Политический режим в Советском Союзе в середине 1940-х начале 1950-х годов в оценках российских эмигрантов

Тип работы:
Реферат
Предмет:
История. Исторические науки


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

А. В. Антошин
ПОЛИТИЧЕСКИЙ РЕЖИМ В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ В СЕРЕДИНЕ 1940-х — НАЧАЛЕ 1950-х ГОДОВ В ОЦЕНКАХ РОССИЙСКИХ ЭМИГРАНТОВ
В статье представлен анализ восприятия российскими эмигрантами политического режима в Советском Союзе в середине 1940-х — начале 1950-х гг. Источниковой базой для исследования послужили произведения российских эмигрантских философов, историков, публицистов и т. д., в том числе, публиковавшиеся на страницах газет и журналов Российского зарубежья. Они посвящены анализу особенностей политической системы в СССР, отношений между властью и обществом, партийно-государственной политики в отношении Русской Православной церкви.
Ключевые слова: эмиграция, СССР, РПЦ, пресса, политический режим.
Отношение российских эмигрантов к политическому режиму в СССР, их оценки его характера во многом являются решающими при определении места той или иной эмигрантской группировки в политическом спектре диаспоры. В российской эмигрантской прессе политическим процессам в Советском Союзе уделялось большое внимание, эта тематика занимала место на первых полосах газет и журналов. Анализ личной переписки представителей диаспоры показывает, что и в письмах друзьям и родственникам российские эмигранты нередко выражали свое отношение к новостям из советской политической жизни. Заметим, что характер и глубина проводившегося анализа ситуации в Советском Союзе нередко были различны в зависимости от политических взглядов эмигрантского публициста или философа. Известный исследователь истории Российского зарубежья М. Раев выдвинул по этому поводу интересный тезис: «Заслуживающий внимание анализ событий в Советском Союзе могли дать лишь публицисты, придерживающиеся социалистических и либеральных взглядов. Консерваторы и монархисты рассматривали их лишь под углом зрения возможности реставрации прежней системы, пусть даже и в измененной форме"1. Такая оценка, очевидно, прежде всего, отражает либеральные взгляды самого М. Раева, тем не менее, проведенный нами анализ произведений российских эмигрантов убеждает в том, что некоторая доля истины в этих словах имеется.
Анализируя те оценки ситуации в Советском Союзе, которые встречались в работах эмигрантских мыслителей, нельзя не затронуть проблему источников их информации. Заметим, что многие эмигрантские политики сами осознавали, насколько далеки они были от Родины, как слабо ориентировались в реальной ситуации внутри Советского Союза. Эмигрантские публицисты очень внимательно читали советскую прессу, анализировали статистические материалы, однако это не решало проблему полностью, поскольку для многих из них отсутствовала возможность побывать на Родине. Осознавая это, известный публицист Российского зарубежья Ф. А. Степун в 1948 г. писал: «Зная прекрасно политическую систему большевизма, зная факты и статистику, мы живой, теперешней России перед глазами все же не видим. Мы Россию не чувствуем"2.
Какой же была та Россия, в которую вглядывались российские эмигранты? Каковы были политические настроения советских людей после Второй мировой войны? На наш взгляд, справедливо мнение известной исследовательницы послевоенного советского общества Е. Ю. Зубковой, которая в своих работах не преувеличивает степень оппозиционности населения СССР. Не следует, полагает она, и считать, что
война «открыла глаза» народу на сущность режима: «Сама по себе война не изменила в целом отношение к режиму: кто раньше считал его справедливым, еще больше (особенно после победы) уверился в его правоте, у кого и раньше не было иллюзий -их не прибавилось». Тем не менее, все вышесказанное не означает, что следует игнорировать влияние Великой Отечественной войны на политическое сознание советского общества. По мнению той же Е. Ю. Зубковой, психологический эффект войны был действительно весьма велик, поскольку она пробудила в людях «способность вариативно мыслить, критически оценивать ситуацию, а не принимать все сущее как единственную данность"3.
В среде наиболее активной антикоммунистической части диаспоры в целом было распространено мнение, что основные черты политического режима в СССР сложились до Второй мировой войны, прежде всего в 1930-е гг. В отечественной историографии уже были подвергнуты анализу оценки эмигрантами «сталинской модернизации» и характера политического режима 1920−1930-х гг4. Принципиальные особенности этого режима, несмотря на те изменения, которые были связаны с войной, сохранялись и после 1945 г. Как отмечает известный историк Р. Г. Пихоя, продолжение прежней политики было не только политической установкой, идущей «сверху», но отражало и настроения широких слоев населения, полагавших, что советский строй выдержал самую серьезную проверку — мировую войну5.
Следует отметить, что такова была позиция не только большинства населения СССР, но и некоторых российских эмигрантов. Часть из них встала на откровенно просоветскую точку зрения, характеризуя существовавший в СССР политический режим как бесклассовый, где социальное единство народа, основанное на общности экономических и культурных интересов, закономерно обусловливало и общность социальнополитических идеалов. Именно это приводило, по их мнению, к тому, что в Советском Союзе отсутствовала база для функционирования многопартийной системы6.
Необходимо подчеркнуть, что симпатии к такой модели политического устройства у части эмигрантов были обусловлены кризисом либерализма и институтов «формальной» демократии, который ярко проявился в Европе в 1920—1930-е гг., разочарованием населения в системе «партийных распрей и фракционных интриг"7. В этих условиях, полагали, например, некоторые деятели российской диаспоры во Франции, «вне того пути, по которому идет Советская Россия, не могут быть построены ни реальная свобода, ни реальная демократия"8.
Признание закономерности существовавшей в СССР политической системы могло носить разные формы. Это могло быть некритическое восторженное отношение, не предполагавшее анализа отдельных составляющих советской государственности. В этом русле были выдержаны, например, статьи в органе карпатских украинцев США и Канады газете «Карпатска Русь», где Закарпатская область Украинской ССР оценивалась как «национальная держава» карпаторуссов. После образования этой области, заявляли публицисты данного издания, перед ее народом открылась дорога к «богатому и счастливому житью», так что живущие в Америке карпа-торуссы «завидовали» своим землякам из Подкарпатской Руси9.
Однако были в эмиграции люди, которые иначе обосновывали закономерность существования советской политической системы. В отличие от лиц, чьи высказывания были приведены выше, они признавали негативные особенности политической системы в СССР, указывая, однако, на то, что ее формирование тесно связано с теми процессами, которые происходили в мире и в сознании людей в ХХ в. Иными словами, политический режим в СССР был не исторической случайностью, а закономерным результатом общемировых тенденций. Например, художник Н. А. Бенуа в
письме к своему отцу, выдающемуся деятелю русской культуры А. Н. Бенуа, в 1946 г. указывал: «Я остаюсь при прежнем скепсисе и при прежней моей оценке всех отрицательных сторон этого режима, остающегося мне глубоко далеким… Но отрицательные формы большевизма, по моему, не суть только плоды советского режима, а потенциально и морально они разлиты по всему белому свету». Большевизм, полагал он, не является случайным и «чисто российским явлением», а связан с «общим вырождением духа»: «Человечество безнадежно завралось и нужно все начинать сначала. Вот почему я все же склонен думать, что большевизм, сам выросший из развала прошлой мировой войны, является, безусловно, той ужасной «касторкой» на «жабьей крови», что Высший Разум всыпал человечеству, дабы самым энергичным образом «прослабить» заболевший организм и выгнать из него всякую адову нечисть"10.
Антикоммунистическая эмиграция в первые послевоенные годы обвиняла в просоветских настроениях такого видного философа Российского зарубежья, как Н. А. Бердяев. Однако его отношение к политическому режиму в СССР было неоднозначным. Уже в 1946 г. в письме к княгине И. П. Романовой он указывал, что «готов защищать Советскую Россию» как свою родину, видит в ней и «правду», которую не хотели замечать многие антикоммунисты. Однако он признавался, что многое его — убежденного приверженца персонализма и противника тоталитаризма -«возмущало и отталкивало». Как и многим деятелям диаспоры, поверившим в возможность эволюции политического режима в СССР после Второй мировой войны, Н. А. Бердяеву довелось пережить глубокое разочарование, когда стало ясно, что эти надежды оказались напрасными. В своей «философской автобиографии» он писал: «После героической войны процессы, происходящие в советской России, протекли не так, как можно было надеяться. Свобода не возросла, скорее, наоборот. Есть опасность национализма"11.
Философ ощущал себя духовно одиноким в послевоенной диаспоре, поскольку, не занимая просоветских позиций, не относился и к лагерю прямолинейных антикоммунистов. По-прежнему сложным было отношение Н. А. Бердяева к русской революции, которая привела к власти большевиков. В одной из своих последних работ он указывал, что в революции «догнивает то, что было гнило в старом дореволюционном строе. Этически нужно даже признать право на революцию, когда неправда старого права стала слишком великой и духовные основы старого строя разложи-лись"12. Но трагедия России, полагал философ, состояла в том, что революция создала новую, «еще горшую», тиранию. Революционная стихия отрицала ценность свободы личности. Несмотря на это, Н. А. Бердяев не мог присоединиться к тем, кто был готов на применение любых средств в борьбе против политического режима в СССР. Наиболее четко Н. А. Бердяев выразил свою позицию в письме к И. П. Романовой в 1947 г.: «Я знаю, что свободы в России нет. И все-таки через ужасную революцию пробудились к исторической активности огромные массы русского народа, которые раньше находились во тьме». Он отмечал, что его отношение к Советской власти объективно является двойственным: «Она делает много дурного и непосредственно у меня к ней нет никакой симпатии. Но она является единственной истори-
13
ческой властью, принужденной защищать Россию перед лицом мира». Как известно, подобные идеи высказывались в эмиграции еще в 1920-е гг. в трудах некоторых философов-«сменовеховцев».
Весьма сложным было в эти годы отношение к последствиям революции 1917 г. и другого видного мыслителя Российского зарубежья — Ф. А. Степуна. В целом он, бесспорно, стоял на антикоммунистических позициях, подчеркивая, что, «ни за царем, ни за дореформенным помещиком русский народ не был закреплен такой
проклятой, кровавой крепью, как за Лениным и Сталиным». Вместе с тем, принадлежа в 1930-е гг. к группе журнала «Новый град», он и после Второй мировой войны продолжал разделять многие идеи «пореволюционных течений». Убежденный демократ, Ф. А. Степун не мог не видеть того, что революция сделала возможными и многие позитивные перемены в жизни народа: «Октябрь войдет в историю сущест-
14
веннейшим этапом на пути окончательного раскрепощения русского народа».
Вместе с тем, следует подчеркнуть, что в кругах антикоммунистической эмиграции значительная часть философов и публицистов, характеризуя политический режим в СССР, разделяли концепцию тоталитаризма. Вокруг этого понятия, как известно, уже несколько десятилетий идут ожесточенные дискуссии. Сложность, противоречивость этого феномена обстоятельно исследована в работе уральских историков В. И. Михай-ленко и Т. П. Нестеровой. Немаловажен, на наш взгляд, факт, на который указывают эти исследователи: в 1920—1930-е гг. на Западе проблематика тоталитаризма разрабатывалась в основном эмигрантами из России и стран Центральной Европы (Н. А. Бердяев, П. Б. Струве, И. А. Ильин и др.). В эпоху «холодной войны» именно российский эмигрантский мыслитель Н. С. Тимашев предпринял одну из наиболее известных попыток модификации понятия «тоталитаризм», выдвинув идею существования системы, сочетающей элементы тоталитаризма и демократического государства15. Характерно, что термином «тоталитаризм» применительно к политическому режиму в Советском Союзе пользовалась не только политизированная часть российской диаспоры. Он встречается, например, в мемуарах такого весьма далекого от эмигрантской политики человека, как известная поэтесса И. Одоевцева16.
Что же касается тех российских эмигрантов, которые в 1940—1960-е гг. специально исследовали природу советского тоталитарного режима, то в их работах данный режим обычно противопоставлялся либеральной демократии, где господствует принцип свободы личности. Тоталитаризм, как указывал один из наиболее глубоких философов-эмигрантов послевоенного времени С. А. Левицкий, стремится уничтожить саму идею свободы, «выдавая социально и духовно организованное рабство за свободу». Цель тоталитаризма, который С. А. Левицкий называл «царством страха», состояла в том, чтобы люди «субъективно-свободно ощущали свое объективное рабство"17.
Неотъемлемой чертой тоталитарных режимов, как указывали эмигрантские публицисты, является массовый террор, целями которого были подавление инакомыслия и мобилизация населения на решение задач индустриальной модернизации. Отмечалось, в частности, что свое существование тоталитарная власть оправдывала тем, что она «ведет свой народ, свой общественный класс и даже все человечество к лучшему будущему», а именно диктатура позволит избежать «уклонений от этого пути"18. Поэтому, большевизм и концлагеря — это неразрывно связанные между собой явления, указывали деятели второй волны эмиграции из СССР19. Как отмечали российские эмигранты, закономерно и то, что постепенно среди жертв террора появлялось все больше старых партийных деятелей. Уничтожение многих представителей т. н. ленинской гвардии в 1937—1938 гг., ожесточенная борьба за власть в последние годы жизни И. В. Сталина — все эти явления непосредственно вытекали из самого характера большевистского государства, указывали эмигрантские мыслители. Один из крупнейших религиозных философов Российского зарубежья Н. О. Лос-ский видел причину всех этих событий в воинствующем атеизме основателей Советского государства, принципиальном неприятии ими библейских заповедей: «Большевики преступили старый закон «не убий»: они осуществили массовый террор. но
20
ад, который они создали, привел их самих к внутреннему разложению».
В работах эмигрантских мыслителей эпохи «холодной войны» отмечались и другие характерные черты тоталитаризма. Так, еще одной специфической особенностью тоталитарного режима, отличающей его от традиционных разновидностей диктатуры, является наличие господствующей идеологии, на что указывал, например, Н. И. Улья-нов21. «Идеократией», где не только поведение, но и мировоззрение каждого человека пронизывалось господствующей идеологией, называл политический режим в Советском Союзе известный философ Российского зарубежья В. В. Зеньковский22.
Заметим, что эмигрантские политики использовали популярную на Западе концепцию тоталитаризма и для того, чтобы обосновать свои собственные теоретические построения. Как справедливо отметил, например, крупнейший исследователь эмигрантского меньшевизма А. Либих, в статьях старых российских социал-демократов после Второй мировой войны тоталитарный характер Советского государства являлся исходной посылкой для различных утверждений. Если для Р. Абрамовича он был важнейшим доказательством невозможности обновления режима изнутри, то для Д. Ю. Далина — прежде всего свидетельством общности гитлеровской
23
Германии и сталинского СССР.
Одну из наиболее интересных попыток комплексного анализа существовавшего в СССР политического режима предпринял в конце 1940-х — начале 1950-х гг. известный деятель НТС Р. Н. Редлих. Он, в частности, выступил против достаточно популярной теории, что коммунизм — новый вариант религиозной системы. Глубокое отличие между ними состояло в том, что всякое религиозное чувство — это ощущение «мира иного». Для любой религии земной мир — это не единственный мир. Вследствие этого для религиозного человека неприемлемо отношение к земному миру как к объекту для волюнтаристских экспериментов, наличие людей, стоящих и над теорией, и над практикой, которые «прямо сейчас творят историю». В основе большевистской теории, по замечанию Р. Н. Редлиха, лежали материализм, монизм,
24
детерминизм и гностицизм.
Однако любой непредвзятый аналитик, характеризуя ситуацию в Советском Союзе, заметил бы глубокие противоречия между теорией и практикой. Они замаскировывались, по мнению Р. Н. Редлиха, с помощью т. н. диалектического метода мышления: «Советская жизнь наполнилась фикциями. В Советском Союзе никого решительно уже не возмущает, когда слова расходятся с делами. Мир советской теории — это мир мифов и фикций». Поэтому коммунистическая доктрина — это «псевдорелигия», т. к. большинство населения, полагал эмигрантский мыслитель, внутренне в нее не верит25.
Анализируя сознание советского человека, российские солидаристы указывали, что оно не находится под полным воздействием официальной пропаганды, которая, за редким исключением отдельных произведений литературы и искусства, «никуда не годится и решительно ни в ком не создает никаких убеждений». Сама ее организация носила ярко выраженный формально-бюрократический характер. На практике жизнь в СССР состояла из «действий, имеющих исключительно ритуальное значение» (выборы в Верховный Совет и т. д.). Даже язык в СССР был «окрашен лицемерием», т. к. господство «фикций» делало его «изумительно удобным для пустосло-вия"26. При этом следует отметить, что, как справедливо указывали Н. И. Осипов и Р. Н. Редлих, создаваемые коммунистической пропагандой мифы и фикции выполняли важную функциональную нагрузку: «они суть условные формы приказа, выполнение которых совершенно обязательно». Например, внедрение в массовое сознание мифа о «капиталистическом окружении» означало указание на необходимость подготовки к войне.
Вместе с тем, господство мифов и фикций в советском обществе могло существовать лишь до определенного предела. Как отмечали эмигрантские публицисты, когда разрыв между теорией и практикой становился «бытом», «нормой», то наступала «смерть большевизма», т. к. фикции «оголялись», мифы теряли последние остатки «вероподобного» отношения к ним. По мнению антикоммунистических философов, этот процесс развивался уже в 1950-е гг.
Анализируя структуру сознания советского человека, Н. И. Осипов и Р. Н. Ред-лих выделяли в ней три основных яруса: «явный» ярус, «тайный» ярус и некий «придаток» — «сознательность». При этом явный ярус также делился на показное и внутреннее отношение к власти. Внутреннее отношение к власти определялось вытеснением в область подсознания («тайный ярус») ненависти к коммунистическому режиму вследствие крайней опасности этого чувства для его носителя. Эмигрантские публицисты подчеркивали, что это нельзя назвать верой, а можно охарактеризовать лишь как стремление к лояльности власти, чтобы избежать репрессий. Именно поэтому деятели НТС считали ошибочной точку зрения старой эмигрантки, известного политика дореволюционной России Е. Д. Кусковой, полагавшей, что советские люди искренне верят в справедливость коммунистического режима, однако некоторые из них (например, участники власовского движения в годы войны) впоследствии разочаровываются в своей вере. Н. И. Осипов и Р. Н. Редлих указывали, что Е. Д. Кускова — «типичнейшая представительница XIX в., либералка каждым нервом, каждой клеточкой своего организма», которая наивно переносила «структуру своей души» на своих собеседников из числа советских людей, зачастую искренних, но «себя до
27
конца не понимающих».
Дискуссионным в кругах российской антикоммунистической эмиграции являлся вопрос о политических настроениях населения в СССР. Безусловно, эмигрантам хотелось надеяться на то, что значительная часть населения являлась противниками существовавшего режима. Многие эмигранты-антикоммунисты верили в наличие в Советском Союзе социально-политической базы для восстания против власти. Так, например, деятели СБОНР заявляли, что коммунистическому правительству «абсолютно не удалось создать какого-либо единства народа с властью». Наоборот, полагали они, история «еще не знала режима, более ненавидимого собственным народом». Именно в этом им виделось коренное отличие коммунистической диктатуры от фашистской28. С этой точкой зрения был согласен известный деятель НТС А. С. Казанцев, подчеркивавший, что русский народ в течение тридцати лет находился в состоянии «гражданской войны» против «оккупировавшей страну» власти, которая была абсолютна чужда народу. Поэтому оппозицией в Советском Союзе являлся, по его мнению, «весь народ», за исключением административно-полицейского аппарата. В атмосфере «психологической газовой камеры», когда отсутствовали реальные возможности для оппозиционных действий, выработались особые методы политического сопротивления (мелкие акты вредительства, антисоветские анекдоты и т. д.)29.
Однако такова была интерпретация взаимоотношений власти и общества в СССР лишь некоторых эмигрантских публицистов. Используя концепцию тоталитаризма, их оппоненты указывали на определяющую роль пропагандистского аппарата государства в формировании политических представлений населения. Эмигрантский публицист О. В. Анисимов отмечал, что политическая атмосфера в СССР накладывала «печать известной стандартизации» на все общество. Важным являлся его вывод о том, что в этих условиях стирались все «полутона» в идейных установках человека, выбор ограничивался между «громким «да» и тайным «нет»». Именно поэтому даже оппоненты коммунистической власти фактически стремились к воспроиз-
водству уже существующей политической модели, выступая за то, чтобы заменить «партию злодеев» на «партию хороших людей», не осознавая необходимости замены самого механизма функционирования политической власти30.
Известная деятельница первой послереволюционной волны эмиграции Е. Д. Кускова в многочисленных статьях 1940−1950-х гг. ставила важную проблему ответственности народа и составлявших его социальных групп за существовавший в СССР политический режим. В 1948 г., например, она справедливо отмечала, что коммунистическое правительство, «каким бы террористическим способом оно ни правило», не могло бы в течение тридцати лет удерживать власть, если бы оно не имело поддерж-
31
ки значительной части населения. А уже в начале 1950-х гг. Е. Д. Кускова указывала, что необходимо изживание русским народом «иллюзий революции», одновременно отмечая: «Пока этого нет. А распинать Россию здесь, на иностранных платформах, и лег-
32
ко, и мало полезно». Она подчеркивала, что анализ ситуации в СССР не свидетельствовал о существовании в стране революционной ситуации, для чего была необходима трансформация психологических установок населения. Между тем, к началу 1950-х гг.
33
народ еще продолжали «взнуздывать правители».
Характеризуя политический режим в СССР, эмиграция неизбежно обращалась к проблеме исторической обусловленности его специфических черт. Среди части западных интеллектуалов было распространено мнение, что Советский Союз является историческим преемником Российской империи, а политическая культура русского народа исключает возможность функционирования демократических институтов. Характеризуя эту позицию, известный поэт Серебряного века Г. В. Иванов указывал: «Была «охранка» -есть МВД. Был «империализм царей» — есть сталинский империализм"34. Бесспорно, зачастую такая вульгаризация фактов прошлого России, надуманные аналогии были связаны с отсутствием у некоторых западных авторов глубоких познаний в истории нашей страны. В этом трудно упрекнуть одного из крупнейших мыслителей России Х Х в. Г. П. Федотова. Однако и он, либерал-демократ по своим взглядам, характеризуя советского человека, писал в 1945 г.: «Он предан власти, которая подняла его из грязи и сделала ответственным хозяином над жизнью сограждан. Он готов заморить себя работой, и его высшее честолюбие — отдать свою жизнь за коллектив: партию или родину. Не узнаем ли мы во всем этом служилого человека XVI в. ?"35 Именно этот вывод о глубокой исторической обусловленности существовавшего в Советском Союзе политического режима заставлял Г. П. Федотова сомневаться в возможности его радикальной демократизации. Русский мыслитель приходил к выводу, что большинство населения в СССР не стремится к либерализации общественной жизни: «Немало советских людей повидали мы за границей. Почти ни у кого мы не замечаем тоски по свободе. Большинство даже болезненно ощущают свободу западного мира как беспорядок, хаос, анархию. В России ценят дисциплину и принуждение, не верят в значение личного почина"36. Таким образом, социальная база демократических реформ в Советском Союзе оказывалась крайне узкой.
Однако большинство российских эмигрантов весьма критически воспринимали тезис о жесткой детерминированности авторитаризма и тоталитаризма в России. Известный историк М. М. Карпович, например, подчеркивал принципиальное отличие коммунистической диктатуры от самодержавия в том, что последнее даже в периоды своего высшего могущества не было ни «идеократией», ни «полицейским государством». Российскому самодержавию не были присущи черты тоталитарного государства. Оно не обладало столь развитым аппаратом принуждения и пропаганды, какой имела
37
диктатура в СССР. Интересный тезис о том, что послевоенный Советский Союз являлся не «эманацией» старой России, а лишь ее «сознательной имитацией», выдвинул
38
Ф. А. Степун. Против замалчивания «светлых» сторон истории России, игнорирования
демократических традиций (вечевые собрания, земское самоуправление и т. д.) выступал и такой крупный историк, как С. Г. Пушкарев, указывавший, что в прошлом нашей страны были заложены возможности разных вариантов ее развития39.
Однако эмиграция не могла не заметить эволюции политического режима в СССР в направлении частичного возврата к «национально-исторической традиции», антитезе Россия — Запад. Это свидетельствовало о завершении революционного процесса, исчерпании тех тенденций, истоки которых находились в 1917 г., на что указывал, в частности, Н. С. Тимашев40. Одновременно отмечалось, что именно революционный утопизм 1917 г. заложил основы для советской диктатуры, поскольку «непомерная гордыня», отрицание «космических законов» неизбежно приводили к
41
превращению «спасителей человечества» в «кровожадных тиранов».
Произошедшая за годы Советской власти эволюция ее отношения к историческому наследию России встречала разные оценки в среде российской эмиграции. «Двурушнической» называли национальную политику Советской власти деятели НТС, отмечавшие, что если внутри страны велась «беспощадная борьба» с мусульманскими традициями, преследовались пантюркизм и панисламизм, то за рубежом руководство СССР позиционировало себя в качестве «защитника» стран Ближнего Востока от «происков англо-американского империализма». Вместе с тем, по мнению солидаристов, уже к началу 1950-х гг. был очевиден провал попытки использования властью патриотических лозунгов, поскольку культивируемый советский патриотизм оказался «тесной
42
одеждой для угрожающе выросшего» русского патриотизма.
Вместе с тем, в среде российской антикоммунистической эмиграции было распространено и мнение о том, что проводимая коммунистическим руководством политика унификации является естественным продолжением национальной политики в Российской империи. Уже царское правительство, полагали некоторые эмигранты, делало все для того, чтобы народы империи не проявляли свою национальную идентичность. Именно поэтому усилия Советской власти, считали они, уже к началу 1950-х гг. принесли желаемый ею эффект. Майор власовской армии Ф. М. Легостаев в 1950 г. указывал, что национальные различия в СССР сглажены, а национальных проблем «практически не существует». Активной и ведущей силой в СССР, как и в Российской империи, выступал великорусский народ с «родственными ему во всем украинским и белорусским народами». Другие национальности, указывал Ф. М. Легостаев, благодаря достаточно разумной политике царского правительства и «очень гибкой» национальной политике в СССР, чувствовали себя в «семье российских народов не отщепенцами и не меньшими братьями», а вполне равноправными ее членами43.
Именно этим целям служила политика сталинского руководства в конце 1940-х -начале 1950-х гг., известные постановления по вопросам культуры, борьба с «космополитизмом». Она, по замечанию Ю. П. Денике, была «так явственно заострена против Запада», что естественно напрашивалось объяснение ее как желание «вытравить вредное влияние» впечатлений, принесенных на Родину побывавшими в Европе в годы войны советскими людьми44. Одновременно особенностью пропагандируемого властью советского патриотизма был, как указывал известный эсер М. В. Вишняк, его «инструментальный» характер, когда на первый план выдвигалась не любовь к Родине, а преданность Советской власти, т. е. определенному типу политического режима45.
Анализируя проблему отношения Советской власти к историческому наследию России, российская эмиграция неизбежно обращалась к теме православной церкви в СССР. Данный вопрос уже становился предметом специального изучения46. Известно, что эволюция государственной политики в церковном вопросе в Советском Союзе в 1940-е гг. встречала различную реакцию в эмигрантской среде. Правые силы в
Российском зарубежье полагали, что следует разоблачать маневры коммунистического руководства в отношении православной церкви как шаги, направленные на обман не только верующих в СССР, но и общественного мнения на Западе47. Бывшие офицеры Белой армии, например, характеризовали возрождение патриаршества как «подлейший подлог», который означал лишь «изменение приемов к уничтоже-
48
нию остатков Православия». Негативно воспринял попытки Московской патриархии подчинить себе церковные приходы за рубежом и глава Русской зарубежной православной церкви митрополит Анастасий (Грибановский).
Иную позицию заняло руководство Западно-европейского экзархата во главе с митрополитом Евлогием. Оно приветствовало, например, приезд в 1945 г. в Париж представителя Московской патриархии митрополита Николая Крутицкого как шаг на пути к окончанию церковного раскола49. Лишь смерть митрополита Евлогия и отсутствие гибкости со стороны Московской патриархии помешали реализации планов подчинения зарубежных приходов Святейшему Синоду в Москве. Впоследствии, в эмигрантской литературе позиция Московской патриархии в первые послевоенные годы характеризовалась в основном крайне негативно. Отмечалась, прежде всего, полная поддержка ею внутренней и внешней политики коммунистического руководства СССР50.
На наш взгляд, одним из тех деятелей российской диаспоры, которые занимают в отношении православной церкви в СССР наиболее взвешенную позицию, в течение уже нескольких десятилетий является протоиерей Д. Константинов. Отмечая успехи православия в стране в первые послевоенные годы (рост числа храмов и т. д.), он указывает, что они были достигнуты не только благодаря сохранению в народе веры, но и с помощью сочувственного отношения «огромного числа просто безрелигиозных людей, не интересующихся ни верой, ни атеизмом», в том числе и представителей бюрократии. Протоиерей Д. Константинов полагает даже, что рост авторитета церкви привел к тому, что она стала той «своеобразной духовной закваской, которая перевернула в какой-то мере в духовном отношении всю страну», выступила источником новых веяний в советской культуре, распространяла идеи духовной и политической свободы, абсолютной ценности человеческой личности51. Касаясь же взаимоотношений власти и церкви, Д. Константинов справедливо указывал, что нельзя «огульно осуждать» Московскую Патриархию за компромисс с властью: «не было в тот момент иного выхода». Нормальное существование православия в СССР возможно было лишь через легальную церковь, доступную всему населению. Однако, отмечал Д. Константинов, осознавая это и «примирившись внешне, как с печальной необходимостью», с церковной политикой Московской патриархии, верующие внутренне ее не поддерживали52.
Среди представителей левых политических течений в российской эмиграции достаточно распространенным был тезис о том, что эволюция советского режима идет в направлении реставрации дореволюционной политической системы. При этом отмечалось, что данная реставрация носит не только политический, но и социально-экономический характер. Как известно, идею «термидора» в 1920—1930-е гг. активно развивал Л. Д. Троцкий. Во второй половине 1940-х гг. этот тезис продолжала отстаивать его вдова Н. И. Седова, полагавшая, что в период Великой Отечественной войны сохранялась тенденция реставрации капитализма53. Заметим, что подобные мысли высказывали отнюдь не только троцкисты, но и некоторые другие эмигранты из числа социалистов. По мнению, например, старого народовольца Ю. Делевского (Я. Л. Юделевского), в СССР в послевоенные годы завершался процесс формирования «новой аристократии», состоявшей из
54
партийной номенклатуры, а также «верхушки армии и специалистов».
Как уже было отмечено выше, в первые послевоенные годы часть эмигрантов выражала надежду на серьезные изменения в советском обществе. Е. Д. Кускова, например,
в сказанных И. В. Сталиным в 1946 г. словах об исчезновении принципиальной разницы между коммунистами и беспартийными в СССР увидела свидетельство окончания существования партийного государства. Она полагала, что все это свидетельствовало о постепенном «появлении на сцене всего народа"55. Большие надежды некоторые эмигранты возлагали на фронтовиков как потенциальных «новых декабристов», однако уже в марте 1946 г. известный в дореволюционной России деятель партии народных социалистов А. Б. Петрищев на основе анализа их выступлений в ходе выборов в Верховный Совет предостерегал от иллюзий: «Они знают, что надо охранять и почему надо охранять. Эмиграции эти новые советские люди едва ли понравятся». Вместе с тем, он справедливо указывал, что теоретически объективное развитие политических процессов может привести фронтовиков в лагерь оппозиции: ведь стал же умеренный консерватор М. В. Родзянко лидером думских критиков правительства Николая II в годы Первой мировой войны56.
Однако значительная часть старых политиков из лагеря российской антикоммунистической эмиграции даже в 1945 г., в момент наивысшего подъема в Российском зарубежье настроений «советского патриотизма» весьма скептически относилась к перспективам эволюции политического режима в СССР. Они полагали, что нет никаких оснований утверждать о наличии стремлений к демократизации в среде правящего слоя советского общества. Те же процессы, которые внушали некоторым эмигрантам подобные надежды, развивались скорее стихийно и, напротив, вызывали беспокойство партийной номенклатуры. Характерна в этом плане позиция старой деятельницы кадетской партии А. В. Тырковой-Вильямс. Еще в январе 1945 г. в письме к Е. В. Саб-лину она указывала: «Россия жива, это самое главное. Но надо, чтобы ей дали жить жизнью достойной Великого народа, достойной России. До сих пор оттуда даже слово «Россия» не доносится"57. К концу победного для антигитлеровской коалиции 1945 г. скепсис А. В. Тырковой только усилился. Продолжая свой диалог с Е. В. Саблиным, уже в ноябре 1945 г. она писала ему: «Для меня нет сомнения, что там, в любезном отечестве, что-то происходит значительное, может быть, решающее. На этот процесс мы с Вами по-разному смотрим. Я считаю, что он совершается против желания власти и что теперь они дадут обратный ход, если смогут"58.
Реальное развитие государственной политики в СССР в 1945—1953 гг. пошло по линии сохранения довоенной политической системы. Это вызывало недовольство части населения, на что указывала и российская эмиграция59. В конце 1940-х — начале 1950-х гг. И. В. Сталин и его окружение провели новую волну репрессий, целью которых были уничтожение в обществе надежд на реформы и возвращение полного контроля власти над ним. Одновременно, как указывала эмиграция, репрессии отражали обострение борьбы за власть в ближайшем окружении И. В. Сталина. Так, указывалось на то, что «ленинградское дело» было «предвестником новой большой чистки», возглавлявшейся Г. М. Маленковым. Ее характер деятели эмигрантской Лиги борьбы за народную свободу даже сравнивали с «Большими московскими процессами» 1936−1938 гг60. Однако в итоге террор послевоенных лет оказался смягчен по сравнению с 1930-ми гг. Объясняя причины этого, известный деятель НТС Г. А. Хомяков (Андреев) указывал на фактор усталости населения от войны, охватившие людей чувства патриотизма и преданности Родине, что позволило власти реже применять репрессивные меры. Он же связывал с борьбой между группировками Г. М. Маленкова и А. А. Жданова «дело врачей» 1953 г. 61
Таким образом, не оправдались ожидания тех российских эмигрантов, которые в первые послевоенные годы надеялись на эволюцию политического режима в Советском Союзе. Развитие событий показало, что И. В. Сталин и его окружение не были заинтересованы в сколько-нибудь существенной либерализации существовавшего в стране режима. Основная масса населения в Советском Союзе по-прежнему была лишена возможно-
сти не только участия в принятии политических решений, но и доступа к источникам альтернативной информации. И лишь смерть И. В. Сталина в марте 1953 г. вновь возродила надежды российских эмигрантов на трансформацию политического режима в СССР.
Примечания
1 Раев, М. Россия за рубежом: История культуры русской эмиграции: 1919−1939 / М. Раев. — М., 1994. — С. 21.
2 Степун, Ф. А. Бывшее и несбывшееся / Ф. А. Степун. — СПб., 2000. — С. 628.
3 Зубкова, Е. Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность: 1945−1953 / Е. Ю. Зубкова. — М., 1999. — С. 24.
4 См.: Малыхин, К. Г. Русское Зарубежье 20−30-х гг.: Оценка большевистской модернизации: автореф. дис. … д-ра ист. наук / К. Г. Малыхин. — Ростов-н/Д., 2000.
5 См.: Пихоя, Р. Г. Советский Союз: история власти: 1945−1991 / Р. Г. Пихоя. — Новосибирск, 2000. — С. 11.
6 См.: Совет. патриот (Париж). — 1946. — 11 янв.
7 См.: Оболенский, С. С. О советской демократии / С. С. Оболенский // Рус. новости. — 1946. — 1 марта.
8 Сов. патриот. — 1946. — 1 фев.
9 См.: Карпатская Русь (Нью-Йорк). — 1947. — 3 янв.
10 Рос. гос. архив лит. и иск-ва (РГАЛИ). Ф. 938. Оп. 2. Д. 226. Л. 1−2.
11 Бердяев, Н. А. Самопознание / Н. А. Бердяев. — М., 1991. — С. 346.
12 Бердяев, Н. А. О назначении человека / Н. А. Бердяев. — М., 1993. — С. 184.
13
«В четвертом измерении пространства. «: Письма Н. А. Бердяева к кн. И. П. Романовой // Минувшее: истор. альманах. — М. — СПб., 1994. — Вып. 16. — С. 263.
14 Степун, Ф. А. Бывшее и несбывшееся. — С. 19.
15 См.: Михайленко, В. И. Тоталитаризм в ХХ в.: Теоретический дискурс / В. И. Ми-хайленко, Т. П. Нестерова. — Екатеринбург, 2000. — С. 35.
16 См.: Одоевцева, И. На берегах Невы / И. Одоевцева. — М., 1988. — С. 116.
17 Левицкий, С. А. Трагедия свободы / С. А. Левицкий. — Франкфурт-на-Майне, 1984. 1−8 С. 298.
18 Путь (Гамбург). — 1946. — № 24. — С. 1.
19 См.: Воля (Мюнхен). — 1952. — № 4−5. — С. 10.
20 Лосский, Н. О. Ценность и Бытие: Бог и Царство Божие как основа ценностей / Н. О. Лосский. — Харьков, 2000. — С. 788.
21 См.: Ульянов, Н. Диптих / Н. Ульянов. — Нью-Йорк, 1967. — С. 154.
22 См.: Зеньковский, В. В. История русской философии / В. В. Зеньковский. — М., 2001. — С. 689.
23 См.: Liebich, A. Mensheviks wage the Cold War / A. Liebich // Journal of contemporary history. — L., 1995. — Vol. 30. — P. 259.
24 См.: Редлих, Р. Н. Культ Сталина // Грани (Франкфурт-на-Майне). — 1950. — № 8. -С. 138.
25 Там же. — С. 140.
26 Осипов, Н. Сознание и «сознательность» / Н. Осипов, Р. Редлих // Грани. — 1951. -№ 11. — С. 144.
27 Там же. — С. 148.
28 См.: Борьба (Мюнхен). — 1948. — № 9. — С. 13.
29 См.: Казанцев, А. Третья сила / А. Казанцев. — М., 1994. — С. 46.
30 См.: Анисимов, О. В. Советское поколение / О. В. Анисимов // Новый журн. (Нью-Йорк). — 1949. — № 22. — С. 112.
31 См.: Кускова, Е. Д. Шествие молодых. / Е. Д. Кускова // Новое рус. слово (Нью-Йорк). — 1948. — 20 июня.
32 Кускова, Е. Д. О «ленивой пустоте Востока» / Е. Д. Кускова // Новое рус. слово. -1951. — 15 июля.
33 См.: Кускова, Е. Д. Какой социализм? / Е. Д. Кускова // Новое рус. слово. — 1951. -
28 янв.
34 Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ). Ф. 713. Карт. 1. Д. 12. Л. 6.
35 Федотов, Г. П. Судьба и грехи России / Г. П. Федотов. — СПб., 1991. — Т. 2. — С. 300.
36 Там же. — С. 299.
37 См.: Карпович, М. М. Разрушение иллюзий / М. М. Карпович // Новый журн. -
1948. — № 18. — С. 161.
38 См.: Степун, Ф. А. Чаемая Россия / Ф. А. Степун. — СПб., 1999. — С. 377.
39 См.: Пушкарев, С. Самоуправление и свобода в России / С. Пушкарев. — Франкфурт-на-Майне, 1985. — С. 6.
См.: Тимашев, Н. С. Пути послевоенной России / Н. С. Тимашев // Новый журн. -
1949. — № 22. — С. 202.
41 См.: Франк, С. Л. Ересь утопизма / С. Л. Франк // Новый журн. — 1946. — № 14. -С. 152.
42 Мысль (Франкфурт-на-Майне). — 1953. — № 2. — С. 77.
43 Гос. архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 10 015. Оп. 4. Д. 9. Л. 4.
44 Денике, Ю. П. Новая идеологическая политика / Ю. П. Деннике // Новый журн. -1948. — № 19. — С. 178.
45 См.: Вишняк, М. В. Соблазн патриотизма / М. В. Вишняк // Новый журн. — 1946. -№ 13. — С. 179.
46 См., напр.: Поспеловский, Д. В. Русская Православная Церковь в ХХ в. — М., 1995 / Д. В. Поспеловский- и др.
47
См., напр.: Российский гражданин — Русский клич (Уолдек). — 1950. — № 1. — С. 2.
48 Вест. Амер. отдела РОвС (Нью-Йорк). — 1948. — № 6. — С. 4.
49 См.: Вест. церк. жизни (Париж). — 1945. — № 4. — С. 2.
50 См.: Боголепов, А. А. Православная церковь в Советском Союзе // Зап. Рус. Акад. группы в США (Нью-Йорк). — 1967. — Т. 1. — С. 101.
См.: Константинов, Д. В. Гонимая церковь: Русская православная церковь в СССР / Д. В. Константинов. — М., 1999. — С. 55.
52 Там же. — С. 66.
53 IISH. L. Ja. Dalin collection. Folder 1.
54 См.: Делевский, Ю. Социалистические искания / Ю. Делевский // Новое рус. слово. — 1947. — 31 марта.
55 См.: Кускова, Е. Д. За Синей птицей / Е. Д. Кускова // Нов. рус. слово. — 1946. — 22 марта.
56 См.: Петрищев, А. Б. Слои советского консерватизма / А. Б. Петрищев // Новое рус. слово. — 1946. — 17 марта.
Leeds Russian Archive (LRA). MS 1285|1323.
58 LRA. MS 128 511 325.
59 См.: Рус. жизнь (Сан-Франциско). — 1946. — 8 авг.
60 См.: Грядущая Россия (Нью-Йорк). — 1950. — № 18. — С. 1.
61 См.: Андреев, Г. Борьба за власть и за свободу / Г. Андреев // Посев (Франкфурт-на-Майне). — 1953. — № 4. — С. 3.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой