Идентичность как фактор глобального диалога

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Социология


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

УДК 327: 159. 923. 2
ТЕРНОВАЯ Л. О. Идентичность как фактор
глобального диалога
В статье раскрывается необходимость выявления механизма самоидентификации и установления идентичности «Другого» в международных отношениях, связанная с ростом числа их участников, появлением новых форм диалога по важнейшим вопросам международной повестки дня. Непонимание партнера по такому диалогу, взгляд друг на друга через зеркала взаимных искажений оказываются причиной невозможности договориться. В теории международных отношений процесс взаимодействия «Я» со «значимыми Другими» анализируется прежде всего как межгосударственные отношения, хотя из такого процесса не исключаются и негосударственные акторы. Влияние новых идентичностей на глобальные трансформации основано на анализе динамики преобразований, затронувших социальные сети и усиливающих активность не реальной, а виртуальной сети. Эта активность проявилась сначала в «цветных революциях», а затем в ТмИег-революциях, ставших принципиально иной формой разговора власти и гражданского общества.
Ключевые слова: идентичность, образ «Другого», актор международных отношений, социальные сети, информационное общество.
Глобализация стала важнейшим всемирным процессом конца второго и начала третьего тысячелетия. Несмотря на это, она пока не получила однозначной дефиниции. Отсутствие такой дефиниции может быть объяснено разночтением этого процесса, акцентировкой его либо положительных, либо отрицательных сторон. Оценка большинства масштабных социальных перемен зависит от позиции наблюдателя, в которой смешались его политические и идеологические убеждения, экономические взгляды, религиозные верования и культурные предпочтения. Т. е. неизбежно превалирование субъективных оценок, особенно тогда, когда перемены затрагивают столь сложную проблему, как идентичность. Значимость выявления механизма самоидентификации и установления идентичности «Другого» в международных отношениях определяется тем, что с ростом числа их акторов возрастает и количество участников как диалога, так и парадиалога по важнейшим вопросам международной повестки дня. И часто не-
понимание партнера по такому диалогу, взгляд друг на друга через зеркала взаимных искажений оказываются причиной невозможности договориться.
Идентичность (лат. ?бвпИоив — тождественный, одинаковый) — осознание личностью своей принадлежности к той или иной социально-личностной позиции в рамках социальных ролей и эгосостояний. Понятие «идентичность» в русском языке употребляется в том значении перевода-кальки, как «тождественность», «одинаковость». Однако исследователи рассматривают данное понятие как более сложное, определяющее развитие личности, ее центральное качество, отражающее неразрывную связь человека с окружающим социальным миром. Э. Эриксон построил схему развития человека, выделив восемь этапов, охватывающих всю жизнь — от рождения до старости. По его мнению, идентичность обусловливает способность индивида к ассимиляции личностного и социального опыта и поддержанию собственной цельности и субъектности в подвер-
женном изменениям внешнем мире. Такая структура формируется в процессе интеграции и реинтеграции на интрапсихичес-ком уровне результатов разрешения базисных психосоциальных кризисов, каждый из которых соответствует определенной возрастной стадии развития личности.
Эриксон, определяя идентичность, описывает ее в нескольких аспектах, а именно:
• индивидуальность — осознанное ощущение собственной уникальности и собственного отдельного существования-
• тождественность и целостность -ощущение внутренней тождественности, непрерывности между тем, чем человек был в прошлом и чем обещает стать в будущем- ощущение того, что жизнь имеет согласованность и смысл-
• единство и синтез — ощущение внутренней гармонии и единства, синтез образов себя и детских идентификаций в осмысленное целое, которое рождает ощущение гармонии-
• социальная солидарность — ощущение внутренней солидарности с идеалами общества и подгруппы в нем, ощущение того, что собственная идентичность имеет смысл для уважаемых данным человеком людей (референтной группы) и что она соответствует их ожиданиям.
В книге Эриксона «Детство и общество» представлена модель «восьми возрастов человека"1. По мнению Эриксона, все люди в своем развитии проходят через восемь кризисов, или конфликтов. Разрешение этих конфликтов носит кумулятивный характер, и то, каким образом человек приспосабливается к жизни на каждой стадии развития, влияет на то, как он справляется со следующим конфликтом.
Согласно теории Эриксона, специфические, связанные с развитием конфликты становятся критическими только в определенных точках жизненного цикла. На каждой из восьми стадий развития личности одна из задач развития, или один из таких конфликтов, приобретает особое значение по сравнению с другими. Эти стадии развития представлены своими полюсами, которые во многом могут быть перенесены и на характеристику иных сфер
жизнедеятельности, например на состояние международных отношений: доверие или недоверие- автономия или стыд и сомнение- инициатива или чувство вины- трудолюбие или чувство неполноценности- идентичность или смешение ролей- близость или изоляция- генеративность или стагнация- целостность или отчаяние.
Подвижность самих состояний международных отношений, сложность сохранения устойчивой картины мира в калейдоскопе глобальных перемен определяются и тем, что чем больше участников различных форм глобального взаимодействия — государств, международных организаций, союзов, фирм, да и просто людей, тем больше возможностей сравнения, сопоставления, выделения одного человека на фоне другого.
Образ «Другого» на протяжении всей человеческой истории сохранял заметное место в картине мира2. Он мог быть персонифицирован и выделен из всеобщей этической категории, именуемой «зло». И тогда «Другой» воспринимался как «враг». В каждую эпоху этот образ принимал конкретные проявления, но все они восходили к единому моральному источнику. Поэтому сохранялись независимо от времени и места действия его основные характеристики.
Вместе с тем зло никогда не существовало без своей оппозиции — добра, блага. Следовательно, образ «врага» должен иметь (и имеет) противопоставление -образ «Друга». Но тут и возникает загадка нравственной метаморфозы: почему часто враг оказывается вовсе не врагом, а другом, а друг на самом деле — заклятым врагом? В современной лексике выражение «заклятый друг» появилось совсем не случайно. Может быть, суть вовсе не в персоне, а в обстоятельствах, в среде? И правы были древние арии, когда в Риг-веде для «друга» и «врага» имели лишь одно, но общее слово «ари». Смысловая разница определялась зоной его употребления — «дружественной» или же «враждебной» по отношению не только к богам и ариям, но и всему «светлому». Это было началом формирования коллективных идентичностей. По мнению норвежского исследователя, специалиста в области
международных отношений Ивэра Ной-манна, коллективные идентичности создаются процедурой воображения с использованием внутренних и внешних составляющих3. Внешними составляющими в этом случае выступает массив различных напластований «Других». Чтобы избежать международных конфликтов и войн, надо постараться признать «Другого» своим. Однако история убеждает нас в том, что на этом пути приходится проходить множество стадий.
В теории международных отношений этот процесс взаимодействия «Я» со «значимыми Другими», естественно, анализируется прежде всего как межгосударственные отношения, хотя из такого процесса не исключаются и негосударственные акторы. Например, Т. Хопф считает, что отсутствуют как теоретические, так и практические основания утверждать, что «Другой» обязательно является государством. Но у каждого «Я» имеется не просто множество «значимых Других», или референтных групп, а множество самих типов «Других"4.
Представителями теории символического интеракционизма вводятся понятия «генерализированный Другой"5 и «значимый Другой"6. Имеются также «реальные Другие», с которыми происходит повседневное общение. «Воображаемыми Другими» могут быть как политические фигуры из прошлого, так и культурные образы. Ряды «Других» способны пополнить «исторические Другие» и «неопределенные Другие». А. Вендтом была разработана концепция национальной идентичности как продукта интерактивных взаимодействий акторов в рамках международной структуры. Он выделил три «триады»: (1) «культуры анархии» — гоббсианская, локкианская и кантианская- (2) соответствующие им на основе идентичности различные идеальные типы «структуры ролей» — «враг», «соперник», «друг" — (3) типы интернационализации правил по способу легитимации системы — посредством насилия, путем рациональной калькуляции издержек и выгод, в силу комплиментарности7. Выделяя типы «структуры ролей», Вендт утверждает, что национально-государственная идентич-
ность может считаться экзогенной по отношению к международной системе, а структурная позиция такого актора международных отношений определяет то, какие идентичности приписываются, например, одним государством другим государствам. Конечно, предложенная Вендтом классификация — «враг», «соперник», «друг» — условна. Однако его схема позволяет структурировать поведение акторов на международной арене, особенно когда идет речь об угрозах безопасности или о готовности акторов к экономической или политической интеграции.
Этим не исчерпывается важность идентификации «Другого». Выдающийся итальянский писатель У. Эко пытается разобраться в том, какую роль образ других играет в международных отношениях и пишет: «Запад выделил фонды и энергию, дабы изучать привычки Других. Но никто не дал реальной возможности Другим изучать привычки и обычаи Запада, если не считать школ, которые устраивались белыми в колониях, и возможностей для самых богатых Других заканчивать английские или французские университеты. Потом эти богатые Другие ехали к себе домой и организовывали фундаменталистские движения, потому что комплексовали перед соотечественниками, которые не смогли обучиться в тех университетах… История не нова, за освобождение Индии сражались интеллигенты, получившие образование в Англии"8. Представленную экокартину можно объяснить тем, что не произошла идентификация «Других» как своих.
Образы «Других» независимо от реальности или виртуальности, от значимости или неопределенности в первую очередь способствуют тому, чтобы государство, как ведущий международный актор, идентифицировало себя в значимом для него геополитическом пространстве, сформировало комплекс представлений о союзниках и противниках, выработало принципы ведения диалога с «Другими», а при необходимости приготовилось к отражению внешних угроз.
При этом нельзя не осознавать влияния на формирование образа «Другого» переплетения реальной политики и мифотворчества. В каждую эпоху и в каждой
культурной среде этот процесс приобретает специфические черты. А. Ф. Лосев в «Диалектике мифа» писал, что «миф есть бытие личностное или, точнее, образ бытия личностного, личностная форма, лик личности"9. Личность определяется стремлением к самопознанию, что часто оказывается затрудненным из-за устоявшихся или внедряемых архетипов. Лосев приводит примеры образов врага, содержащихся в публикациях 1920-х гг., в которых оживал «призрак, который ходил по Европе», «выли шакалы империализма», «оскаливали зубы гидры буржуазии», «зияли пастью финансовые акулы», сновали такие фигуры, как «бандиты во фраках», «разбойники с моноклем», «венценосные кровопускатели», «людоеды в миртах». На фоне «темных сил» вставала «красная заря мирового пожара» и поднималось «красное знамя» восстаний. При всем богатстве мифов, присущих советской командно-административной системе, приведенные А. Ф. Лосевым примеры в основном касаются внешнеполитического спектра. Они были атрибутикой одного из важнейших мифов о «происках врага» на международной арене. Такой «Другой» отличался исключительной многоликос-тью и поддерживал вражеские силы и внутри молодого Советского государства. Визуализация образа внешнего врага конкретизировалась для различных возрастных и социальных групп. И в то же время образы «Другого», но уже в лице СССР, рисовались на Западе. В этих условиях возможность диалога с любым из таких «Других» была сведена до минимума.
С распадом Советского Союза произошло кардинальное изменение массового сознания большинства населения России, заключающееся в отказе от коммунистической мифологемы и ее образно-символического ряда. Наступило новое время, требующее новых характеристик «Другого». Эти характеристики не замедлили появиться, но на особенности восприятия образа «Другого» отразились негативные последствия глобальных процессов. Усилилось и разночтение в оценках влияния традиционных и новых иден-тичностей на общественную жизнь.
Уверенность в росте влияния новых идентичностей на глобальные трансформации основана наанализединамики преобразований, затронувших социальные сети. Совсем в недавнем прошлом скорость распада преобладающих в обществе аграрных социальных сетей была незначительной, а пики процесса разрушения этих сетей приходились на периоды крупных общественно-политических кризисов. И то, что кризисы были, как правило, спутниками масштабных социальных преобразований, не исключало наличия синхронности в развертывании общественно-политических процессов, вызывающих такие кризисы, и в развитии самих социальных сетей. Так, наиболее активный взлет роста городского населения за счет сельского в бывших социалистических странах Центральной и Восточной Европы пришелся не на первые послевоенные годы, а на период рубежа 1940−50-х гг. Именно тогда в большинстве из этих стран был провозглашен курс на ускоренное строительство социализма по советской модели. Резкое изменение социального ландшафта привело к губительным последствиям в управлении и экономике, изменило культуру диалога.
Вместе с тем и сейчас аграрные социальные сети сохраняли и частично сохраняют силу социальных связей в городских условиях. Это объясняется тем, что людям без специального образования и квалификации в городе легче адаптироваться, опираясь на родственные связи, характерные для аграрных сетей. И такие отношения свойственны не только мигрантам. Многие недавние переселенцы в города продолжают владеть собственностью на селе, периодически возвращаются туда, когда этого требует хозяйственная необходимость. Промежуточное положение между сельским и городским существованием закладывает основы как размытого, нечеткого социального статуса, так и такой же социальной самоидентификации.
Городские социальные сети более стратифицированы по сравнению с сельскими сетями. Однако расширившийся в них низший уровень стратификации, скорее, свидетельствует о деградации город-
ских социальных сетей, нежели о создании принципиально новых. Вряд ли мар-гинальность является фактором, способным сыграть институциональную роль в формировании нового типа социальных сетей. Можно согласиться с положением, высказанным Арлетт Фарж в одном из политических словарей перестроечной эпохи, относительно того, что «уход в марги-нальность предполагает два совершенно различных маршрута: либо разрыв всех традиционных связей и создание своего собственного, совершенно иного мира- либо постепенное вытеснение (или насильственный выброс) за пределы законности"10. Независимо от маршрута маргинал, находящийся на нижней ступеньке городской социальной сети, одновременно оказывается и вне ее, на ее теневой стороне. Среди маргиналов традиционно преобладали не столько не нашедшие себе места в городе бывшие сельские жители, сколько представители этнических и религиозных меньшинств, а также те интеллектуалы и творческие личности, которые отличаются нетривиальным видением мира и таким же поведением. Пребывание на краю социальной сети не дает им возможности реализовать свой творческий потенциал, что ослабляет в целом городскую модель социальной сети. И все же творческие импульсы, идущие от этой части маргинального слоя, порой были способны оказать заметное влияние на социальный и политический ландшафт, что, например, наблюдалось в странах Запада в 1960-е гг.
Продолжателями традиций сельских социальных сетей в городских условиях можно считать жителей трущоб. В первую очередь речь идет о крупных городах беднейших стран мира, где превалируют родственные связи, обеспечивающие жителям трущоб чувство социальной защищенности и служащие основанием для сохранения идентичности. Но и в таких местах происходит достаточно быстрая замена традиционных связей на новые, выводящие человека из общины и позволяющие решить основную проблему — проблему занятости. Именно поэтому многие демографы считают мегаполисы своеобразными черными
дырами, которые всасывают представителей различных этнических групп, в результате разрушающих не только сложившийся этнический баланс в государстве, но и подрывающих генофонд. Несомненно, что среда мегаполиса способствует формированию новых идентичностей.
В отличие от сельской местности социальные сети в городе строятся преимущественно на основе взаимных связей между друзьями, знакомыми, сослуживцами и соседями. В некоторых из этих связей сохраняется дух прежних, сельских сетей, а в некоторых зарождается потенциал новых, например корпоративных, сетей. Безусловно, участие в коллективных работах по благоустройству непосредственной среды обитания, организация местных праздников и другие массовые мероприятия частично воспроизводят тип аграрных сетей. И все же органы местного самоуправления и коммунитарные движения в городах в большей степени способствуют укреплению осознания статуса горожанина потому, что заботятся об обеспечении доступа к благам и ресурсам, в том числе вне территории своей ответственности.
Вероятно, мы вступаем в период рождения еще одного вида социальных сетей, который в определенной степени объединяет сельскую и городскую сети. Американский политолог Ф. Фукуяма, автор теории «слома эпох», характеризующей то время, когда старые общественные ценности нарушены, а новые лишь формируются, считает, что технологии могут помочь замедлить упадок родственных связей и семейной жизни. Он пишет: «Современные сети и технологии коммуникации все больше позволяют людям работать дома. Та идея, что работа и дом должны располагаться в разных местах, целиком является созданием индустриальной эры. До нее подавляющее большинство людей были фермерами или крестьянами, живущими на той земле, на которой работали- хотя существовало разделение труда внутри семьи, домашние дела и производство физически соседствовали друг с другом. Мануфактурное производство часто также имело место внутри домашнего хозяй-
ства, где работники рассматривались как часть большой семьи… Сегодня бесчисленное множество мужчин и женщин в результате сокращений на тейлоровских фабриках работают дома, связанные с внешним миром с помощью телефона, факса, электронной почты и Интернета. Возможно, технология, которая имеет бесконечные возможности для отчуждения нас от естественных желаний и наклонностей, может оказаться в данном случае способной восстановить что-то из полноты и единства жизни, которые индустриализация отняла у нас"11.
Глобализация благодаря своему инновационному потенциалу открывает перспективу утверждения не только таких реальных, как аграрная или городская, социальных сетей, но и виртуальной сети. Виртуальная социальная сеть активно оперирует грандиозными коммуникационными возможностями глобальной информационной сети. Именно в ней функционируют различные квазигосударственные образования, обладающие всеми необходимыми, но виртуальными ветвями власти, финансами, политическими партиями, средствами массовой информации и пр. В этой сети можно, не выходя из дома, совершать покупки, осуществлять знакомства, работать. В результате такой деятельности эта сеть начинает обретать черты реальности. Информация, становясь транслятором определенной культуры, способна изменять баланс социальных сил в обществе в пользу тех или иных реформ, в том числе институциональных. Примеры такого влияния обнаружились сначала в «цветных революциях», а затем в 7МГег-революциях, ставших принципиальной иной формой разговора власти и гражданского общества. Однако пространственно информационная сеть может быть несравненно шире территории, где реализуются инициированные ею реформы. Таким образом, о каком бы типе социальных сетей ни говорилось, ясно, что все они имеют дело с определенной общностью людей: территориальной, национальной, конфессиональной, классовой, профессиональной, возрастной и др. А такие общности всегда опираются на объективную основу, независи-
мо от того, какая она: биологическая, социальная, культурная. Неоднородность этих общностей затрудняет возможность появления универсальной модели их идентификации, как и самоидентификации человека внутри этой общности. Многие из них для одних людей оказываются временными, а многие — постоянными, что лишь добавляет мозаичности отдельным типам идентичности.
В условиях глобализации набирают силу факторы, влияющие на увеличение количества таких общностей, это рост экономической, политической и, разумеется, личной свободы. К таким же факторам относятся миграция, информационная революция, инновационные процессы и др. Все эти факторы требуют от человека мобильности в оценке собственной идентичности. Здесь, естественно, имеется путь отказа от прежней идентичности и замены ее на новую идентичность. Такая трансформация идентичностей наблюдается у некоторых мигрантов: был алжирцем — стал французом, был москвичом — стал лондонцем и т. д. Обратное стремление сохранить прежнюю идентичность в новой среде создает дополнительные адаптационные сложности, вызывает то, что в Западной Европе обозначили как кризис мультикультурализма.
Еще вариант отношения к идентичности связан с формированием множественной идентичности. Она представляет собой комплекс прежних и нынешних иден-тичностей, что, с одной стороны, позволяет мобилизовать личный опыт прежней жизни для нужд настоящей, а с другой стороны, использовать коллективный опыт новой общности для собственной адаптации к ней. Естественно, множественные идентичности дают возможность человеку наиболее полно проявить его индивидуальность. Множественная идентичность может быть у всех участников международных отношений: страна способна презентовать себя как региональное государство и также показывать приверженность глобальным интересам- ТНК преследует цели транснационализации, но учитывает «домашние» интересы, пространства, где она зарегистрирована.
Таким образом, от преобладания тех или иных составляющих данной идентичности в существенной степени зависит успех диалога с этим актором.
Было бы логичным, если бы глобализация способствовала преимущественному формированию множественной идентичности. На самом деле в сфере образования новых идентичностей обнаружился процесс, который имеет противоположный вектор, ибо вновь создаваемые идентичности служат инструментом не только обеспечения взаимозависимости развития, но и своеобразной самоизоляции вновь создаваемой общности. В первую очередь это относится к корпоративным, конфессиональным и ролевым идентич-ностям. Заметим, они распространены как раз в тех государствах, которые можно отнести к лидерам глобализации. В тех же странах, где глобализация тиражирует угрозы и риски, отчетливо проявляется тенденция к утверждению исторического типа идентичности, которому в религиозном контексте наиболее последовательно отвечает фундаментализм.
Многовекторность проявления иден-тичностей говорит о диалектическом единстве прогресса и регресса, проявляемом как на личностном, так и на глобальном уровнях. Это единство обнаруживается и в новых идентичностях, возникающих в условиях глобализации. Разница между ними проявляется не только в сущностном плане, но и в процессе формирования. Он может быть стихийным, тогда новая идентичность вырастает как ответ на новые потребности в самовыражении, ориентируясь на какие-то когда-либо бытовавшие ценности и средства их выражения, по какой-то причине оказавшиеся если не забытыми, то отошедшими на периферию общественной жизни и массового сознания. В то же время идентичности могут развиваться в результате некой организационной работы, которую проводят структуры, видящие в них свою опору в настоящем, а еще более в будущем.
Именно такой вариант соответствует корпоративной идентичности. Не случайно Всемирный экономический форум (Да-восский) вместе с рядом других органи-
заций выступил в июле 2001 г с Глобальной гражданской корпоративной инициативой. Предлагая ее, ВЭФ исходил из того, что в отличие от некорпоративного мира в корпоративном секторе отсутствует организационная структура. Это затрудняет взаимодействие корпоративных структур между собой как на национальном, так и на наднациональном уровнях. Еще сложнее устанавливаются отношения между корпоративным и некорпоративным секторами. Но кроме организационных моментов важен момент этический, ибо корпоративные структуры гораздо более акцентированы на постановку и решение этических проблем, чем традиционные общественно-политические структуры. М. Филипс, председатель и главный управляющий FrankRusselCompany (США), являющейся одной из крупнейших в мире корпораций в области инвестиционного менеджмента и консалтинга, предложил создать глобальную инфраструктуру, координирующую распределение средств корпоративного сектора в целях решения широкого круга проблем этического плана. Филипс называл эту структуру Фондом глобальной ответственности12. Такой Фонд должен заниматься установлением, сбором и распределением корпоративных ресурсов по регионам, которые испытывают в этом необходимость. В его компетенцию должны войти выявление слабых мест в корпоративных связях и контроль направления средств на благотворительные нужды, обеспечение общественного признания компаниям, спонсирующим Фонд. Фонд способен быть инструментом, который сможет обеспечивать дополнительный, в данном случае корпоративный, контроль не только благотворительной, но и непосредственной деятельности корпоративных структур. Шок, который был вызван банкротством корпорации Enron в 2001 г., заставил предпринимать меры такого контроля. Известно, что о факте нарушения отчетности сообщили не аудиторы, а сотрудницы корпорации. И это, хотя и явилось нормальным шагом с точки зрения закона, было нарушением корпоративной традиции. Но также можно заключить, что в рамках Enron отсутство-
вала корпоративная идентичность. А такая идентичность способна влиять на позицию ТНК в международном диалоге.
Менее заметен организационный фактор в формировании новых конфессиональных идентичностей. Один из ведущих специалистов по социологии религии, профессор Вашингтонского университета Р. Старк в анализе религии использует экономическую модель рационального выбора13. Старк считает, что люди выбирают религию как зубную пасту, на основании соотношения цена-качество, а религиозные идеи конкурируют на идеологическом рынке как товары, которые потребители выбирают по вкусу. Поэтому для того, чтобы быть более конкурентоспособными, чем другие, религии должны прилагать максимум усилий. Следовательно, имеются факторы успеха, равно подходящие и для преуспевающей религии, и для успешного бизнеса.
В последние годы миру было представлено несколько весьма удачных конфессиональных проектов. То, что на переходные хронологические периоды приходится бум религиозной активности, было замечено еще в прошлом миллениу-ме. Активизацию религиозной жизни на рубеже второго и третьего тысячелетий задолго до этой временной грани прогнозировали многие исследователи. Но большинство из них ошибалось, считая, что в новых движениях будет больше рациональности, научности. А на самом деле иррационализм в них соединился не с наукой, а с экономикой. И многие новые конфессии стали процветающими бизнес-проектами. В прошлом к таким проектам можно было отнести, например, мормонов, а в современности — сайентологов. Сайентологи, впрочем, не отказывались и от претензий на научность своего проекта. Научный прорыв в сфере клонирования человека обещала компания «Клоейд», основанная сектой раэлитов. Одновременно распространились религиозно-мистические группы, обычно именуемые «религиями Новой эры» (Ыешаде). Движение начало оформляться еще в 1970−80-е гг., как и секта раэлитов, а сейчас представляет собой конгломерат различных верований,
оккультизма, теософии, астрологии и т. д. В объединениях ньюэйджеров отсутствуют четко сформулированные вероучитель-ные доктрины и жесткие организационные структуры. Это затрудняет применение к ним терминов «культ» или «секта». И все же имеются некоторые позиции, связывающие разрозненные и аморфные группы ньюэйджеров, например обращение к космосу, который рассматривается как органическое целое, живое существо, наделенное чувствами, привязанностями и т. д., что дает основание для их идентификации. На формирование неорелигиозных идентичностей глобализация оказывает непосредственное влияние, однако носители таких идентичностей, предпочитая «мыслить глобально», все же практикуют локально. Поэтому, несмотря на глобальность неорелигиозного проекта, эти идентичности так же парцеллярны, как и корпоративные.
К 1980-м гг. надо отнести истоки рождения еще одной идентичности — ролевой. Правда, задолго до этого, в 1920-е гг., американский психиатр Дж. -Л. Морено разработал метод лечения нервных болезней, который он назвал «психодрамой». Терапевтический эффект достигается в результате того, что больные актерствуют, разыгрывают специально придуманные сценки, «влезая в чужую шкуру», выявляют свои подсознательные, болезненные импульсы и постепенно избавляются от них. Игры «в роли» распространили практику психодрамы на здоровых и вполне успешных в реальной жизни людей. Сначала в США, а затем и в Европе появились клубы, предоставляющие возможность своим членам вкусить романтики, окунувшись в сказочные времена с рыцарями, драконами, волшебниками, гномами и эльфами, а также другими историческими и вымышленными существами. Затем к персонажам земного прошлого присоединились герои космических эпопей, детективных романов и даже мультипликационных сериалов. Дж. -Л. Морено предупреждал, что у особо восприимчивых пациентов в процессе психодрамы могут начаться психозы и эту процедуру надо проводить под строгим медицинским
контролем. То же следует помнить при организации ролевых игр. Известно, что для многих участников таких игр они становятся второй жизнью, способом уйти от скучной и бесперспективной действительности. Постепенно происходит замена своей реальной идентичности на ролевую.
Обращает на себя внимание тот факт, что игры в роли зародились в тех странах, которые можно считать локомотивами глобализации. Видимо, высокий уровень комфорта, личной и общественной безопасности стал тем фактором, который сделал востребованным стремление к риску, опасности, непредсказуемости результата, то есть всего того, что смогли дать их участникам ролевые игры. Глобализация лишь усилила тягу в прошлое, в замкнутый мир, живущий по своим, а не по глобальным правилам. Поэтому некоторые «игровики» свыклись с ролевой идентичностью и предпочли не расставаться с ней в обыденной ситуации.
С началом третьего тысячелетия стало очевидным, что мировое сообщество вступило в сетевую эпоху, возникшую в результате слияния векторов технологического, информационного и политико-правового развития. И хотя эти векторы в основном совпадали с процессом глобализации, не только она определила главное содержание, а следовательно, и главные риски наступившей эпохи. Сетевое общество своим появлением во многом обязано тенденциям, частично противоположным глобализации, — регионализации, локализации, фрагментации. Такой генезис придает сетевому обществу противоречивые характеристики. Сетевое общество может быть отнесено к посттрадиционным. Оно, по сути, открывает этот ряд. И от того, как оно будет развиваться, во многом будет зависеть, сформируют ли посттрадиционные общества новую традицию или произойдет возврат к обществу традиционного типа.
Характерной чертой посттрадиционных обществ является то, что все они -информационные общества. Уместно напомнить мнение одного из известных британских социологов Энтони Гидденса, что «современные общества с момента их возникновения были «информационными
обществами». В своей основе все государства — «информационные общества», поскольку государственная власть подразумевает рефлексивный сбор, хранение и управление информацией, которая необходима для администрирования. Но особенностью национального государства является высокая степень интеграции его административных функций, а это, в свою очередь требует более высокого уровня информационного обеспечения"14.
Понятие «информация» активно входит в современный международный контекст. Информация характеризуется относительной независимостью от материального носителя, возможностью модификации и способностью накапливаться. Эти свойства позволяют рассматривать информацию как эффективный инструмент познания, характеризующий его идеальную, а не реальную сторону. Именно на этой идеальной стороне образуются новые виртуальные идентичности, которые также можно считать естественным результатом вхождения человечества в глобальное информационное общество.
Несомненно, это общество нового типа, формирующееся в результате новой глобальной социальной революции, основой которой является взрывное развитие и конвергенция информационных и коммуникационных технологий. Одновременно это -общество знаний, в котором главным условием благополучия каждого человека и каждого государства становится знание, полученное благодаря беспрепятственному доступу к информации и умению с нею работать- общество, которое, с одной стороны, способствует взаимопроникновению культур, а с другой стороны, открывает каждому сообществу и каждому человеку новые возможности для самоидентификации. Следует учитывать, что информационная свобода конвертируется во множество других свобод и прежде всего свободу выбора. С помощью информационной свободы снижается уровень боязни будущего. Не лукавя, следует сказать, что причиной подобной боязни может быть политика того или иного государства, как внутренняя, так и внешняя. Отсюда неудивительной представляется популярность обращения людей
разных стран к такой новой информационной реальности, как «виртуальное государство» (сокр. ВГ- от англ. мПиа/вШе). Их могут называть по-разному: микрогосударства, кибергосударства, квазигосударства-фэнтези, но общим признаком всех таких электронных образований является их существование в подавляющем большинстве случаев преимущественно в воображении своих создателей или же в мэЬ-простран-стве. В рамках реального государства зарегистрирован только их сервер, а может существовать только небольшой участок территории, которая на самом деле является частью реального суверенного государства. Виртуальные государства во многом копируют настоящие государства и, как самые сильные из них, даже не против того, чтобы распространить свое влияние на реальный мир. Правда, форма «экспансии» носит сугубо гуманитарный характер. Это может быть выпуск монет, флагов, почтовых марок, паспортов, медалей, другой атрибутики, с помощью которой подчеркивается суверенитет и легитимность виртуального государства. Поэтому виртуальные государства выступают как своеобразные культурные проекты. Ярче всего в таком виде они проявляются в игровых или учебных проектах. Можно привести пример ролевой игры «Организация виртуальных наций». Вариантом виртуальной идентичности может быть не государственная, а национальная. Так, в 1997 г. «жители» Независимого Княжества Корвиния объявили себя нацией. При этом у Корвинии обнаружился стандартный перечень признаков идентификации: гимн, флаг, пять официальных языков, национальная валюта — кор.
Пока реальность пересиливает виртуальность, поэтому виртуальная идентичность остается единичным, а не массовым явлением. И все же о том, что виртуальное государство воспринимается гражданами государства реального через призму характеристик его жителей, составляющих в целом национальную идентичность, можно судить на основании результатов эксперимента, который был проведен группой исследователей из Будапештского института изучения общественного мнения 7агк'-1. Венгерские социологи вы-
думали виртуальное государство Пирешу и попросили респондентов высказаться о своем отношении к иммигрантам из Пи-реши, о том, следует ли гражданам этой страны и далее предоставлять политическое убежище в Венгрии и не должны ли власти Венгрии что-то делать с наплывом «пирешцев» в Венгрию. Результаты опроса оказались ошеломляющими: венгры назвали «пирешцев» «дармоедами и паразитами», а поэтому потребовали их выдворения за пределы своей страны. Все это говорит не только об уровне ксенофобии в Венгрии, но и о плохом ориентировании в идентичностных характеристиках разных народов15.
В наиболее смелых прогнозах говорится о том, что все стадии информационного общества будут освоены в первом столетии начавшегося тысячелетия. Менее оптимистическая картина представляется на основе изучения документов об уровне достигнутого информационного развития. Однако по какому бы сценарию ни пошло развитие информационного общества, оно рано или поздно станет реальностью, а значит, будут появляться и новые формы виртуальной идентичности. Разумеется, можно утверждать, что новые идентичности мирно уживаются с традиционными идентичностями. Более того, они создают условия для развития творческих способностей включенных в эти общности людей.
Одновременно новые идентичности нарушают нестабильное равновесие двух ведущих тенденций мирового развития — глобализации и фрагментации. Только в данном случае речь идет не о регионализации или даже локализации, а о том варианте фрагментации, который может быть назван социальной парцелляцией. Парцелляцию можно приветствовать, если она направлена на укрепление социальных сетей. Но парцелляции следует и опасаться, если рассматривать перспективу создания мирового гражданского общества и обеспечения международной безопасности перед лицом угроз и вызовов глобализации. Приведенные примеры вовсе не ограничивают перечень новых идентичностей. Но не у всех из них так четко просматривается груп-пообразующая роль в условиях глобализа-
ции. Вместе с тем в условиях глобальных перемен не исчезают признаки, выделяющие и традиционные национальные идентичности и культуры, определяющие основы формирования и восприятия образа «Другого». И они также требуют к себе внимания, иначе они могут законсервироваться, потерять способность к развитию и к тому, чтобы эту культуру могли воспринимать представители других культур и вести с ней полноценный диалог
1 См.: Эриксон Э. Г. Детство и общество / Пер. [с англ.] и науч. ред. А. А. Алексеев. СПб.: Летний сад, 2000.
2 См.: Лучицкая С. И. Образ Другого: мусульмане в хрониках крестовых походов. СПб.: Але-тейя, 2001- Мы и Они. Конформизм и образ «Другого» / Л. С. Васильев. М.: КДУ, 2007- Одиссей. Человек в истории. Образ «Другого» в культуре. М.: Наука, 1994.
3 См.: Нойманн И. Использование «Другого»: образы Востока в формировании европейских идентичностей. М.: Новое издательство, 2004.
4 Hopf T. Constructivism All the Way Down. Identifying Soviet and Russian Foreign Policy 1955/ 99 // International Politics. 2000. Vol. 3 (3). P. 376.
5 См.: Turner J.A. Theory of Social Intera-ction. Stanford: Stanford University Press, 1988. P. 32−33.
6 См.: Charon J.M. Symbolic Intera-ctionism. 3rd edition. Upper Saddle River, NJ: Prentice Hall, 1998. P. 73−78.
7 См.: Wendt A. Anarchy is What States Make of It: The Social Construction of Power Politics // International Organization, 1992. Vol. 46(2) — Wendt A. Social Theory of International Politics. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.
8 Эко У. Полный назад! «Горячие войны» и популизм в СМИ. М.: Эксмо, 2007. С. 390.
9 Лосев А. Ф. Диалектика мифа / Из ранних произведений. М.: Правда, 1990. С. 459.
10 Фарж А. Маргиналы / 50/50. Опыт словаря нового мышления / Под ред. Ю. Афанасьева и М. Ферро. М.: Прогресс, 1989. С. 144.
11 Фукуяма Ф. Великий разрыв. М.: АСТ, 2004. С. 376 -377.
12 См. подробнее: Филипс М. Мировой капитализм: требуется ремонт // Россия в глобальной политике. 2002. Т.1. № 3. С. 176−190.
13 См.: Stark R. The Victory of Reason: How Christianity Led to Freedom, Capitalism, and Western Success. New York: Random House, 2005.
14 Giddens A. The Nation State and Violence: Volume Two of a Contemporary Critique of Historical Materialism. Cambridge: Polity, 1985. P. 178.
15 Венграм придумали образ врага // Коммерсантъ-власть. 2007. № 11. С. 42.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой