Интертекстуальность фразеологизмов, образованных по аналогии, в современном английском языке

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Языкознание


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

Е. В. Рыжкина
доц., канд. филол. наук, проф. каф. лексикологии английского языка фак-та ГПН МГЛУ- e-mail: phraseologinya@rambler. ru
ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТЬ ФРАЗЕОЛОГИЗМОВ, ОБРАЗОВАННЫХ ПО АНАЛОГИИ,
В СОВРЕМЕННОМ АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ
В статье рассматриваются некоторые аспекты образования фразеологических единиц по структурно-семантической аналогии в современном английском языке. При этом основное внимание уделяется вопросу интертекстуальности фразеологизмов. В частности, автор приходит к выводу о том, что фразеологизмы, образованные по аналогии, являются по своей сути интертекстами и это свойство служит важным фактором происходящих во фразеологии неологических процессов.
Ключевые слова: текст- интертекст- интертекстуальность- аналогия- фразеология- фразеологическая единица.
В рамках когнитивно-дискурсивного подхода текст как линейно организованная совокупность знаков рассматривается в неразрывной связи с понятием «дискурс», который со своей стороны истолковывается как творческий, когнитивный процесс, направленный на формирование нового семиотического пространства [4]. Текст, являющийся конечным продуктом этого процесса, служит вербальным выражением определенной концептуальной структуры, которая формируется совокупностью всех релевантных языковых и внеязыковых знаний как автора, так и потенциального реципиента. Таким образом, для адекватной интерпретации текста необходима реконструкция содержания, которое стоит «за текстом или же сверх текста» [4, с. 195].
В процессе линейного анализа текста, как отмечает Ю. С. Степанов, последовательность слов речевого потока подвергается осмыслению, в результате чего устанавливается «соответствие с внутренней системой знаний индивида» [5]. Подобная внутритекстовая интеракция получила название интертекстуальности.
Интертекстуальность есть своего рода существование «текста в тексте» или «диалог между текстами» (эта идея восходит к работам М. М. Бахтина). Иначе говоря, это способ построения авторского текста на основе поглощения и взаимопроникновения других, прецедентных, текстов, принадлежащих к различным временным слоям. Прецедентность определяется как известность, хрестоматийность,
востребованность текста [3, с. 216]. К прецедентным можно отнести тексты как современной, так и предшествующих культур. «Обрывки культурных кодов, формул, ритмических структур, фрагменты социальных идиом и т. д. — все они поглощены текстом и перемешаны в нем», — пишет Ролан Барт. «Как необходимое предварительное условие для любого текста интертекстуальность не может быть сведена к проблеме источников и влияний- она представляет собой общее поле анонимных формул, происхождение которых редко можно обнаружить, бессознательных или автоматических цитат, даваемых без кавычек"1.
Более того, термины «интертекст» и «интертекстуальность» не всегда относятся к тексту как к чисто лингвистическому понятию. Так, И. П. Ильин указывает, что в культуре постмодернизма практически всё — литература, культура, общество, история, сам человек — может быть «прочитано» как текст [2, с. 224]. Данное положение привело западных теоретиков постструктурализма к восприятию человеческой культуры как единого «интертекста», который в свою очередь служит как бы предтекстом любого вновь появляющегося текста [2, с. 224]. Однако многие исследователи, филологи и лингвисты, справедливо замечают, что такое широкое толкование принципа интертекстуальности в ее философском измерении делает бессмысленной всякую коммуникацию [2, с. 227].
Действительно, в лингвистическом исследовании релевантным представляется изучение интертекста, прежде всего в коммуникативно-дискурсивном плане, например, как соотношение и взаимодействие внутритекстовых дискурсов в литературном произведении, или как сложного семиотического пространства, которое обеспечивает вербальную коммуникацию отдельных личностей и различных языковых сообществ, в том числе представляющих различные культуры.
С формальной точки зрения интертекстуальность, обеспечивающая соприсутствие и взаимопроникновение различных прецедентных текстов в рамках единого текстового пространства, может реализовываться в виде конкретных литературных приемов (цитации, аллюзии, реминисценции, пародии и др.). Сюда же следует отнести такие интертекстуальные знаки, как антропонимы, восходящие к теологическим, мифологическим или к литературным источникам (к примеру, Ирод как символ бесчеловечной жестокости, Отелло — олицетворение
1 Цит. по [2, с. 226].
ревнивца), а также зоонимы, топонимы и другие единицы с символическим или аксиологическим значением (Иерусалим как святое место, волк как воплощение жестокости или алая роза как символ страстной любви) и т. д. Каждая из таких единиц служит отсылкой к определенному прецедентному тексту и создает приращение смысла во вновь создаваемом тексте, элементом которого она является, но для адекватной интерпретации соответствующего смыслового содержания требуется расшифровка всего объема культурно значимой информации, кодируемой подобным знаком.
Установление и экспликация интертекстуальных связей происходит с опорой на значения реализованных в тексте языковых единиц, которые через сеть ассоциаций, аналогий и образов способствуют восстановлению текстовых импликаций, актуализации скрытого смысла, пресуппозиций, релевантных фоновых знаний и культурных кодов.
Роль языковых знаков разных уровней в этом процессе не одинакова. С этой точки зрения фразеологические единицы (ФЕ) представляют особую ценность. Если использовать меткую метафору Ю. С. Степанова, ФЕ представляют собой «кванты интертекстуальности» или «смысловые вехи», которые «подключают фрагменты системы знаний, необходимые для осмысления последовательности слов, составляющих контекст» [5].
Представление о фразеологической семантике как о свернутом тексте, лаконично передающем целый рассказ о некоем событии, позволяет уподобить ФЕ таким художественным формам, как сказка, притча и т. п. Кроме того, многие фразеологизмы носят аллю-зивный характер. Согласно определению И. Р. Гальперина, аллюзия является «средством расширенного переноса свойств и качеств мифологических, библейских, литературных, исторических персонажей и событий на те, о которых идет речь в данном высказывании» [1, с. 110]. Иными словами, аллюзия, отсылая читателя к тексту-источнику, обеспечивает приращение смысла в тексте, в котором она функционирует, т. е. представляет собой интертекст. С этой точки зрения можно считать интертекстуальными такие единицы, как, например, фразеологизм to out-Herod Herod (букв. '-превзойти Ирода'-), который возник как цитация фрагмента пьесы Шекспира «Гамлет"1, а также в более широком смысле как аллюзия на евангельский текст
1 Hamlet: I would have had such a fellow whipped for o'-erdoing Termagant- it out-herods Herod- pray you, avoid it (W. Shakespeare, Hamlet, act III, sc. 2).
(Мат. 2, 16−18), и на уровне импликата вмещает соответствующее смысловое содержание.
Будучи, с одной стороны, весьма экономичными средствами выражения и, с другой стороны, носителями информации, отражающей систему ценностей, принятых в данной культуре, фразеологизмы относятся к числу языковых «сверток». Свертки являются единицами вертикального контекста, делающими возможным линеарное восприятие текста [8, с. 189]. Одновременно они служат чертами культурно-национального менталитета и в процессе понимания уясняются путем «эпистемических рефлексий» [7].
Вертикальный контекст, как известно, формируется семиокуль-турными, энциклопедическими, фоновыми знаниями. Нелингвистическое знание не представлено непосредственно в значении фразеологизма, но, оставаясь на «заднем плане» его семантики, образует глубинную семантическую структуру, которая «просвечивает» сквозь образность единиц с прозрачной внутренней формой. Например, буквальное значение прототипа ФЕ when pigs fly рисует перед нами невозможную в реальной жизни ситуацию: «когда свиньи полетят». Импликация «такое в принципе невозможно», являющаяся фундаментом соответствующего метафорического значения «никогда», выводится на основе здравого смысла с опорой на фоновые знания. Аналогичная импликационная связь нереальной исходной ситуации с обозначаемым наблюдается и в случае русского эквивалента данной ФЕ — когда рак на горе свистнет (т. е. никогда). А семантика упоминавшейся выше идиомы to out-Herod Herod включает целиком библейский рассказ об иудейском царе Ироде, который совершил страшные злодеяния, в том числе убийство 14 000 вифлеемских младенцев. Характерный для подобных единиц механизм семантической компрессии обусловливает их необычайную информационную емкость.
Всё вышесказанное особенно справедливо в отношении ФЕ, образованных по аналогии, — они акуммулируют в своей семантике не только знания об означаемом фрагменте действительности, но и весь объем информации, закрепленной за предшествующими номинациями. Так, вокруг компонента revolution возникла многочисленная серия ФЕ, соотносимых с родовым понятием colour revolution (цветная революция). Одно из последних новообразований — banana revolution (демократические преобразования в странах третьего мира) — получает семантизацию только на основе знания всех номинаций данной
серии, включая историю их возникновения (например, rose revolution -«революция роз» в Грузии, orange revolution — «оранжевая революция» в Украине). Более того, неологизм семантически ассоциируется с первым наименованием этой серии — velvet revolution («бархатная», т. е. бескровная революция), которое в свою очередь отсылает нас к ФЕ red revolution («красный», т. е. кровавый переворот в России 1917 г.), по контрасту с которой возникла вся цепочка. Таким образом, любой фразеологизм из аналогического ряда red revolution ^ banana revolution, по сути, представляет собой интертекст, так как служит своего рода отсылкой, во-первых, к другим кореферентным единицам этого ряда и, во-вторых, к фоновым знаниям, на которые опирается любая из данных номинаций.
Кроме того, фактором интертекстуальности ФЕ, образованных по аналогии, служит общность лежащей в их основе концептуальной схемы, центром которой является какой-либо метафорический концепт. Через метафору человек интерпретирует непредметный мир «по образу и подобию предметного», абстрактные понятия — в терминах чувственного восприятия, а явления природы — как живые существа, «обладающие антропоморфными, зооморфными и т. п. качествами, динамическими и ценностными свойствами» [6, с. 174]. Важно, что метафорический концепт способен продуцировать практически неограниченное количество номинативных единиц разного уровня, включая ФЕ, вписывающихся в определенную концептуальную модель. Например, синонимичные единицы couch potato, mouse potato и cubicle potato, обозначающие ленивого человека, ведущего малоподвижный образ жизни, основаны на модели концептуальной метафоры (ленивый) ЧЕЛОВЕК — это РАСТЕНИЕ / ОВОЩ (картофель). Она служит семантическим стержнем всех трех оборотов и одновременно ключом к их пониманию, так как позволяет соотнести фразеологический образ с системой знаний. Вместе с тем сопоставление значений исходного и двух производных фразеологизмов, при всем их подобии, позволяет усмотреть и некоторое отличие, которое также расшифровывается путем привлечения релевантного знания. Причем особенность каждой номинации формально соотносится с левым компонентом оборота, который фигурально передает идею характерного для человека времяпровождения. Так, в первом случае это — лежание на диване (couch) перед телевизором, во втором — сидение перед компьютером (mouse — компьютерная мышь), а неологизм cubicle potato
обозначает работника офиса (сиЫе1е — кабинка для индивидуальной работы) [12].
За каждой из единиц аналогического ряда стоит сложная, многоуровневая концептуальная структура. Причем она усложняется с каждым последующим новообразованием. Неологизм, образованный по аналогии, заимствует у своего фразеологического прототипа не только часть внешней формы, но и, главное, смысловое содержание, закрепленное за исходной единицей, а также структурирующую его концептуальную схему. Здесь, кстати, проявляется диаграмматиче-ский1 иконизм аналогических образований: подобие их поверхностной структуры пропорционально отражает сходство соответствующих ментальных структур.
Это свойство, с одной стороны, обусловливает мотивированность фразеологизма, облегчая доступ к закрепленной за ним информации (и, значит, его интертекстуальность), с другой стороны, создает предпосылки для эволюции данного знака. Наглядным примером этого может служить функционирование в современном английском языке шекспиризма (now is) the winter of our discontent — букв. '-зима тревоги нашей'-, конец нашим неприятностям, несчастья и т. п. [11].
Данное выражение возникло как аллюзия на первые строки пьесы «Ричард III»: Now is the winter of our discontent, made glorious summer by this sun of York. Его современное прочтение опирается не только на первоначальный смысл, заложенный в тексте Шекспира, но и на прозрачность внутренней формы, которая, среди прочих, включает импликацию «зима — это конец (годового) цикла». Унаследованное от оригинала содержание, так же, как и структурирующая его концептуальная схема, благодаря языковому механизму компрессии сформировало импликат значения соответствующего фразеологизма и служат его мотивирующей базой. Вероятно, именно аллюзийный характер данного оборота способствовал его популяризации — он более 30 раз использовался как название произведений английской и американской литературы, в том числе знаменитого романа Джона Стейнбека «Зима тревоги нашей». Герой последнего переживает пору всяческого неблагополучия, отчуждения близких ему людей,
1 Как известно, диаграмма (diagram) является одним из видов икониче-ских знаков, которые, в отличие от знаков-символов (symbols), так или иначе подобны своим референтам [10]. Причем иконизм диаграммы заключается в том, что отношения между составляющими ее элементами отражают реальные связи / отношения, характерные для обозначаемого объекта.
крушения нравственных идеалов, надежд и встает на путь предательства и преступления (аналогия с шекспировским героем1) — однако в самом конце он обретает подобие надежды. Очевидно, что ФЕ the winter of our discontent, используемая как название романа, отражает его лейтмотив.
Несколько лет назад вышел в свет роман английской писательницы Сьюзан Маусхарт The Winter of Our Disconnect о том, как мать троих подростков, потерявшая с ними духовную связь (все четверо живут, скорее, в виртуальной реальности, нежели в обычном мире), решается на отчаянный шаг — отключает (disconnect) компьютеры и все прочие электронные приспособления в доме- пережив это тяжелое испытание семья обретает надежду на восстановление нормальных отношений. Заголовок романа, который явно пародирует название романа The winter of our discontent, некоторые сюжетные параллели (тяжелые переживания, отчужденность в семье, утрата ценностей и т. п.), а также основная мысль, что всё плохое когда-то заканчивается и что всегда есть место надежде, устанавливают прочную ассоциативную связи двух романов. В этом свете фраза the winter of our disconnect воспринимается не просто как окказионализм, но как единица, образованная по аналогии с ФЕ the winter of our discontent. Следует заметить, что данный неологизм пришелся по душе интернет-сообществу и в настоящее время широко используется уже как самостоятельная единица, в том числе в заголовках статей на экономические, политические и прочие темы. Важно, что константность внутренней формы и, в частности, концептуальной схемы, лежащей с основании обеих номинаций, обусловила одновременно и саму возможность создания новой единицы по аналогии с уже имеющейся, и последующую расшифровку ее значения. Всё это становится возможным благодаря наличию общего ментального пространства, в поле которого находятся единицы, связанные отношениями интертекстуальности.
Дополнительным аргументом в пользу этого положения может служить то обстоятельство, что в 1979 г. возник оборот, а winter of discontent, обозначавший волну массовых забастовок зимой 19 781 979 гг., которые впоследствии привели к отставке лейбористского
1 Хотя Стейнбек нигде в романе, кроме названия, не прибегает к прямым ссылкам и аналогиям с пьесой «Ричард III», читатель невольно усматривает смысловую связь этих произведений, и на память приходит другая, не менее известная, цитата — изречение короля Ричарда: as I cannot prove a lover, I’m determined to be a villain.
правительства Великобритании [9]. Чуть позже появился его аналогический вариант a summer of discontent — для обозначения сходных событий, только уже летом 1989 г. [9]. Примечательно, что эти единицы не обнаруживают семантической связи с шекспировским выражением или с каким-либо другим прецедентным текстом — при их образовании были заимствованы лишь элементы поверхностной структуры. По этой причине, с одной стороны, данные фразеологизмы являются немотивированными (их значения становятся понятными лишь при наличии специального знания о тех событиях, которые породили данные единицы), что значительно снижает их коммуникативно-прагматические качества1. С другой стороны, своего рода концептуальная изоляция этой пары ФЕ фактически блокирует возможность их дальнейшей эволюции.
Подводя итоги, следует отметить, что фразеологизмы, образованные по аналогии, по своей природе являются единицами интертекстуальными. Во-первых, их семантика формируется сетью ассоциативных связей с теми или иными прецедентными текстами, так что сама такая единица, по сути, представляет собой интертекст. Во-вторых, встраиваясь во вновь создаваемый текст как его элемент, фразеологизм, образованный по аналогии, создает в нем некое приращение смысла. Кроме того, интертекстуальность, во многом обусловливающая мотивированность ФЕ, повышает их экспрессивно-изобразительные и функциональные возможности, их прагматический потенциал, что в свою очередь дает дополнительный заряд вариативности. Поэтому единица, образованная по аналогии с уже имеющимся в языке фразеологизмом, нередко сама становится объектом нового преобразования, и в результате возникает ряд аналогических, кореферентных единиц, соотносящихся с общим ментальным пространством.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Гальперин И. Р. Текст как объект лингвистического исследования. — М.: Наука, 1981. — 139 с.
2. Ильин И. П. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. -М.: Интрада, 1996. — 253 с.
1 Косвенным свидетельством того, что ФЕ, а winter of discontent и, а summer of discontent практически не используются современными носителями языка, служит тот факт, что они не числятся ни в одном электронном словаре, особенностью которых является ориентированность на узус.
3. Караулов Ю. Н. Русский язык и языковая личность. — М.: Наука, 1987. — 263с.
4. Кубрякова Е. С., Александрова О. В. О контурах новой парадигмы знания в лингвистике // Семантика и структура художественного текста: доклады VII Междунар. конф. — М., 1999. — С. 186 — 197.
5. Степанов Ю. С. «Интертекст» — среда обитания культурных концептов (к основаниям сравнительной концептологии) [Электронный ресурс]. -Режим доступа: http: //abuss. narod. ru/Biblio/stepanov1. htm
6. Телия В. Н. Метафоризация и ее роль в создании языковой картины мира // Роль человеческого фактора в языке. Язык и картина мира / Б. А. Серебренников, Е. С. Кубрякова и др. — М.: Наука, 1988. — С. 173−204.
7. Телия В. Н. Механизм экспрессивной окраски языковых единиц // Человеческий фактор в языке: Языковые механизмы экспрессивности. — М.: Наука, 1991. — С. 36−66.
8. Халеева И. И. Основы теории обучения пониманию иноязычной речи (подготовка переводчиков). — М.: Высшая школа, 1989. — 238 с.
9. Longman Dictionary of English Language and Culture. — # 4. — N. Y.: Longman group, 2000. — 1568 p.
10. Pierce Ch. Collected papers. — Vol. 2. Elements of logic. — Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1932. — 431 p.
11. The Free Dictionary, Thesaurus and Encyclopedia. — URL: http: //idioms. the freedictionary. com/
12. Word Spy. The Word Lover’s Guide to New Words. — URL: http: //www. wordspy. com/

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой