нравственных качеств. «Нравственные понятия Евгения безупречны и благородны, они выработаны «В волненье разных размышлений& quot-, он думает о том, как доставить себе «и независимость, и честь& quot-, он для
этого «трудиться день и ночь готов& quot-. Это и личность самоотверженная- когда пришла катастрофа, он «страшился, бедный, Не за себя& quot-» [12. С. 102]. При этом в бунте «маленького человека» Б. С. Мейлах видит героическое начало.
Наиболее близко к истинному пониманию персонажа подходили те исследователи, которые смогли увидеть системный характер его достоинств, относительность «малости», отсутствие в тексте поэмы семантики ничтожества и безликости героя, а также его масштаб, делающий героя сопоставимым с образом Петра — Медного всадника не только в сцене бунта и угрозы. Несмотря на большое количество спорных вопросов, исследования в подобном русле несли в себе позитивную тенденцию осмысления главного конфликта, воплощающегося в противостоянии двух фигур. Одним из первых важный шаг на пути к постижению Евгения как значительного и цельного образа сделал Андрей Платонов в статье «Пушкин — наш товарищ» в 1937 г. в журнале «Литературный критик». Погружаясь в смыслы «Медного всадника», Платонов шел по пути его создателя, вступившего своим произведением в диалог с реальной исторической властью.
В ситуации обострения конфликта между государством (Медный всадник) и личностью (Евгений) статья стала выражением жажды примирения двух начал.
В Евгении Платонов увидел личность. Он усмотрел в бедном чиновнике натуру любви, верности, человечности. «Его душа, тесно-огражденная судьбою и общественным положением, могла отдать всю свою силу лишь в любовь к Параше… эта страсть не побеждается даже наводнением и гибелью Параши, даже Петром Первым, ничем, — человек уничтожается вместе со своей любовью. Это не победа Петра, это — действительно трагедия» [116. С. 26−28].
Платонов был первым, кто осмыслил «Медного всадника» как поэму-трагедию. Платоновская позиция не только снимала государственно-классицистический пафос осмысления повести, преодолевала идею безликости, ничтожества Евгения как «маленького», жалкого человека, возвысившегося до Медного всадника лишь на мгновение в бунте против него. Она подразумевала неповторимость личности героя. Развитие концепции Платонова можно увидеть в интерпретациях «Медного всадника» И. Белза, Г. Макогоненко, Б. Мейлахом, Б. Бурсовым, а также Д. Граниным, Н. Сысоевой, Г. Зотовым, Ю. Боревым.
В «ничем не примечательном чиновнике» Ю. Борев видит тайну не менее значительную, чем та, что сокрыта в Петре. «Оказывается, — пишет он, — что Евгений — сам целый мир. Да, он — человек маленький, частный, но претендующий на самозначность и самоценность» [5. С. 139]. Исследователь считает, что «в мечтах Евгения много высоких моментов». Безумие героя Ю. Борев называет «высоким» и замечает, «что его мысли от житейского круга впервые восходят к размышлениям о России, о государстве, об олицетворяющем их памятнике… «, что в этих размышлениях «бедный безумец» «выходит за рамки обыденного сознания» [5. С. 146−147]. Ученый утверждает, что «многими приемами Пушкин достигает соизмеримости, сочетаемости двух, казалось бы, несопоставимых фигур — «державца полумира» и бедного петербургского чиновника. Убедительно выглядит мысль Ю. Борева о том, что «для Пушкина Евгений и его идея личного счастья — мир, равновеликий Петру I с его державными думами и свершениями» [5. С. 148], что поэтому программы двух героев для Пушкина равновелики.
Современные тенденции в подходах к поэме содержатся в интерпретации, предложенной Н. Сысоевой. По мысли исследователя, для Пушкина как создателя эпической поэмы нового типа «абсолютная мера всех вещей — не государство, не народ, не герой, — а человек» [17. С. 96], и в произведении царит концепция абсолютного гуманизма. Рассматривая поэму в свете ценностей, которые были Пушкину наиболее близки, Н. Сысоева полагает, что поэт создал в ней «новую модель поэтического национального эпоса… осознанное, неколебимо гуманистическое соотношение частного и общего в нем…» [17. С. 97]. Исследователь отталкивается от идеи об одинаковой ценности для Пушкина Петра и Евгения, их одинаковом этическом потенциале, утверждая, что поэт в своем произведении ставит «перед самым великим властителем национальной истории онтологический вопрос о высшей и абсолютной цели их, властителей, деяний, реформ, войн, побед, об их человеческой цене» [17. С. 98].
Пушкин, полагает Н. Сысоева, убежден, что только во имя блага в его христианском понимании для Евгения и Параши великие деяния Петра и жертвы, страдания, национальные победы обретают смысл. Исследователь уходит от пресловутой идентификации Евгения как «маленького человека». В целом, в ее подходе к «Медному всаднику» заявляет о себе назревшая потребность смены парадигмы осмысления сложнейшего произведения русской литературы.
Процесс обновления представлений о герое поэмы отразился в работе Г. Зотова, который пишет о том, что судьба Евгения тесно связана с имперской проблематикой поэмы, данной в ней исключительно в негативном, античеловеческом ключе и воплощенной в образе Всадника, который олицетворяет имперское начало — одно из проявлений мирового зла. Эта печать, по мысли исследователя, лежит и на его фигуре, поданной Пушкиным с негативными семантиками идола. Развивая традицию осмысления поэмы как трагедии, Г. Зотов вместе с тем так формулирует нравственно-философскую идею поэта: «Всей силой своего дара Пушкин был против безличного — будь то державный истукан, стихия или толпа- был на стороне страдающего человека, чью высшую сущность он первым провозгласил в русской поэзии» [9. С. 45].
Новый подход к образу Евгения отражает точка зрения М. Виролайнен. Способ прочтения поэмы в социальных категориях, по мнению этого исследователя, привел к тому, что ретроспективно пушкинский герой стал восприниматься как первый «маленький человек» русской литературы, открывающий галерею таких персонажей, как Поприщин, Башмачкин, Макар Девушкин, и с этим выводом невозможно не согласиться. У Пушкина, как справедливо утверждает М. Виролай-нен, социальная характеристика Евгения — только этап в разворачивании неизмеримо более широкой темы. Его герой вовлечен в историческую коллизию, наделен историческим прошлым и трагической виной. При подобном видении открываются реальные перспективы дальнейшего изучения персонажа. Исследователь особо отмечает полную незащищенность Евгения, говорит о его жертвенном пути, значительно расширяя традиционные представления.
Таким образом, в современной науке возникает устойчивая тенденция переосмысления образа Евгения как ключевого звена пушкинской художественной
концепции в поэме «Медный всадник». «Одна из распространенных точек зрения противопоставляла «сверхличного& quot- Петра «личному& quot- Евгению, проявлялась тенденция осмыслять его в качестве представителя множества и видеть в нем тип «маленького& quot- человека. Стремления постичь принципы пушкинской типизации были лишены полноты и цельности. Обманчиво «маленький& quot- герой оказывался как тип неуловим, не сводясь ни к одной из предлагаемых схем. Он как бы «разрывался& quot- на две половины по линии сопряжения малого, убогого и высокого, героического. Первым, кто сделал шаг на пути к пониманию Евгения как значительного и цельного образа, был А. Платонов. Наиболее близко к его истинному измерению подходили те исследователи, которые смогли увидеть системный характер его достоинств, относительность «малости& quot-, отсутствие в его образе семантики ничтожества и безликости, а также истинный масштаб героя, делающий его сопоставимым с образом Петра — Медного всадника не только в сцене бунта. В работах последних лет изживаются представления о «малости& quot- Евгения и меняется отношение к его бунту против Петра, самому Петру и его государству» [14. С. 18].
ЛИТЕРАТУРА
[1] Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. — Л.: Изд-во АН СССР, 1937−1949.
[2] Анциферов Н. П. Миф о «строителе чудотворном» // Анциферов Н. П. Быль и миф Петербурга. — Петроград: Изд-во Брокгауз-Эфрон, 1924. — С. 49−83.
[3] Архангельский А. Н. Стихотворная повесть А. С. Пушкина «Медный всадник». — М.: Высшая школа, 1990.
[4] Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. Т. VI. — М.: Худож. лит., 1981.
[5] Борев Ю. Н. Искусство интерпретации и оценки: Опыт прочтения «Медного всадника». — М.: Сов. писатель, 1981.
[6] Брюсов В. Я. Медный всадник // Собрание сочинений: В 7 т. Т. 7. — М.: Худож. лит., 1975. — С. 30−61.
[7] Виролайнен М. Н. «Медный всадник. Петербургская повесть» // Звезда. — 1999. — № 6. — С. 208−219.
[8] Дружинин А. В. Литературная критика. — М.: Сов. Россия, 1983.
[9] Зотов Г. Стихия и кумир. Над страницами «Медного всадника» // Истина и жизнь. — 2004. — № 2. — С. 38−46.
[10] Лотман Ю. М. В школе поэтического слова: Пушкин. Лермонтов. Гоголь. — М.: Просвещение, 1988.
[11] Макаровская Г. В. «Медный всадник». Итоги и проблемы изучения. — Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1978.
[12] Мейлах Б. С. Творчество А.С. Пушкина: Развитие художественной системы. — М.: Просвещение, 1984.
[13] Мережковский Д. Пушкин // Пушкин в русской философской критике: Конец XIX — первая половина ХХ в. — М.: Книга, 1990. — С. 92−160.
[14] Перзеке А. Б. «Медный всадник» А. С. Пушкина: концептуально-поэтическая инвариантность в русской литературе ХХ века (1917−1930-е гг): Автореф. дисс. … д-ра филол. наук. — Великий Новгород, 2012.
[15] Перзеке А. Б. Поэма А.С. Пушкина «Медный всадник» в художественной интерпретации Е. Замятина // Пушкин и Крым: Материалы IX Междунар. науч. конференции: В 2 кн. — Симферополь, Крым. Архив, 2000. Кн. 1. — С. 228−233.
[16] Платонов А. П. Пушкин — наш товарищ // Платонов А. П. Размышления писателя. Статьи. — М.: Сов. писатель, 1970. — С. 8−22.
[17] Сысоева Н. П. «Медный всадник» А. С. Пушкина как новый тип русского национального эпосотворчества XIX века // III междунар. Измайловские чтения: Материалы: В 2 ч. Ч. I. — Оренбург: Изд-во ОГПУ, 2003. — С. 93−104.
[18] Томашевский Б. В. Пушкин. Материалы к монографии (1824−1837). Кн. 2. — М.- Л.: Изд-во АН СССР, 1961.
[19] Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. — М.: Наука, 1969.
[20] Фаустов А. А. Авторское поведение Пушкина: Очерки. — Воронеж: Воронеж. гос. ун-т, 2000.
[21] Федотов О. И. Основы теории литературы: Учеб. пособие. В 2-х ч. — Ч. 2. — М.: Гу-манит. изд. центр ВЛАДОС, 2008.
[22] Хализев В. Е. Теория литературы. — Изд. 4, испр. и доп. — М.: Высшая школа, 2005.
THE IMAGE OF EUGENE IN THE POEM BY A. PUSHKIN & quot-THE BRONZE HORSEMAN& quot- AND ITS COMPREHENSION IN THE NATIONAL SCIENCE
B.M. Karim
People'-s Friendship University of Russia Mikluho-Maklaya str., 6, Moscow, Russia, 117 198
The article studies the image of Eugene in the poem by A. Pushkin & quot-The Bronze Horseman& quot- in the light of the various points of view of researchers and critics of XIX-XX centuries.
Key words: A. Pushkin, & quot-The Bronze Horseman& quot-, literary criticism, image, personality, character, character.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой