Небездушное тело (земное и человеческое)

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Философия


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

Онтология и теория познания Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского, 2012, № 1 (3), с. 71−80
УДК 111
НЕБЕЗДУШНОЕ ТЕЛО (ЗЕМНОЕ И ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ)
© 2012 г. А.Н. Фатенков
Нижегородский госуниверситет им. Н.И. Лобачевского
kfa@fsn. unn. ru
Поступила в редакцию 30. 04. 2012
В соотнесении с линиями материалистической и идеалистической философии, толкуемыми критически, отстаивается позиция гилозоизма, сопрягаемого с экзистенциализмом. Рассматривается ряд экзистенциальных форм небездушного тела.
Ключевые слова: тело, душа, человек, философия,
Гилозоизм в полемике с материализмом и идеализмом1
Каждое обращение к философеме означает реконструкцию и достройку её смыслов, интерпретацию. Даже самая корректная концептуальная реставрация, схватывающая и восстанавливающая внутреннюю логику интерпретируемого, не может, да и не должна, быть избавлена от смысловых штрихов вдумчивого толкователя.
Критика и ирония в адрес материализма не всегда и не обязательно связаны с защитой идеализма или дуализма. Причины могут быть иные. Здесь именно тот случай. Первая причина. Обе полярности, материалистическая и идеалистическая, воспринимаются и трактуются крайностями, односторонностями изначально заданной (Античностью и Востоком) и верной по существу гилозоистической парадигмы. В соответствии с чем вся история философии понимается как возвращение к матрице гилозоизма и насыщение её экзистенциальными мотивами. Некорректным представляется именование греческих натурфилософов, включая порой Эпикура, материалистами, поскольку они учили о живом космосе, населённом — сверху вниз -богами и людьми.
Принципиальные отличия гилозоизма и материализма очевидны. В гилозоизме душа присуща всей природе и, в той или иной степени, каждому её фрагменту. В материализме психика и сознание свойственны не всей, а только высокоорганизованной материи (человеку и высшим животным). Для гилозоиста природа -субъект, конгениальный человеческому субъекту. Для материалиста природа и материя — объективная реальность, объект. В гилозоизме боги
гилозоизм, экзистенциализм.
не обязательны, но допустимы. В материализме божественная инстанция заведомо фиктивна, иллюзорна. Гилозоизм с душевным трепетом относится к сакральным, чудесно-таинственным пластам жизни. Материализм поступательно расколдовывает природу и общество. Гилозоист ставит на вечное возвращение (могущее не совпадать с тривиальным циклизмом). Материалист исповедует прогрессизм. Гилозоизм, отдавая должное художественно-эстетическому видению мира, противится онаучиванию философии. Материализм тенденциозно сциентичен. Гилозоист, отметая обвинения в антисциентизме, помимо гуманитарных дисциплин, активно интересуется биологией. У материалиста в авторитете математическая физика. Для гилозоиста диалектика есть поэтическая метафизика жизни. Для материалиста — алгебра революции: социальной и научно-технической. Гилозоист изнутри и пристрастно вглядывается в познаваемый предмет. Материалист пропагандирует беспристрастный, объективный взгляд извне, со стороны. Гилозоизм жизненно многогранен, сопрягает оптимистические и пессимистические настроения, культивирует их разнообразные комбинации (в частности оптимистический пессимизм). Материализм догматически оптимистичен (нисходящая ветвь развития — временна, восходящая — вечна) и склонен к прочим однозначностям.
Разумеется, между сопоставляемыми учениями имеются точки соприкосновения и пересечения. Оба они суть разновидности имманен-тизма, отрицающего трансцендентность как таковую, о которой нередко заводит речь философский идеализм. Далее. Гилозоизм и материализм совместно, в пику всякому идеализму и спиритуализму, отвергают тезис об онтологиче-
ской первичности бестелесных форм. Оба — хотя и с содержательными особенностями, касающимися посмертного существования, — говорят об органической взаимосвязи души и тела человека. Наконец, оба не могут не подчёркивать ценность телесной организации, отвергая приравнивание тела к темнице души (что характерно для спиритуализма и, отчасти, панпсихизма).
Однако как материалисту непротиворечиво совместить программный оптимизм с подстерегающим рано или поздно увяданием собственного тела? Уповать на достижения науки? Но это временное, паллиативное решение проблемы. Надеяться на чудесное преображение плоти? Но материалисту не положено верить в чудеса. Отдаться во власть природной стихии, бросившись, например, в жерло вулкана? Но материалист не Эмпедокл и не может ободрить себя перед решающим прыжком верой в божественное происхождение. (Поступок сицилийского грека, если он действительно состоялся, язык не повернётся назвать самоубийством: это, скорее, погружение в огненную купель, акт очищения, сублимации.) Материалист не имеет права превращаться в развалину, ему остаётся заблаговременно, до наступления дряхлости, передать эстафету оптимизма следующему поколению и покончить счёты с жизнью. По примеру супругов Лафарг. Материализм вольно или невольно должен избавлять себя от незаменимых людей и прочих живых существ. С кем же он останется?!
Вторая причина отторжения материализма заключается в том, что он, думается, не столько противодействует, сколько способствует — подспудно — идеалистической экспансии. Материалистическая философия имплицитно содержит в себе изрядную долю рационалистического идеализма, рациоспиритуализма: непреодолённого и не перевёрнутого всё-таки с головы на ноги. Она надеется теоретически разгромить оппонента, но в пространстве силлогистики ей с идеализмом не совладать: тот имеет неотыгры-ваемую фору. Надо заметить, что вопрос о первичности материи или сознания логически решается куда легче, нежели, скажем, вопрос о первичности курицы или яйца. Последний ставит нас, по сути, в положение буриданова осла: курица и яйцо одинаково удалены от вопрошающего сознания. Иная ситуация с денотатами «основного вопроса философии». Для вопрошающего сознания любое сознание (от локального до тотального) логически ближе, первичнее всего того, что от него отличается, включая, разумеется, и материю. «Идеалистическая де-
дукция», будучи более плавной, оказывается несомненно сильнее, строже «материалистической дедукции».
Логическое превосходство идеализма не свидетельствует ещё о его онтологическом и жизненном превосходстве. Скорее наоборот, бесстрастно демонстрирует неполноценность идеалистической стратегии. Применительно к человеку она прозрачна: занулив его телесную организацию, нацелиться на пересадку локальной индивидуальной интеллигибельности на искусственный регенерируемый носитель или на вливание её в бестелесный мировой разум, в глобальное информационное поле. Рациоспири-туализм есть провокация, направленная отчасти против передового социального класса (коли тот не исчез ещё с исторической сцены), но прежде всего — против полных сил мужчины и женщины, против душевно-телесного экзисти-рующего существа. Философский идеализм силён не концептуальным ядром, а смысловыми коннотациями- не генеральной линией, а отклонением от неё- не раздуванием, а ограничением панлогизма и спиритуализма. Величие классической немецкой мысли — в доказательном возвышении практического разума над чистым. Таков вердикт гилозоиста.
В отличие от него материалист пытается доказать, что он и логически, дескать, не уступит идеалисту, играя с ним как минимум вничью. В этой связи со ссылкой на К. Маркса утверждается обычно, что сугубо теоретическое, абстрагированное от практики разрешение «основного вопроса философии» есть занятие схоластическое, иначе говоря, либо вовсе беспредметное, либо индифферентное к предметным элементам спора. Добавление же практического аргумента якобы обеспечивает материалисту победу за явным преимуществом.
Однако апелляция к практике (а не к её идее) неизбежно приводит нас к эмпирико-индуктивной методологии с её всегда лишь вероятностными заключениями, которые приходится мысленно достраивать до строго истинных или превращать в предмет веры. Впрочем, суждение о высочайшей ценности и критериальной роли практических действий остаётся-таки в той же -теоретической — плоскости, что и его концептуальные конкуренты, уничижительно характеризующие практическую сферу или выказывающие безразличие к ней. Восхваляя идею практики и проповедуя философский материализм, продолжаешь пребывать в пространстве мышления и не обретаешь гарантий жизненной активности. Марксизм здесь начинает пробуксовывать. Обращаясь к мексиканским студентам в
феврале 1936 года, А. Арто говорил: молодёжь сегодня убеждена, что «Маркс исходит из факта, но он застрял в факте, не зная выхода к Природе», а молодёжь хочет подняться до уровня Природы, «так как она одновременно ест и чувствует, думает и ест" — она обвиняет новоевропейскую, в частности марксистскую, философию в том, что «та выдумала антагонизм, которого на самом деле нет» [3, с. 250]. Подразумевается антагонизм психического и соматического, материального и идеального.
Материалистический дискурс всегда избыточно дискурсивен. Сколько идеологизированного нытья в марксистском риторическом обрамлении раздаётся по поводу «нестерпимо тяжёлого положения трудящихся»! Как будто человеку с умелыми руками и самостоятельным умом когда-то бывает легко в обществе! В чём проблема? Если стало действительно невмоготу, совестно — иди и меняй ситуацию практически! Но это чревато увесистым жандармским пинком, в клочья порванной собственной шкурой. Выгоднее дождаться, пока что-то решительное сделает кто-то другой, редуцировать его действия к «созревшим объективным условиям», апостериорно материалистически объяснить перемены и погреть руки на них. От иллюстраций здесь лучше воздержаться (не следует множить врагов без надобности) и обратиться к более привлекательным сюжетным разворотам. Оказывается, можно быть идеалистом в понимании субъекта — и, вместе с Й. Г. Фихте, с оружием в руках защищать родину от иноземных захватчиков- допустимо идеалистически трактовать исторический процесс — и, бок о бок с М. А. Бакуниным, сражаться на баррикадах с боевым отрядом паразитирующих сословий и классов. Если кишка тонка и смелости хватает только на политизированное оппозиционерское словоблудие, которое ничуть не лучше холуйского поддакивания власти, — не называй себя материалистом. «Пропаганда — это проституирование действия…» [3, с. 251].
Философский материализм вслед за идеализмом повторяет, не может не повторять, мысль о превосходстве практического разума над чистым и пытается развить её, ставя ещё над практическим разумом неосознаваемые практические действия (в упрощённом варианте) или практику с включённым в неё и подчинённым ей сознанием (в варианте усложнённом). Однако что означает здесь «ставя над»? Утверждение, что люди рождаются несмышлёными и только со временем становятся разумными? Но это отнюдь не материалистическое открытие, о нём во всеуслышание поведал ещё
эсхиловский Прометей. Утверждение, что неразумная практика ценнее практического разума? Но тогда проваливается прогрессистская декларация, и профессор философии ставится вровень с питекантропом. И вообще, насколько реалистично так жёстко противопоставлять осознаваемые и неосознаваемые действия людей? Да, эта демаркация укладывается в научный реализм Нового времени. Но ведь принципы научности исторически меняются, и не только в силу объективных причин.
«Основной вопрос философии», эксплуатируемый материалистами ХІХ-ХХІ веков в формате строгой дизъюнкции, инспирирован платоновской и, ближе, картезианской метафизикой, в которой, с одной стороны, существенна тенденция к дуализму, с другой — к панлогизму. Обе склонности — обязанные объективистскому строю мысли, когда статус объекта выше или по меньшей мере равен статусу субъекта, — присущи и материализму. Требование объективности, предъявляемое им к истинному знанию, строго реализуется только в ситуации дуалистического раздрая, при внешне-отстранённом положении субъекта. В свою очередь выведение субъекта (человека и человечества) из объекта (неживой материи) в согласии с рационально постигаемыми объективными законами мироздания -типично панлогистская затея. Из картезианства зародыш «основного вопроса» перекочевал в просвещенческий дискурс XVIII столетия, а оттуда, вызревшим плодом, — в классическую марксистскую литературу. Не случайно, именно французский просветитель Ж.О. де Ламетри первым открыто назвал своё учение «материалистическим». По оценке В. Н. Кузнецова, зафиксировавшего указанный приоритет, «произведённое в ряде сочинений Ламетри (особенно в «Рассуждении о счастье», опубликованном в 1748 г.) связывание отрицания бессмертия «души» с философской обоснованностью аморали-стического гедонизма компрометировало материализм настолько сильно, что последующие французские приверженцы и разработчики материалистической философии не называли себя «материалистами» и не применяли термин «материализм» для обозначения своего мировоззрения…» [6, с. 67−68]. Стесняться родового имени! Более чем странно.
Аутентичный материализм, очевидно, должен перестать быть всего лишь разновидностью умствования и предстать по преимуществу философией жеста (телодвижения), переводимого, правда, на вербальный язык, ибо в противном случае, при невозможности перевода, философствование заканчивается, не успев начаться.
Вместе с тем редукция жеста к слову, а слова, далее, к мысли превращает материализм, в большей или меньшей степени, в манерный, стилизованный идеализм. Такова коварная петля, затягиваемая материализмом на собственной шее. И ещё. Демонстрируемое телодвижение, несомненно, может быть и изящным, и вульгарным — но в любой вариации его демонстративность и публичность, как всякая демонстративность и публичность, априори свидетельствуют о его экзистенциальной слабости или, выражаясь мягче, экзистенциальной недостаче.
Следы метафизики жеста нетрудно отыскать в анналах мировой культуры. Ярчайший образчик тут — кинизм. На взгляд П. Слотердайка [см.: 12], взгляд чересчур оптимистичный касательно экзистенциалистских интенций философии Диогена Синопского и К°, античный кинизм: 1) оказался первой внятной плебейской репликой в ответ на афинский господский идеализм- 2) открыв животное человеческое тело и его жесты как аргументацию, развил пантомимический материализм- 3) явил собой действительно первую версию диалектического материализма и, одновременно, экзистенциализма. Немецкий исследователь поясняет: «Академическая беседа философов не оставляет надлежащего места для материалистической позиции… так как сам диалог уже имеет своей предпосылкой нечто вроде соглашения об идеализме. & lt-. >- С софистами и теоретическими материалистами Сократ справлялся легко, стоило ему только вовлечь их в разговор. Но с Диогеном ни Сократ, ни Платон не справились -ведь он говорил с ними. прибегая к диалогу с участием живой плоти. Таким образом, Платону оставалось только прибегать к диффамации своего страшного и неудобного противника. Он называл его «обезумевшим Сократом». Предполагалось, что это выражение уничтожит его, но оно стало выражением наивысшего признания. & lt-. >- Благодаря ему становится ясно, что. в собачьей философии киника проявляет себя материалистическая позиция, которая ничуть не уступает идеалистической диалектике. & lt-… >- При всех своих резкостях и грубостях Диоген не скручен судорогой оппозиционности и не «зацикливается» на противоречиях- его жизнь отличается той юмористической уверенностью в себе, которой обладают только независимые умы» [12, с. 183−184].
В части возражения «критику» цинического разума хотелось бы напомнить о сиракузских экспедициях идеалиста Платона с вполне практическими целями. И, главное, об акциях самого Диогена Синопского: одни из них экзистен-
циально-метафизически удачны, другие — нет. Ощипанный петух в качестве контраргумента на неоправданно зауженную дефиницию сущности человека — это стильно. Половой акт на многолюдной городской площади — это глупо (при стольких-то советчиках.).
В части определённого согласия с автором «Критики цинического разума» отметим любопытный факт. Эпатажные действия Диогена Синопского и его сподвижников-современников были заточены в первую очередь на респектабельный платоновский идеализм. Нынешние наследники античного кинизма ничуть не реже потешаются над академичным (нео)марксист-ским материализмом. Примечательно происшествие с Т. Адорно (описанное П. Слотердайком, но пересказываемое здесь с иными акцентами и в иной тональности [ср.: 12, с. 192]). Негативный диалектик, как известно, изощрёнными силлогизмами надеялся прорвать «консервативную» сеть положительно-диалектических взаимосвязей и, аннигилировав мысль, выйти к противоречиям «самой реальности», к хаосу вещей и руслу протестного социального движения. Так вот. Как-то в социально неспокойном 1969-м активные студентки сорвали лекцию мэтра, обнажив в аудитории свои тела до состояния топлес. Наверняка там было на что посмотреть и чего коснуться. Что до Т. Адорно, то через несколько месяцев он умер.
Возвращаясь к апорийности философского материализма, резюмируем: участь материализма незавидна, он обречён колебаться между экзистенциально-бытийной немощью рассудочно стройного панлогизма и публичным бесстыдством озорных телодвижений кинизма. Лишь иногда, преодолевая собственное отщепенство, материалистическая философия обратно швартуется к причалу гилозоизма, с которого вот уже более двух с половиной тысяч лет регулярно открывается метафизическая навигация.
Гилозоизм настаивает на том, что только телесно оформленное способно к движению и только обладающее опытом самодвижения способно по-настоящему мыслить, т. е. переходить от одной мысли к другой, по достоинству оценивая этот и всякий иной переход. Ни покойно созерцающий себя всеведущий бестелесный мировой разум, ни производящая пошаговые операции компьютерная программа по-настоящему мыслить не в состоянии. Пришедшая в голову, отысканная там стоящая мысль, как и любая удача, сопровождается обычно выразительным телодвижением. Вот человек почти в изнеможении откидывается на спинку стула-
вот, напружиненный, молниеносно вскакивает с него. Главный жест мужчины — согнутая в локте, сжатая в кулак, ритмически двигающаяся рука (обратите внимание на жестикуляцию спортсменов-победителей!). Что воспроизводит эта фигура, догадаться несложно. Смысл её прочитывается легко: «Я их всех сделал!» или «Вот вам всем!». («Я вам покажу!» — не наш лозунг. Он, скорее, из женского репертуара. Ты сначала сделай, а потом уж демонстрируй, если, конечно, останется, что демонстрировать.)
В этой азартной констатации мужской состоятельности нет ничего заведомо безнравственного и бездушного. Да, она не вписывается в общественную коллективистскую мораль. Но насколько та, в свою очередь, искренна и правдива? Жизненный опыт подсказывает: её (христианские) заповеди и (коммунистические) кодексы ничего не прибавляют к порядочности порядочных и никак не компенсируют непорядочность непорядочных. Нравственность человека определяется не соблюдением или нарушением внешних правил, а наличием или отсутствием внутренней дисциплины, рельефом и границами его души. Отсюда — оправданность притязаний на её высокий онтологический статус. Для гилозоиста душа не производна (даже если речь идёт о первой, атрибутивной производной), а изначальна, субстанциональна. Экзистенциальный гилозоист укажет на исходную рассредоточенную душевность, которая лишь иногда — в своём бытийном восхождении из обыденно-инобытийного состояния — предстаёт душой без изъяна. Как бы то ни было, гилозои-стически толкуемая душевная реальность есть особого рода тонкая материя. Или, словами А. Арто, «клубок вибраций», причём «знание того, что у души есть телесный выход… позволяет воссоединиться с ней, двигаясь в обратном направлении.» [3, с. 222], в сторону соматического. Тончайшую душевную материю (взятую саму по себе, а не в её феноменах и сколах) ни одна «умная машина» никогда не обнаружит. Между тем для многих «неразумных тварей» душа ближних и дальних отнюдь не сокрыта. Живое порождается и адекватно постигается только живым. Душевная материя — человеческих или вселенских масштабов — не существует вне телесной. Отвергая бесплотный мировой разум, гилозоист признаёт небесплотную мировую душу (и соразмерный ей дух, который видится не чем иным, как мужским обликом души). Она при жизни подпитывает индивидуальную душу и посмертно растворяет её в себе. Что, конечно, печально, ибо подобная диссоциация приводит к невосполнимым экзистенци-
альным потерям, — однако эта ситуация не отдаёт той безысходностью, которая проистекает из функционального (не субстанционального) понимания психики материалистами. Их лопух произрастает в атмосфере душевной пустоты.
Кредо экзистенциального гилозоиста: пластичному, подтянутому телу органично, в согласии с каноном подвижной иерархии, соответствует собранная, совестливая душа -только так через её края способна излиться на мир поддерживающая его доброта и спасающая его благородная ярость- мелочная злоба и зависть, издавна грозящие глобальной катастрофой, — продукты (отходы) обрюзгшей, расхлябанной души. Идеологизированная и мифологизированная «широта» души, скрадывающая её «глубину», — синоним барского тщеславия и безответственного ухарства «гулящих людей».
Перебросив экзистенциальный ракурс с отдельного человека на народный организм, столкнёмся с той же картиной. «Россия сосредоточивается» — наши великие ожидания. «Россия надувает щёки» — едкая карикатура на них.
Экзистенциальные формы тела1
Не в оправдание… Каждый понимает прочитанное, услышанное и увиденное, как хочет или ожидает понять. Авторский замысел принимается во внимание далеко не всегда. И сам автор редко способен отчитаться о нём досконально. Однако если пишешь прежде всего для себя, без отчёта не обойтись. Пусть и приблизительного, вчерне. Так вот, следующий ниже текст — отчасти — дань «седине в бороду», в определённой степени — реакция на глянцевую обложку «общества спектакля». Но, думается, куда более мощный его исток — в неподдельном, азартном интересе к возможностям экзистенциальной философии. Да, миру бы провалиться, а мне философскую книжку прочитать-написать. Прав Фёдор Михайлович.
Диалектика в теле. Классическая, положительная диалектика рассматривает тело как нечто жизненно-целостное [см.: 14, с. 265]. В неклассической, негативной диалектике оно предстаёт реальностью усечённой и табуированной: мёртвой вещью, подчинённой властителю-духу, предметом желания и отвращения одновременно [см.: 15, с. 283−284]. Полнота и неполнота, плюсы и минусы, как и полярные диалектики, в теле сходятся.
Небестелесный дух. Спиритуализм вызывает иронию. И это в лучшем случае. ««Чистый дух» есть чистая глупость» [8, с. 640]. Приговор под-
писан Ф. Ницше и для экзистенциалиста обжалованию не подлежит. Но как быть с внутренней силой человека, не сводимой к физической? За «душу» надо держаться до конца, за «дух» -как за мужской облик души, её мужское самочувствие. Такой дух не стерилен. Его можно учуять. Как у А. С. Пушкина: «. Там русский дух. Там Русью пахнет. «, или у С. А. Есенина: «. Сон избы легко и ровно / Хлебным духом сеет притчи.». Такую же натурную внутреннюю силу защищает Э. Юнгер: «Всё, что распускается на солнечном свете, что поблёскивает и жужжит, совокупляется и пожирает друг друга, рождается и гибнет, — обладает своим особенным духом и своим особенным разумом. & lt-. >- Дух подобен дереву, крона которого захватывает тем больше пространства, чем глубже уходят в землю его корни» [16, с. 118−119].
Тело. Сердце. Ритм. Сердце — перекрестие тела, достовернейшая реальность. Пока оно пульсирует, жив человек. Сопротивляется небытию. Этим — антропоморфно — априори оправдываются все ритмические, циклические концепции бытия. Метафизический вывод, каким бы строгим он ни был, подозрителен своей высокопарностью. Приземлим его, спарив философскую категориальность с литературной образностью. Слово Л-Ф. Селину. Неординарная натура: экспрессивный импрессионист, заставивший литературу изъясняться языком чувств и вернувший ей выразительность разговорной речи- убеждённый «правый анархист», по меткой характеристике исследователей его творчества и биографов. В «Ригодоне» (заглавие роману дано по названию бурлескного народного танца) он заявляет: утерять ритм, всё равно что заниматься сексом с малопривлекательной женщиной. Маруся Климова (Т.Н. Кондратович), самый стильный, пожалуй, переводчик селиновских текстов на русский, использует тут более хлёсткий глагол [см.: 10, с. 266]. Ей виднее. Так или иначе, французу веришь здесь. Как себе.
Тело — движения. Философская литература насыщена типологиями видов и форм движения. Лидирующие позиции среди классических схем принадлежат Аристотелю и Ф. Энгельсу. Оба небезупречны в своих логических построениях. Грек, апологет меры и симметрии, совсем уж неожиданно останавливается на нечётном количестве движений, указывая на возникновение и уничтожение, на количественные и качественные изменения, на перемещение в пространстве. А где же перемещение во времени? В эзотерических текстах Стагирита? Или оно неотличимо от пространственного и потому не
заслуживает отдельного философского рассмотрения?
Нечет — знак незавершённости, если не принимать во внимание единицу, — для прогрессиста-немца предпочтительнее чёта. Однако социальный оптимизм создаёт Ф. Энгельсу массу других теоретических проблем. Прежде всего, по сопряжению восходящих, поступательных общественно-исторических изменений с вечным круговоротом материи. И ещё: для физической, химической, биологической и социальной форм движения автор «Диалектики природы» отыскивает вполне определённые материальные носители- перечисление носителей механического движения отправляет нас в бесконечность. Выходит, что пространственное перемещение насколько проще, грубее остальных форм процессуально-сти, настолько же и сложнее, тоньше их. Вспомним о логических апориях Зенона. И о горестях жизни. Элементарный самостоятельный шаг для обезножившего болью отдаётся во всём его теле. Любое шевеление покойника в катафалке — нож в сердца его близким. Механическим видом следовало бы не только начинать, но и оканчивать цепочку движений. Но тогда она замыкается в круг и от прогресса не остаётся и следа.
Поменяем контекст. От неклассической философии движения дифференцирует Ж. Батай. Он выделяет два главных: вращательное и сексуальное, «их комбинация находит своё выражение в локомотиве, состоящем из колёс и поршней. & lt-. >- Так, например, замечаешь, что, вращаясь, Земля понуждает совокупляться животных и людей и (так как вытекающее — причина не в меньшей степени, чем-то, что его вызывает) что животные и люди, совокупляясь, заставляют Землю вращаться» [5, с. 88]. Неклассический характер очерченной детерминации налицо: причина оборачивается следствием, то — причиной. Не только скандальный французский интеллектуал, но и корифей русской литературы тоже, помнится, морально изощрялся (понятно, с иным знаком, противоположным батаевскому) в «Крейцеровой сонате» под стук вагонных колёс. И в швейцеровской экранизации повести, кстати, «колёсно-поршневой» видеоряд рефреном проходит через всю картину. А поезд «со всеми лавками и стёклами всё точно так же подрагивал, вот как наш [век? — А.Ф.]. «, «ох, боюсь я, боюсь вагонов железной дороги, ужас находит на меня» [13, с. 161]. Стенания бретёра и гуляки, пережившего «духовный кризис» и озаботившегося «женским вопросом». Не верю!
Тело. Воображение. Самость. А. Роб-Грийе — один из главных конструкторов «нового романа»: флоберовской, в противовес бальзаков-
ской, стилистики. Книжник, но не фарисей. Крупная мишень для критики «слева» и «справа». Оппонентам отвечает взаимностью. Его «История крыс» начинается с детального описания изощрённой эротической сцены. Обнажённая фигуристая девушка в предельно откровенной позе. Прикована цепями к полу и плотно прижата к клетке с крысами. Те впиваются зубами в тело пленницы. В него же сзади сладострастно впивается мужчина. Девушка кричит: от боли и наслаждения. Тут выясняется, что описывается всего лишь обложка с брошюры, которую рассматривает завсегдатай книжного магазина. А. Роб-Грийе отстаивает право человека на воображение и на интеллектуализиро-ванное удовольствие, полагая эти особенности в нас атрибутивными. От записных моралистов французский литератор защищается прецедентом маркиза де Сада, «который, будучи привлечён к заседаниям революционного трибунала, где он мог наконец применить свои таланты, проявил такое милосердие, что пришлось срочно отказаться от его услуг, вернув его к письменным кровопусканиям» [9, с. 192].
Тело как критерий истины. Л. -Ф. Селин знал толк в женщинах. И как мужчина, и как врач, и как писатель. Предпочитал танцовщиц. Его сценический герой даёт дельный совет: «. никогда не стоит слушать некрасивых женщин, они говорят одни глупости» [11, с. 131]. Неужели, совершив диалектический кульбит, мы получим от красавиц изречённую абсолютную истину? Скорее, они преподносят её как предмет созерцания. И с минимальными потерями, молча. Слова излишни, когда истина играет непослушной прядью на обворожительном лице. Это — под одно настроение. А под другое: «Какая ты красивая, когда молчишь!».
А. Арто в жизни чурался женщин. Но литературным пером прикасался к ним охотно. И властно. С театральной жестокостью. Он уведомляет: Женщина скоро вернётся к Мужчине- свихнувшийся мир будет уравновешен Им, Правым [см.: 2, с. 138−139]. Эссеистически
А. Арто обыгрывает известную связь Элоизы и Абеляра. Духовную связь. «Но дело в том, что у Элоизы есть ещё и ноги. Прекрасней всего, что у неё есть ноги. & lt-. >- У неё есть руки, которые охватывают книги своими медовыми хрящами. У неё есть груди из сырого мяса, такие маленькие, чей прижим сводит с ума. У неё есть и мысль. У неё есть душа» [4, с. 79−80]. Так Абеляр воспринимает женщину до свершённой с ним экзекуции. А что же после: «. Элоиза свёртывает своё платье и остаётся совсем голой. Череп её бел, молочен, груди косят, хилы её
ноги, зубы шуршат как бумага. Она глупа. Так вот она, супруга Абеляра-кастрата» [4, с. 81]. От ног к душе. Снова и снова. Жизненный маршрут. Куда более верный, чем встречный. Когда душа уходит в пятки — и навсегда.
1934 год. В русском литературном Париже печатается «Роман с кокаином». Автор его, до сих пор инкогнито, скрылся под псевдонимом М. Агеев. Поговаривали о И. А. Бунине,
В. В. Набокове. Стиль мастерский. Главный персонаж — гимназист, впоследствии студент -юноша небесталанный и не без эмоциональных порывов, но с глубоким внутренним изъяном. Снедаем тщеславием. Стесняется материально бедствующей матери, а та из последних сил бьётся, чтобы выучить сына. Молодой человек случайно знакомится с женщиной. Обаятельна, ни тени вульгарности. Замужем, с положением в обществе. С устоявшимся бытом — и душевным одиночеством. Влечение обоюдное. Юноша устраивает решающее свидание. Сокурсник по-товарищески помогает с квартирой. Он и она там. Но физической близости, столь желанной и, казалось бы, неминуемой, не случилось. Наш герой неожиданно сплоховал. Пришлось прикинуться нездоровым, разыграть «потерю чувств». Женщина поучаствовала в спектакле, но он её не провёл. Осталась обида, непереносимая, которая не рассеялась и после нескольких гостиничных свиданий с отработанным сексуальным номером. Вся она, целиком вылилась в строках прощального письма: «Тысячи раз я задавала себе вопрос: что же произошло, -и тысячи раз получала один и тот же ответ: он не захотел меня. И я склонялась перед правдивостью этого ответа, перед его единственностью, — и всё же не понимала. Хорошо, говорила я себе, он не захотел меня, — но в таком случае зачем же он всё это делал? Зачем он устроил нашу встречу. почему он и поступал и вёл себя так, что и поведением и поступками уже обязывался взять меня, и всё же не сделал этого? Почему? Ответ был один: очевидно, потому, что сознательная его воля желала меня, между тем как его тело, противно и наперекор воле, брезгливо от меня отвернулось. Думая об этом, я испытывала то самое, что должен испытывать прокажённый, которого христианский брат целует в уста и который видит, как христианского брата после этого поцелуя вытошнило» [1, с. 129−130]. Тело подвело позёра и торопыгу. Тот задумал овладеть женщиной эффектно, без всяких предваряющих прикосновений, что якобы и должно было показать чистоту желания. Глупец! Разве рука, к примеру, когда-то мешала мужчине?! Она крепко сжимает плуг и стальной
клинок. Размашистыми движениями запускает гончарный круг. И нежно скользит по обнажённому женскому плечу. Ниже, ниже, ещё нежнее. Землепашец. Воин. Ваятель. Любовник. Это всё мужчина. И везде его рука. Да, и «там» тоже… Пройдёт всего пару лет, и тело романного персонажа вовсе откажется от своего невменяемого хозяина. При схожих метафизических обстоятельствах. Женщины, правда, будут уже ни при чём, крах довершит кокаин. Быстрее, быстрее — хотелось студенту-юристу стать преуспевающим адвокатом. Но впереди были месяцы, годы кропотливого труда. А всё ради того, чтобы сорвать психологический куш, обрести состояние довольства, которым белый порошок соблазняет уже сегодня. «Спешащая» логика всегда порочна. Отбрось её. Потянуло к наркотикам — притормози. Отдай предпочтение «Шато Рюссоль» (французского розлива). Под неспешно приготовленное тушёное мясо с овощами и под столь же неспешную беседу в дружеской компании. Собрался к женщине — захвати томик Г. В. Ф. Гегеля. Прочитай по дороге и усвой: важен не только конечный результат, но и процесс, получай удовольствие от того и другого. Растягивай его. По всем площадям и закоулкам тела. Во все горизонты души.
Тело: принуждаемое и сопротивляющееся. Сразу не припомнишь, подобрана следующая идея на книжных стеллажах или прямо подсказана жизнью. Вот она. Социальный человек претерпевает от власти в трёх эпохах. Вначале его плоть, затем душа, и, в завершение, вновь плоть становится непосредственным объектом принуждения. Что-то вроде гегелевской триады, только заматеревшей и понурившей голову. Вариация на тему негативной диалектики. В первый период господина интересует исключительно тело раба. Как заклеймённый воспринимает хозяина и надсмотрщика, думает ли он вообще, тех ничуть не интересует. Колодки и плеть заставят работать всякого, кто дорожит собственной жизнью. Перед нами эпоха едва окультуренной телесности. Но она не вечна и завершается грандиозной культурной революцией, первой и, быть может, последней подлинной культурной революцией. Человек открывает свой внутренний мир, свою душу, относительно автономную и независимую от тела. В разверзнувшихся глубинах он пытается найти убежище от внешнего насилия и произвола. Многое удаётся. Однако и владыки мира сего осознают: власть над телом — ещё не абсолютная власть. Начинается охота за душами людей. Через психику планируется держать в повиновении и соматику подданных. Наступает эпоха,
да что там, эра идеологии. Сегодня её больше критикуют. А стоило бы похвалить. Нет, не за созданные ею проекты общественного спасения. Вера в утопические и научные социальные «измы» иссякла, развеялась. Тут другое. Период идеологии приостановил лобовую атаку власти на человеческое тело, дал ему передышку. Выяснилось также — не без помощи авторов антиутопий, хотя, возможно, и вопреки их намерениям, — что политики обманулись Р. Декартом, интеллигибельная субстанция оказалась отнюдь не сплошной, и потому даже в самой тоталитарной идеологии обнаруживаются лакуны. В них вполне может укрыться человек. Со своим умом, конечно. И требовательным телом. Нуждающимся в свежем лезвии для утреннего бритья. И в изысканной близости с женщиной. Разумеется, не в публичной близости и не с публичной особой. Прорехи идеологического подавления приметили не только те, кто влечётся к уединению и выстраивает самих себя, но и жаждущие выстраивать других. Нынешняя и последняя ставка власти — на ресурсы технологии. Новейшая — технологическая — эпоха заключает нас в цепкие объятия. Главным объектом внимания снова становится тело, уже или пока ещё одушевлённое. Непосредственным воздействием на него берут в плен или вовсе уничтожают психику: стирают память, переформатируют сознание. От технологического подавления защититься практически невозможно. Ты даже не успеешь сообразить, что тобой уже занялись. Ни тело, ни сознание — они теперь не твои. Предельное отчуждение. Финиш. Отпечатки технологической экспансии видны невооружённым глазом. Штатные идеологи превратились в клоунов. Кто смекнул, что к чему, стрижёт на клоунаде купоны- у кого не хватило мозгов, стрижёт облезлый электорат. Через СМИ власть подогревает у аудитории интерес к мистическим практикам. А их метода хорошо известна: от телесного к психическому и, далее, к «трансцендентному». Реально, к самоотречению. Антагонизм мистики и науки -отголосок минувшей эпохи. Воспринимать его важным сегодня, защищать академиков от экс-татиков, или наоборот, — значит жить вчерашним днём, витать в идеологических облаках. И подыгрывать правящему классу, для которого идеологические дискуссии — удобный антураж, прикрывающий цинизм технологического контроля и принуждения. Будьте уверены: власть объединит науку с институционализированной мистикой и объединит их против человека. Симметричный ответ с его стороны обречён на неудачу. Технология сопротивления — ловушка,
инструмент самоликвидации человеческого в человеке. Сопротивление — не столько институциональный и социальный, сколько экзистенциальный, чувственно-телесный акт. Это уже хорошо поняли подпольщики времён мировых идеологических баталий.
Тексты М. Кундеры содержат множество художественных снимков августа 1968-го, нашего вторжения в Чехословакию. Самый запоминающийся — с девушками в умопомрачительных мини с национальными флагами в руках. Они демонстративно выражают своё презрение к оккупантам, «вышагивая на длинных красивых ногах, каких в России не встречали последние пять или шесть столетий» [7, с. 151]. Бросаться столетиями излишне. Здесь чешский литератор порядком загнул. Но врезал смачно. И подтолкнул к неопровержимому ответу, который адресуется скорее даже не ему, а отечественным хронически недомогающим теорети-кам-коллективистам. Ответ антропометрический. Без длинных женских ног, едва прикрытых, социализм никогда не обретёт человеческого лица. Опрометчиво путать верх с низом, отрицать иерархию, как, впрочем, и её подвижность, оборачиваемость, проходить мимо телесных параллелей, установленных древними египтянами и одобренных русским философом Серебряного века. «Низ человека — как бы зеркальное отражение верха его» [14, с. 266], — читаем в «Столпе и утверждении Истины». Уж лучше быть заодно с П. А. Флоренским и жре-цами-солнцепоклонниками, заблуждаясь или нет, чем тиражировать благонадёжно-тошнотворные истины газетных передовиц, коммунистических или буржуазных, какая разница…
Уныние — побоку! Да и отступать некуда. Сопротивление — мужская идея. Для женщины она временна: до настоящей любви, до законного брака. Для мужчины она значима много дольше. Соответствующая русская лексема в отличие от немецкой, признаться, не самая удачная. Во-первых, «сопротивление» — аморфно-среднего рода, тогда как der Widerstand и der Wiederstand — мужского. Во-вторых, в «сопротивлении» легко угадывается ответная реакция на внешнее воздействие. В немецкой лексеме это смысловое значение тоже присутствует, по преимуществу в варианте с отрывистым «i»: wider — против, вопреки, помимо. Протяжное «i» («ie») продуцирует заметно иные смыслы: wieder — опять, вновь, снова. Der Stand, не забудем, есть стояние, стоячее положение, состояние. Сопротивление по-немецки: 1) стояние против чего-то, вопреки чему-то (скорее внешнему) — der Widerstand- 2) стояние вновь и вновь
(безотносительно к внешнему) — der Wiederstand. Первое слово распадается на два такта: Wider-stand, второе — на три: Wie-der-stand. В ритмике первого слышится чеканная поступь почётного караула. В ритмике второго — стук вагонных колёс. Э. Никиш, левый крайний германской консервативной революции, выбирает первое написание — с разрывом по слогам в две строки — для обложки политического журнала. Кого и что предъявит соперникам-сотоварищам русская метафизика сопротивления? Её прасим-вол и главная фигура — Ванька-Встанька.
Примечания
1. В основе параграфа статья автора «Умаление психофизического субъекта: материализм и идеализм взглядом гилозоиста», опубликованная в журнале «Философия и культура» (2010. № 12. С. 9−14).
2. В основе параграфа одноимённая статья автора, опубликованная в журнале «Философия и культура» (2010. № 4. С. 16−20).
Список литературы
1. Агеев М. Роман с кокаином. М.: Захаров, 2007. 224 с.
2. Арто А. Новые проявления бытия // Арто А. Ге-лиогабал / Пер. Н. Притузовой. СПб.: Митин журнал- Тверь: KOLONNA Publications, 2006. С. 129−152.
3. Арто А. Театр и его Двойник / Пер. с франц. Г. Смирновой, А. Зубкова- составл. В. Максимова. СПб.: Симпозиум, 2000. 440 с.
4. Арто А. Элоиза и Абеляр // Locus Solus. Антология литературного авангарда XX века / Пер.
B.Е. Лапицкого. СПб.: Амфора. ТИД Амфора, 2006.
C. 78−81.
5. Батай Ж. Солнечный анус // Locus Solus. С. 87−92.
6. Кузнецов В. Н. Проблема значения понятий «материалисты» и «материализм» в новоевропейской философии XVII — XVIII веков (докантовский период) // Историко-философский альманах: Вып. 2. М.: Современные тетради, 2007. С. 55−77.
7. Кундера М. Невыносимая лёгкость бытия: Роман / Пер. с чеш. Н. Шульгиной. СПб.: Азбука-классика, 2005. 352 с.
8. Ницше Ф. Антихрист. Проклятия христианству / Пер. В. А. Флеровой // Ницше Ф. Соч.: В 2-х т. М.: Мысль, 1997. Т. 2. С. 631−692.
9. Роб-Грийе А. «История крыс», или К преступлению ведёт не что иное, как добродетель // Locus Solus. С. 187−194.
10. Селин Л. -Ф. Ригодон: Роман / Пер. с франц. М. Климовой и В. Кондратовича. СПб.: Ретро, 2003.
С. 5−268.
11. Селин Л. -Ф. Церковь // Селин Л. -Ф. Громы и молнии: пьесы, сценарии, балетные либретто / Пер. с франц. М. Климовой. СПб.: Общество друзей Л. -Ф. Селина- СПб.: Митин журнал- Тверь: KOLONNA Publications, 2005. С. 13−136.
12. Слотердайк П. Критика цинического разума / Пер. с нем. А. В. Перцева. Екатеринбург: У-Фактория- М.: АСТ МОСКВА, 2009. 800 с.
13. Толстой Л. Н. Крейцерова соната // Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 12-ти т. М.: Правда, 1984. Т. 11. С. 97−173.
14. Флоренский П. А. Столп и утверждение Истины // Флоренский П. А. Сочинения: В 2-х т. М.: Правда, 1990. Т. 1. 840 с.
15. Хоркхаймер М., Адорно Т. В. Диалектика просвещения. Философские фрагменты / Пер. с нем. М. Кузнецова. М. -СПб.: Медиум, Ювента, 1997. 312 с.
16. Юнгер Э. О духе // Юнгер Э. Националистическая революция. Политические статьи 1923−1933 гг. / Пер. с нем. А. Михайловского. М.: Скименъ, 2008. С. 118−122.
NON-SOULLESS BODY (TERRESTRIAL AND HUMAN)
A.N. Fatenkov
In correlation with the lines of materialistic and idealistic philosophy that are interpreted critically, we maintan the position of hylozoism matched with existentialism. A number of existential forms of non-soulles body are considered.
Keywords: body, soul, human, philosophy, hylozoism, existentialism.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой