Поэтика ключевых сцен в романе А. Проханова «Господин Гексоген»

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Литературоведение


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

УДК 82-А. Проханов
Т. Е. Сорокина
Поэтика ключевых сцен в романе А. Проханова «Г осподин Г ексоген»
В статье исследуется художественная историософия в прозе А. Проханова. Особое внимание уделяется поэтике ключевых сцен. Ключевая историософская идея Александра Проханова — восприятие последних десятилетий нашей истории как катастрофического конфликта, который отличается лишь новыми формами, но по сути своей присутствовал на всем протяжении русского национального пути.
The article is devoted to the artistic historiosophical discourse in Prohanov’s prose. Focus on key scenes. The main idea of Alexander Prohanov — perception of decades of our history as a disastrous conflict that differs only new forms, but in essence was present throughout the Russian national path.
Ключевые слова: поэтика, ключевые сцены, историософская идея, амбивалентность, архетип.
Key words: poetics, key scenes, historiosophical idea, ambivalence, archetype.
Проханов — самый идеологический писатель в современной русской литературе. Он никогда не согласится с тем, что литература должна удаляться от жизни, выстраивая свой собственный, возвышено изолированный мир. Политика — не отдельная событийная область, удаленная от интересов писателя, а главный поставщик сюжетов, концепций и образов. Можно сказать, что Проханов, категорически не принимающий все, что случилось с Россией за последние двадцать лет, просто уничтожает политику как форму сознания и самой жизни. Но все-таки есть смысл придти к другому мнению: Проханов, превращая политические события в миф, в метафизический сюжет, оправдывает ее как явление эпической борьбы, не сводимой к суетливой смене лиц в верхних эшелонах власти.
Ключевой историософской идеей Александра Проханова является восприятие последних десятилетий нашей истории как катастрофического конфликта, который, впрочем, отличается лишь новыми формами, но по сути своей присутствует на всем протяжении русского национального пути. Этому посвящена 5 глава романа. В пятой главе главный герой Бело-сельцев впервые встречается с Избранником — с героем, который ни разу не называется по имени и фамилии, но без труда сопоставляется и совмещается с реальным политическим лицом, с человеком, который взошел на самую вершину российской политики. «Маленький человек, похожий на шахматного офицера, вырезанного из слоновой кости», мог бы быть назван будущим президентом Путиным, несмотря на отсутствие четкого имени в «Господине Гексогене». Но с подобными отождествлениями надо быть ос-
торожнее — не из соображений политкорректности, а по другим — художественным — причинам. Мы имеем дело не с историческим романом, а с гротескной фантазией на темы современной российской политики. Мифологизация в романах Проханова значительнее развернутых психологических характеристик, соответствующих образам, хорошо известным читателям по телевизионным выпускам новостей и газетным статьям.
Первый, достаточно объемный абзац посвящен представлению Избранника, в котором Белосельцев видит силу, способную избавить Россию от уже состоявшегося порабощения. Сакральная многозначительность отличает повествователя, сообщающего об Избраннике. Проявляется стиль, своей многозначительностью и ритмикой приближающийся к стилю библейскому: «Он сидел за столом на пиру нечестивых, и мерзость застолья, скверна произносимых речей не касались его» [2, с. 87]. Далее появляется образ, классический для мифологического и религиозного дискурсов: «Он был тих и невнятен, как дремлющее зерно. Таил в себе будущий урожай, несуществующее грозное время, к которому готовили его хлеборобы» [2, с. 87]. Зерно — потенциальная жизнь, временно скрытая и развивающаяся по своим внутренним законам. Главный закон этого развития — неизбежное возрождение, воскресение, когда «умерев», сгнив в земле, зерно дает новые плоды, «воскресает». Следует напомнить, что классическим олицетворением зерна является евангельский Христос, которому необходимо пройти через смертные страдания, чтобы возродиться, воскреснуть самому и спасти человечество.
В Евангелиях «зерно» (Христос) оказывается во враждебном окружении, представленном, прежде всего, фарисеями/книжниками, стремящимися уничтожить Мессию, чуждого их представлениям о жизни и спасении. В пятой главе «Г осподина Г ексогена» главным фарисеем/книжником оказывается олигарх Зарецкий. Поэтика его образа отмечена совершенно очевидным мотивом расчеловечивания, деперсонификации. Александр Проханов (и это отличает все его романы, написанные в новом веке) помещает «образы врагов» в контексты, в которых обязательно появляются символы, призванные подчеркнуть исчезновение в герое человеческого статуса. Повествователь сообщает о «множестве клыков и когтей, раздвоенных жал и пупырчатых щупальцев», которые обязательно растерзали бы Избранника в том случае, если бы он был узнан. Зарецкий сопоставляется с «хамелеоном», меняющим окраску в соответствии с переживаниями и эмоциями. У Белосельцева появляется мысль, что перед ним располагается не человек, а «таинственный гриб, или водоросль, или лишайник, меняющий свой цвет под воздействием растворов и соков» [2, с. 89]. Зарецкий растекается, «как огромная плавающая медуза», он — «огромный тетерев», на которого Белосельцев наводит воображаемую двустволку. Конфликт становится очевидным: есть молчаливый, ни слова не произносящий Избранник — «зерно», из которого должна произрасти русская победа. Есть
нечеловеческие силы, представленные Зарецким, которые готовы искоренить любое «зерно», но пока не могут его обнаружить. Закономерно, что главный герой (Белосельцев), всей душой ненавидя Зарецкого, сдерживает свои эмоции и реагирует на происходящее согласно законам сакрального сюжета: «Опустив глаза, он молился о сохранении и сбережении Избранника» [2, с. 88].
Анализируемая сцена разрастается за счет речи Зарецкого, которая оказывается своеобразной кульминацией откровенности. В романах Проханова «враги» всегда все договаривают до конца, напрямую обращаясь к слушателям (следовательно, и к читателям), подробно сообщая о злодейских планах, суть которых в порабощении и уничтожении России. Пятая глава «Господина Гексогена» — не исключение. Обращаясь к Дочери Истукана, олигарх, напоминающий повествователю «таинственный гриб» и «медузу», а также «хамелеона», начинает публично, без всякой цензуры глумиться над порабощенной страной. Это гротескная речь, призванная показать важный для Проханова образ абсолютного зла, с которым невозможны никакие компромиссы, так как нельзя договориться с вирусом, с «водорослями» или «лишайниками», действующими согласно своим генетическим кодам, не имеющим связей с милосердием или справедливостью.
«Русский народ мертв, он больше не народ, а быстро убывающая сумма особей, за популяцией которых мы пристально наблюдаем, регулируя ее численность исходя из потребностей рабочей силы и затрат на ее содержание», — глумится Зарецкий, отличающийся, по воле автора, предельной откровенностью и желанием высказаться до конца [2, с. 89]. Страшные речи сопровождаются телесными изменениями: лицо однозначно негативного героя начинает «мертветь», «голубеть», «по невидимым сосудам побежали фиолетовые соки, проступили на щеках склеротической сеткой, полированные, ухоженные ногти на руке, прижимавшие к столу ладонь именинницы, посинели, как у утопленника» [2, с. 89].
Речи всех героев Проханова — и негативных, и позитивных — всегда максимально экспрессивны. В данной сцене идея тщательно спланированного порабощения России создается с помощью синонимичных глаголов, которыми Зарецкий виртуозно играет: есть «мы» (собирательный образ поработителей), есть «русский народ» — основной объект коварного и почти смертельного удара. Есть глаголы, обозначающие смысл происходящего: «отняли», «отобрали», «покончили», «уничтожили», «остановили», «сбросили в овраг», «завалили отбросами», «залили бетоном». Речь идет о «русском народе», «русских инженерах», о «русской военной мощи», «русских ученых», «русской культуре».
Белосельцеву кажется, что «дурной Мейерхольд продолжает абсурдистский спектакль» [2, с. 91]. Зарецкий несколько раз называется «актером», но это некий «актер-колдун», существующий не столько в политическом, сколько в метафизическом пространстве, где любое теат-
ральное действие превращается в ритуал. В сознании Белосельцева, страдающего от присутствия очень опасного «колдуна», появляется настоящее видение: «…на арене нарядного цирка, куда выходили обезглавленные политики, держа в своих руках окровавленные, с выпученными глазами головы, выкатывались толпы погорельцев и беженцев, неся в руках синюшных детей, выбредали разгромленные корпуса и дивизии, выволакивая из-под огня подорванные бэтээры» [2, с. 93].
Психопатология власти, которая интересует Проханова, превращающего политику в мифологический процесс, актуализирует образы упырей, вампиров, всевозможной нечисти, по мнению повествователя, захватившей страну. Один из ключевых моментов в речи Зарецкого — сообщение об операции на сердце Президента: сердце «вологодского солдатика» было пересажено Истукану, который уже готовился уйти, оказавшись в клинической смерти. Также надо отметить, что речь коварного Зарецкого, пока еще не угадывающего опасности, исходящей от молчаливого Избранника, обращена (типичный для Проханова мотив обольщения и искушения) к Дочери Президента, которой обещан монархический статус. «Царицу Татьяну», по словам Зарецкого, ожидает коронация «при великом стечении народа». Завершая анализ сцены, скажем о сложном, амбивалентном характере образов, которые представляются автору позитивными, имеющими отношение к избавлению России от рабства. Так, Избранник — не только «зерно», которому надлежит воскреснуть, но и «смерть», которая «тихо подсела» за стол, не узнанная Зарецким и его соратниками.
А. Вяльцев, рассматривая прохановский подход к изображению власти, отмечает (как положительный момент) «неполиткорректность» писателя: «Своеобразным достоинством текста является его абсолютная неполиткорректность. Проханов не боится, что подставляет себя под упреки в разжигании национальной розни. Он откровенно высказывает мнение улицы, какое бы грубое они ни было. Роман дышит прямо толстовской гипнотически-навязчивой правдолюбивой ненавистью. Пусть сами объекты ненависти часто или ошибочны, или того не стоят. Ненависть делает Проханова поэтом: своим врагам по демократическому лагерю он навыдумывал изощреннейшие казни, уничтожил их под видом монстров в компьютерной игре, которой и является „Господин Гексоген“ [1].
В седьмой главе „Господина Гексогена“ происходит встреча Бело-сельцева с Гречишниковым — одним из стратегов новой русской революции, тем, кто создает цепь событий, способствующих приходу Избранника к власти. Встреча — возле Дома правительства (Белого дома), который в романах Проханова появляется очень часто. Появляется как сакральное пространство, освященное кровью новомучеников, погибших за Россию в октябре 1993 года. Беседа Белосельцева и Гречишникова полностью соответствует характеру сакрального пространства. Если в предшествующей сцене, подвергнутой нами анализу, ключевая риторическая позиция была у
„врага“, саморазоблачающегося в процессе говорения, то здесь „враги“ отсутствуют. Звучит „русское слово“, призванное создать своеобразный „полюс оптимизма“ в „Господине Гексогене“, убедить в том, что борьба, которую ведут герои, абсолютно оправдана, полностью закономерна.
Прежде чем предоставить слово Белосельцеву (протагонисту данной сцены), Проханов вводит героев в обязательный метафизический контекст. „Мы выбраны Творцом для строительства“, — произносит Гречишников [2, с. 129]. Повествователь, сообщая об ощущениях Белосельцева, говорит о загадочности и таинственности бытия в восприятии главного героя, о том, что его „верующая душа“ соединялась с „бесконечно удаленным центром Вселенной“, о том, что „тайна мира“ „требовала величайших напряжений ума и души“. Таким образом, все слова, которые произносит Белосельцев, не столько рассуждение и анализ, сколько прозрение и пророчество, приобщение к мистической правде, удаляющейся от рационального знания. Статус речи главного героя подтверждается реакцией на нее. Г речишни-ков, слушая соратника, смотрел на него „с обожанием“. Он же цитирует умершего генерала Авдеева (Суахили), сказавшего перед смертью: „Найди Белосельцева… Он имеет мистический опыт. Он напишет философию нашего общего дела … Создаст религию нашей борьбы. Теперь я вижу, такая религия есть.“ [2, с. 134]. Многоточия, создающие эффект запинающейся предсмертной речи, только усиливают ее значительность. Лексика, избранная автором, недвусмысленно свидетельствует о том, что историософия Проханова — в безусловном религиозном контексте. Эта историософия может быть названа и социально-политическим богословием. По словам Гречишникова, Авдеев-Суахили „пережил откровение“ и „собрал нас, как апостолов“ [2, с. 131]. „Проханов мифологизирует окружающую жизнь, выстраивая интригу на идее глобального заговора. Но корни этого мифа уходят в коллективное бессознательное российского социума, сформированное его советской историей. В каком-то смысле роман можно рассматривать как документ общенационального невроза — следовательно, изучать и, если верить адептам психоанализа, через это освобождаться“, -считает М. Ремизова [3].
О чем говорит, точнее, пророчествует Белосельцев? Русские сотворены, чтобы быть „другими“, они слеплены из „другой глины“. Причем, слова героя о том, что русские сотворены „Богом, Космосом или творящей мирозданье силой“ показывают, что говорить об однозначном православном векторе текста вряд ли возможно. Если весь мир строит Вавилонскую башню „с устрашающим начертанием ада“, то „мы“ строим „храм с начертанием светлого рая“. „Господь так провел наши реки, прочертил дороги, устроил наши холмы и равнины, так направил воздушные ветры и морские течения, такие песни вложил в уста нашим бабкам, такие сказки нашептал нашим внукам, что мы, избранные Богом для другого мира, уже не сможем никогда измениться. Среди зла и кромешной тьмы мечтаем о
рае, о вселенском благе, о любви, которая должна сочетать и людей, и лесных зверей, и цветы, и камни, и души, и звезды небесные“ [2, с. 131−132].
Критики часто иронизируют над главным героем „Господина Гексогена“. Приведем мнение В. Чепелева: „Если же говорить об образе главного героя,. то следует констатировать: героя нет. Все определения, даваемые ему автором как опосредованно через других действующих лиц, так и напрямую, противоречат действиям Белосельцева. Он туго соображает, он пугается крови и боли, хотя вроде бы повидал всякого, он совершенно не может представить последствия собственных действий. Он производит впечатление контуженного, как обухом по голове огретого человека, движущегося по инерции, пляшущего под чужую дудку. Самое смешное, что, вручая Белосельцеву свое собственное хобби — коллекционирование экзотических бабочек, — Проханов как бы лишний раз говорит о степени сродства автора и героя в своем тексте“ [4]. На наш взгляд, в отмеченных В. Чепелевым моментах нет противоречия. Герои Проханова, по замыслу автора, часто ошибаются, иногда впадают в уныние, но все-таки сохраняют волю к изменению мира и веру в то, что роль России в этом процессе неизменна. Слабость и ошибки, а также особый „лиризм“, отличающий прохановских героев, должны лишить героя однозначной монументальности, сделать его персонажем романа, а не агитационной статьи.
В историософской концепции действует хорошо известный закон: там, где свет и святость, так постоянно активизируются силы зла, стремящиеся погасить свет, победить и искоренить рай. Эта концепция находит отражение в речи Белосельцева. Мир со всем своим „непомерным весом“ летит в погибель. Пропасть „грохочущей колеснице мира“ представляется желанной. Россия — и в этом ее основная миссия — не дает миру сделать последний шаг и угаснуть окончательно: „За это мир ненавидит нас. Он хочет в погибель, жаждет ада, торопится сгореть и пропасть. И нас, спасающих его, ненавидит. Мы — помеха аду, и ад желает ее поглотить“ [2, с. 132]. Вновь есть смысл говорить о евангельских ассоциациях, о художественной (впрочем, и об идеологической) картине мира, которая восходит к новозаветным представлениям о бытии. В Евангелиях „миру сему“ (князь его — дьявол) противостоит Христос. Мир ненавидит Христа- Христос пришел для того, чтобы преобразить падший мир. В „Господине Гексогене“ на месте Христа, страдающего от ненависти „мира“, оказывается Россия. Слова, произносимые Белосельцевым, оказываются инверсией евангельских слов: „Мы — свет миру, укоризна миру, спасение миру“ [2, с. 132]. Но ряд имен, выстраиваемый героем, вновь показывает, что Евангелие здесь играет роль определенной мессианской модели, но присутствует в романе отнюдь не в полном объеме своего религиозного содержания. Белосельцев, продолжая свою речь о противостоянии России и мира, возводит свои рассуждения к позиции „Серафима Саровского и Владимира Вернадского, Николая Федорова и Льва Толстого, Владимира Ленина и
прорицателя из Печатников Николая Николаевича“ [2, с. 133]. Синкретический характер соединения разнородных имен и идей здесь очевиден, а для Александра Проханова — концептуален. Часто, по словам героя, Россия бывает в поражении, разгроме и унижении. Но каждый раз народ и страна поднимаются, используя поражения для будущих побед. Конница — в Париже. Танки — в Берлине. Спутники — в космосе. Каждый век отмечен поражением, которое превращается в победу. Здесь, на наш взгляд, тоже по-своему задействована религиозно-мифологическая концепция „смерти и воскресения“, когда для того, чтобы „воскреснуть“, необходимо „умереть“. Образ зерна, символически проясняющий природу Избранника, вновь оказывается востребованным.
Простые предложения („Наш рай осквернен и погублен. В Кремле блудница. На ракетном заводе враг. В школе развратник. В банке вор. Народ расчленен и рассеян“) способствуют созданию динамичного образа беды, очередной русской трагедии. Но в данной сцене есть трагизм, но нет пессимизма, который можно увидеть в предшествующей сцене с участием Зарецкого. Союз Белосельцева и Гречишникова оценивается повествователем как „братство монахов и воинов“. Народ „ждет спасителя“ и „предчувствует его появление“.
Одна из ключевых сцен романа: Белосельцев, предчувствуя новый этап Плана Суахили („истребление олигархов“) и мучаясь неразрешимыми вопросами („Где скрижали, в которых можно прочесть учение о бессмертной России?“ и т. д.), отправляется в Мавзолей, „желая увидеть Ленина“ (глава 23). Как прояснится ниже, Ленин здесь и в других текстах Проханова — не политическая фигура, ответственная за русскую трагедию XX века, а нечто принципиально иное, другой знак, изъятый из политической истории. Проханов далек от пафосного прославления „отца русской революции“, но специальный критицизм по отношению к образу Ленина тоже отсутствует. По крайней мере, современные политики часто подлежат в романах Проханова демонизации, обостренной мифологизации в темных, несомненно, мрачных контекстах. К Ленину это мифологизирующее действие, превращающее известное имя в негативно-гротескный знак, отношения не имеет.
И в этой сцене, избранной нами для детального рассмотрения, в центре оказывается не действие, а речь. В секретной лаборатории, обслуживающей Мавзолей, Белосельцева встречает его знакомый — биохимик, занимающийся бальзамированием. Его прозвище, вполне соответствующее деятельности, — „Доктор мертвых“. Именно он оказывается протагонистом „идеи Мавзолея“, основное слово в главе 23 принадлежит ему. Белосель-цев — в роли активного слушателя, которому надлежит сделать соответствующие выводы, разрешить свои накопившиеся за месяцы борьбы сомнения. Контекст разговора актуализирует гамлетовскую тему: повсюду заспиртованные человеческие органы, черепа, безмолвно говорящие о
бренности земного существования. Но дело в том, что, по мнению Доктора мертвых, само присутствие забальзамированного Ленина представляет собой необходимый и достойный ответ черепам, цинично указывающим на непобедимость и необратимость смерти. В речи биохимика — важная для Проханова идея воскрешения и определенный исход из исторического мира, который связан с идеей воскрешения и бессмертия. Доктор мертвых предельно эмоционально рассуждает о „гене коммунизма“, который оценивается не в социально-политическом контексте, а в контексте борьбы за вечную жизнь. Заметим, что здесь вечная жизнь — не дар Бога, а исключительное завоевание человека, который в своей земной истории должен творчески обрести бессмертие. Бессмертие никогда не придет, если человек будет лишь пассивно ждать его, уповая на дар свыше. „Красный смысл“, о котором говорит товарищ Белосельцева, лишен оппозиционного, привычного для читателя контекста („красные“ — „белые“). „Красный смысл“. состоит в одном-единственном — в преодолении смерти», — утверждает Доктор мертвых. Он вспоминает о египтянах, об их Осирисе, о пантеистах Индии, об Иисусе Христе, о Николае Федорове, о Циолковском. Все они были «красными». Как и Ленин, как Зоя Космодемьянская, как двадцать восемь гвардейцев-панфиловцев, ожидающих воскресения. Смысл русской революции герой Проханова находит в постановке всечеловеческой сверхзадачи, в «великом русском проекте преодоления смерти». Ленин предстает уже не конкретным человеком, а явлением, имеющим отношение к самым сокровенным процессам — не столько земной, сколько метафизической истории: «Ленин не умирал. В роковые минуты он являлся в мир и спасал человечество от гибели. Он подарил людям первую азбуку и численный ряд. Индусы утверждают, что в одном из своих воплощений Ленин был Христом и продлил существование гибнущего человечества еще на две тысячи лет. Сейчас Ленин ожидает момента, чтобы вернуться в свое прежнее тело и явиться миру во Втором Пришествии» [2, с. 453].
Далее Доктор мертвых сообщает, что ему дано общаться с Лениным, слышать от него об «Атлантиде и Александрийской библиотеке». На первый взгляд, герой — в очевидном и бесспорном безумии. Признаки безумия есть, но это скорее «сумасшествие», вызванное характером трагического времени, а не клиническая ситуация, полностью обесценивающая слова биохимика. Вряд ли Проханов полностью согласен с оценкой Ленина-Христа, но ему безусловно импонирует защита «красного смысла». Повествователь подчеркивает, что Доктор мертвых, как и сам Белосельцев, «одинокий жрец, охраняющий обезлюдевшую Вселенную, отбивающий нападение жестоких захватчиков» [2, с. 450]. Присутствие Ленина в Мавзолее притягивает «врагов», и вновь в романе возможный исторический конфликт оказывается формой борьбы, выходящей далеко за пределы политических контекстов. Доктор мертвых, собирающийся овладеть тайной
воскрешения, — защитник «красного смысла» от Центра стратегического управления историей, стремящегося уничтожить и забальзамированного Ленина, и саму Россию. «Те, кто охотятся за мной, хотят похитить тело Ленина, уничтожить „красный ген“, не допустить возрождения СССР, -они посланцы „черной дыры“, выходцы из антимира. Большевики несли в себе мистику „красного смысла“, которая потом иссякла и выветрилась из народа, но сохранилась в каменном чертоге мавзолея, в хрустальном гробу, где спит великий пророк, ожидая звука трубы архангела, возвещающего конец старого мира и воскрешение из мертвых. Агенты антимира, посланцы „черной дыры“, хотят помешать русскому воскрешению», -вещает Доктор мертвых [2, с. 451−452].
Финал сцены отличается амбивалентностью. С одной стороны, звучит пророчество Доктора, отличающееся религиозным оптимизмом: «Воскрешение Ленина случится весной, в России, на православную пасху, или на Первое мая, или в День Победы. Выйдут из кремлевских стен воскрешенные летчики, космонавты, герои. По всей земле из гробов подымятся миллиарды оживших людей. Совершится вселенское чудо воскрешения. В нашу жизнь вернется „красный смысл“, и будет восстановлен Советский Союз!» [2, с. 454]. С другой стороны, Белосельцев, увидев Ленина, начинает думать о смерти, а не о воскресении. Его паломничество к «красным мощам» успокоения не приносит, оно «оканчивается унылой грустью и больным разочарованием» [2, с. 463].
Итак, предпринятый нами детальный анализ ключевых сцен дает представление об авторской историософии и поэтике ее выражения. Общехристианский архетип «жертвы-смерти-воскресения» призван подчеркнуть мистический смысл воссозданных событий: за фабулой, вызывающей у читателя вполне конкретные ассоциации, располагается образ эпической битвы между добром и злом, светом и тьмой. Поэтика гротеска, гиперболизации, деперсонификации призвана подчеркнуть, что русская история -поле несомненной борьбы с демоническими силами, с которыми диалог вряд ли возможен.
Список литературы
1. Вяльцев А. Безусный бронепоезд борьбы // Дружба народов. — 2002. — № 7. -[Электронный ресурс]: http: //magazines. russ. ru/druzhba/2002/7/valcev-pr. html.
2. Проханов А. А. Г осподин Г ексоген. — М., 2007.
3. Ремизова М. Гексоген + пиар = осетрина // Новый мир. — 2002. — № 10. -[Электронный ресурс]: http: //magazines. russ. ru/novyi_mi/2002/10/rimiz-pr. html.
4. Чепелев В. Каждый охотник желает знать, где сидит фазан // Урал. — 2002. -№ 12. — [Электронный ресурс]: http: //magazines. russ. ru/ural/2002/12/che-pr. html.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой