Поэтика имен в драматургии Л. Петрушевской

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Литературоведение


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

Литература
1. Барт Р. Нулевая степень письма // Семиотика: сб. ст. — М.: Прогресс, 1983.
2. Батракова С. П. Театр — мир и мир — театр: творческий метод художника XX века. Драма о драме. -М.: Памятники исторической мысли, 2010.
3. Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. — М.: Художественная литература, 1972.
4. Гинзбург Л. О литературном герое. — Л.: Сов. писатель, 1979.
5. Деррида Ж. Структура, знак и игра в дискурсе гуманитарных наук // Французская семиотика: от структурализма к постструктурализму. — М.: И Г Прогресс. 2000.
6. Елизаров М. Ногти: сб. [Электронный ресурс]. — URL: http: //lib. rus. ec/b/412 964/read#t28
7. Ерофеев В. В. Москва — Петушки и пр. — М.: Прометей- МГПИ им. В. И. Ленина, 1990.
8. Клех И. Инцидент с классиком: рассказы и эссе. — М.: Соло- Новое литературное обозрение, 1998.
9. Куприн А. И. Собр. соч.: в 5 т. — М.: Правда, 1982.
10. Липневич В. Долгое прощание, или «О, Славникова!» // Дружба народов. — 2001. — № 10.
11. Лихачев Д. С. Историческая поэтика русской литературы. Смех как мировоззрение и другие работы. — СПб.: Алетейа, 2001.
12. Пелевин В. Ухряб [Электронный ресурс]. — URL: http: //www. litmir. net/br/?b=68 737.
13. Петрушевская Л. Номер один, или В садах других возможностей. — М.: Эксмо, 2004.
14. Петрушевская Л. С. Собр. соч.: в 5 т. — Харьков: Фолио- М.: ТКО АСТ, 1996.
15. Петрушевская Л. Чемодан чепухи. — М.: Вагриус, 2001.
16. Славникова О. А. Бессмертный. — М.: Вагриус, 2008.
17. Славникова О. А. Стрекоза, увеличенная до размеров собаки. — М.: Вагриус, 2000.
18. Толстая Т. Н. Кысь. — М.: Эксмо, 2003.
19. Уэллек Р., Уоррен О. Теория литературы. — М.: Прогресс, 1978.
20. Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем: в 30 т. — М.: Наука, 1977.
Колмакова Оксана Анатольевна, доцент кафедры русской и зарубежной литературы Бурятского государственного университета, кандидат филологических наук. Te.: +7−9 021 610 202- е-mail: post-oxygen@mail. ru
Kolmakova Oksana Anatolyevna, associate professor of the Russian and foreign literature department, Buryat State University, candidate of philological sciences.
УДК 821. 161.1. 09
© Н.В. Каблукова
Поэтика имен в драматургии Л. Петрушевской
Рассматривается поэтика имен персонажей драматургии Л. Петрушевской как проявление авторской игры в художественном тексте.
Ключевые слова: имя персонажа, культурные и литературные герои, драматургия, авторская игра, аллюзии, культура, Петрушевская.
N.V. Kablukova
The poetics of names in plays by L. Petrushevskaya
The article reviews the poetics of characters'- names in plays by L. Petrushevskaya as a manifestation of the author'-s play in a literature text.
Keywords: character name, cultural and literature heroes, Russian drama, the author'-s play, allusions and culture, Petrushevskaya.
Имена персонажей в творчестве Л. Петрушевской, помимо номинативного значения, обретают обобщенную семантику. В именах героев отражены все срезы человеческого существования, воплощенные на различных уровнях организации художественной реальности: бытовом, социальном, бытийном. Имя ставит проблему сущности человека — кто есть человек в этом мире, какой он, что из себя представляет. Имена героев несут в себе ассоциативные смыслы, авторский дискурс, в котором скрыта авторская игра с читателем. Эта игра становится способом выражения авторского сознания, где Л. Петрушевская соединяет воедино различные уровни действительности, прослеживая в них разрушение человеческих связей и отношений, но одновременно напоминая о сущности человека, о его идентичности.
Бытовой уровень художественной реальности представлен традиционными именами героев, где именование человека заключено в рамки культурной коммуникации, принятой в обществе:
имя, фамилия, отчество. Традиционные имена — это обычные имена: Николай, Андрей, Сергей, Володя, Ольга, Наташа, Нина, Таисия в пьесах «Уроки музыки» (1973), «Сырая нога, или Встреча друзей» (1987) — имена отчества: Васильевна («Уроки музыки»), Федоровна («Три девушки в голубом», 1980) — фамилии: Козлов, Иванов («Уроки музыки»), Зябрев («Вставай, Анчутка!», 1977).
Традиционное именование человека у Л. Петрушевской преобразуется, нарушается его целостность. Имя персонажа по отчеству — Федоровна, Васильевна — знак привязанности к роду (отчеству — отцу), но лишение индивидуальности героя. Вариантом преобразования становится сокращение полного имени: Ау — Аурелия в пьесе «Анданте» (1975) — редукция до слога и буквы: героини М. и А. в пьесе «Стакан воды» (1978), А. и Ма. в пьесе «Певец певица» (2007), Би и Фем в пьесе «Бифем» (2002), О. и М. в пьесе «Еду в сад» (2007) — или же превращение имени в кличку — Бульди (от фамилии Бульдина) в пьесе «Анданте» (1988).
Имя характеризует индивидуальность человека, прозвище, или названные варианты сокращения имени нейтрализуют эту индивидуальность. М. Бахтин в работе «Рабле» разграничивает имя и прозвище: «Имя связано с топографическим верхом (оно записано на небесах, оно связано с лицом человека) — прозвище связано с топографическим низом, с задом, оно пишется на спине человека. Имя освящает, прозвище профанирует- имя официально — прозвище фамильярно. Прозвище в известном смысле типизирует прозываемого, имя никогда не может типизировать- страх, мольба, преклонение, благоговение, пиетет и соответствующие им языковые и стилистические формы тяготеют к имени- имя серьезно, и в отношении к нему всегда существует дистанция- ослабление дистанции есть уже начало перерождения в прозвище- поэтому словесные формы ласки, если в них есть момент интимности, а тем более фамильярности, не совместимы с именем: уменьшительно-ласкательные формы собственных имен есть уже выход имени в сферу языковой жизни, начало перерождения его в прозвище — в кличку» [Бахтин, с. 148]. Вариантом прозвища у Л. Петрушевской становится именование персонажей по внешней характеристике, отличительной детали облика: Лысый, Одноглазый, Усатый, Хитрец («Чемодан чепухи, или быстро хорошо не бывает», 1975), Малютка, Веселка («Золотая богиня», 1986).
Разрушение целостности имени или его изменение (редукция) становится, с одной стороны, реализацией идеи неподлинности индивидуального существования в мире, с другой — непрочности прикрепленности к бытовому существованию человека, а потому изменение имени становится знаком перехода на другой уровень осмысления действительности. Как далее пишет М. Бахтин: «Момент отрицания, уничтожения, умерщвления в прозвище: оно метит в ахиллесову пяту прозываемого. Оно не благословляет на жизнь и не приобщает к вечной памяти, но посылает в телесную могилу для переплавки и нового рождения, это как бы особый штемпель изношенности и брака» [Бахтин, с. 148].
Бытовое имя персонажей разомкнуто в природную, социальную и культурную сферу. Природный слой человеческого существования представлен именами героев по семейным связям и природным функциям, естественной природной вписанностью в бытие: Мать, Сын («Свидание», 1988) — Дед, Баба («Вставай, Анчутка!», 1977) — Старуха («Я болею за Швецию», 1989) — Женщина, Мать, Девушка, Юноша, Молодой человек («Аве, Мария, Мамочка», 1996).
Природный статус человека первичен, но именование человека по природной функции -это очередной этап к безликости индивидуального существования и превращение человека в культурный знак в аспекте его природного предназначения.
Имена персонажей Л. Петрушевской отражают и социальный статус, поскольку человек не только природное существо. В драматургии Л. Петрушевской прослеживается целый ряд имен по социальной роли (профессии) персонажа в обществе: Врач, Майор, Шофер, Студент («Казнь», 1988) — Бригадир, Электромонтер, Капитан, Смотритель маяка («Два окошка», 1975) — Портной, Кассир, Фотограф, Волшебница («Чемодан чепухи, или быстро хорошо не бывает», 1978- Маляр, Клоуны (Бим, Бом) («Золотая богиня», 1987), Певец («Певец певица», 2007).
Персонажи Л. Петрушевской, помимо природной и социальной сфер, находятся в контексте истории, где редкие имена героев — дань времени: Леокадия («Три девушки в голубом», 1980), Аурелия, Май («Анданте», 1975), Эра («Московский хор», 1984). Помимо редких имен связь с прошлым может быть выражена в имени со звучанием, фонетически не соответствующим современности — Димитрий («Сырая нога, или Встреча друзей», 1978).
В драматургии Л. Петрушевской в широком диапазоне представлены имена культурных и литературных героев. Н. Фатеева в книге «Интертекст в мире текстов. Контрапункт интертексту-
альности» определяет вид аллюзий, которые «представляют собой имена собственные героев произведений», они «обладают повышенной узнаваемостью даже без упоминания имени автора» [Фатеева, с. 133].
Литературные и культурные аллюзии имен персонажей направлены на разные типы культур: итальянскую народную — Коломбина, Пьеро, Арлекин («Квартира Коломбины», 1981) — древнеиндийскую — Каля (богиня Смерти) («Я болею за Швецию», 1977) — славянскую — Анчутка (леший на болотах) («Вставай Анчутка!», 1977).
В именах, содержащих аллюзии на культурных исторических персонажей, автор использует прием смещения. Он заключается в переводе имени, имеющего возвышенный культурный статус, в контрастирующие сниженные контексты (бытовой уровень). Совмещение культурных (сакральных) и бытовых (профанных) элементов создает эффект пародирования, игры, иными словами, карнавализацию действительности.
Рассматривая имя персонажа как явление пограничное между реальностью и игрой, в контексте разветвленной системы аллюзий, можно утверждать, что аллюзивные имена сознательно уравниваются автором с традиционными. Этим приемом автор вписывает бытовой уровень действительности в контекст истории и культуры. Благодаря имени культурного героя автор внедряет чужой текст в свой. С точки зрения Ю. Лотмана, «такое построение, прежде всего, обостряет момент игры в тексте: с позиции другого способа кодирования текст приобретает черты повышенной условности, подчеркивается его игровой характер» [Лотман, с. 36].
В основе этой игры — перестраивание значений текста в соответствии с концептуальной установкой автора. Быт и бытие (культуры как его проявления) уравниваются в имени. Имя, с точки зрения М. Бахтина, «по особому связано со временем- оно фиксирует в нем моменты смены и обновления, оно не увековечивает, а переплавляет- это — «формула переходов» [Бахтин, с. 148]. Имена героев в пьесе «Три девушки в голубом» (в фабуле) — Вера, Надежда, Любовь, Софья — это имена святых мучеников, они же — имена дальних родственников персонажей Л. Петрушевской, отец которых — Пантелеймон. Пантелеймон — это имя, произошедшее из греческого «Пантелеэ» -означает совершенство, завершение, высшую ступень [Суперанская, с. 264]. В пьесе Пантелеймон — это первопредок рода Федоровны и сестер. По Петрушевской, это означает, что человек в своей первооснове был совершенным, но люди современности утратили память индивидуального совершенства.
Широкий диапазон имен объемлет авторскую идею — человек должен иметь индивидуальное имя, размыкающее его связь со временем, памятью первопредка, что и составляет индивидуальную культуру человека.
Имя персонажа связано и с проблемой идентичности героя в драматургии Л. Петрушевской. Автор в драматургии по-разному ставит проблему идентичности. В психологических драмах («Три девушки в голубом», 1980- «Чинзано», 1988- «Еду в сад», 2007) она фиксирует утрату самотождественности как внутреннюю драму современного человека, как результат умаления личности в потоке действительности. В пьесах «Анданте», «Квартира Коломбины», «Стакан воды», «Темная комната» — гипертрофированно констатирует мульти-Я современного потерявшегося человека. Л. Петрушевская видит причину утраты самоидентичности не в социальном тоталитаризме, а в смешении и быстрой смене социальных ролей в современном обществе, и в имитационном характере современной культуры, основанной на следовании моде, стандартам, лишенным иерархии. Образ жизни современного позднесоветского человека и постсоветского человека определяется как относительными, лишенными веры, социальными правилами, так и релятивностью быта, столь же призрачного, неустойчивого, как и социум. Персонажи в пьесах представляют разные варианты социального поведения, потому что они не вписаны в строгую социальную жизнь, они маргиналы. Утрату подлинности социальной роли персонажи компенсируют следованием разным бытовым, масскультурным имиджам, поведенческим ролям. Можно утверждать, что от пьесы к пьесе кризис самоидентификации в пьесах Л. Петрушевской обостряется, выводит к проблеме природы человека, выраженного в единстве/различии мужского и женского, мать/дочь, преступник/жертва, что выражается в редукции имени героев в более поздних пьесах («Бифем», 2005- «Еду в сад», 2007- «Певец певица», 2007).
Литература
1. Бахтин М. М. Дополнения и изменения к Рабле // Вопросы философии. — 1992. — № 1.
2. Фатеева Н. А. Интертекст в мире текстов. Контрапункт интертекстуальности. — М.: КомКнига, 2007.
3. Лотман Ю. М. Культура и взрыв. — СПб.: Искусство-Спб., 2001.
4. Суперанская А. В. Словарь русских личных имен. — М.: Наука, 1998.
Каблукова Наталья Валерьевна, доцент кафедры филологического образования Благовещенского педагогического госуниверситета, кандидат филологических наук. Тел.: +7−9 145 558 609- e-mail: natashakabl@mail. ru Kablukova Natalya Valeryevna, associate professor, the Department of philological education, Blagoveschensk State Pedagogical University, candidate of philological sciences.
УДК 821. 512. 31
© С. С. Имихелова, О. Б. Грязнова О диалоге культур в русскоязычной прозе
(«Бродяги Сахалина» А. Кима и «Пропавший» Г. Башкуева)
Рассматривается проза писателей, пишущих не на родном, а на русском языке, как культурный полилог, связанный и с национальной историей и фольклором, и с русской культурой и русским языком.
Ключевые слова: диалог русской и восточной культур, восточная «обрамленная» повесть, синтез «своего» и чужого, национального и всеобщего.
S.S. Imihelova, O.B. Gryaznova On the dialogue between cultures in Russian language prose (& quot-Sakhalin Wanderers& quot- by A. Kim and & quot-Disappeared"- by G. Bashkuev)
The article reviews the prose by writers who write in non-native Russian language as a cultural polylogue associated with national history and folklore, and with Russian culture and Russian language.
Keywords: dialogue between Russian and Eastern cultures, Eastern & quot-framed"- story, the synthesis of & quot-own"- and foreign, national and universal.
Проза русскоязычных писателей в национальных литературах России вполне закономерно относится исследователями к явлению русской литературы. Так, А. Бочаров писал о том, как эта проза органично вписывается в литературный процесс последних десятилетий прошлого века: в ней ярко выразилось слияние разных культурных традиций, прежде всего «слияние восточного образа мышления и русской реалистической прозы» [Бочаров, с. 170]. В исследованиях, посвященных такой прозе, сложилось два мнения: или рассматривать ее по ведомству русской литературы, например, произведения корейца А. Кима [Бальбуров- Грушевская], или встраивать ее прежде всего в национальный культурный контекст, как это делается пишущими о бурятском прозаике и драматурге Г. Башкуева [Имихелова].
На наш взгляд, в прозе писателей, пишущих не на родном, а на русском языке, читатель сталкивается с культурным полилогом, который во многом связан как с интересом к истории и мифологии своего народа, так и с приверженностью к русской культуре и русскому языку, которые и позволили им наиболее полно выразить свое творческое «Я». Метафорой многослойности и полифоничности культурных кодов в прозе русскоязычного писателя может прочитываться образ автора, заявленный в философско-мистическом романе «Остров Ионы» (2001) А. Кима, заканчивающемся таким признанием: «…я уже прожил сотни жизней, коротких и длинных, славных и ничтожных, богатых и нищих, городских и сельских, американских, российских, прусских, марокканских, бушменских, корейских, румынских, лапландских, а также бродяжьих, королевских, австралийских аборигенских, мещанских, цыганских, преступных, гаремных, мужских и женских, индейских в пампасах Южной Африки и так далее.» [Ким, 2002, с. 313].
В раннем рассказе «Месть» (1989) А. Ким обращается к миру народной легенды с характерными мотивами и поворотами (кровная месть, неожиданное возвращение, удивительный ребенок, встреча с духом умершего отца, чудесное исцеление, предсказанная смерть), которая переплетается с традиционным для русского рассказа тяготением к объективному воспроизведению жизни и быта людей, к тому, как их представления подвергаются испытанию жизнью. Такое изображение событий, происходящих в корейском поселке, разрушает сюжетную логику народной легенды: рожденный для кровной мести сын целиком погружен в заботы о мирной жизни, неото-

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой