Немецкоязычный роман 1980-2000-х гг. : к проблеме обживаемости современного мира «Без границ»

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Литературоведение


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

8. Бондарева Н. А. Творчество Леонида Андреева и немецкий экспрессионизм: дис. … канд. филол. наук. Орел, 2005. 205 с.
9. Bartsch K. Die Holderlin-Rezeption im deutschen Expressionismus. Frankfurt/M., 1974. 182 s.
10. Вальцель О. Импрессионизм и экспрессионизм в современной Германии (1890−1920). Пб., 1922. С. 89.
11. Цит. по: Krusche D. Mit der Zeit: Geschichte in ihren Epochen. Teil II. Bonn, 1992. S. 46.
12. Волчанецкий M. Н. Экспрессионизм в немецкой литературе. Смоленск, 1923. С. 16.
13. Вальцель О. Указ. соч. С. 9.
14. Brodnitz K. Die futuristische Geistesrichtung in Deutschland. 1914 // Expressionismus: der Kampf um eine literarische Bewegung / Hrsg. von Paul Raabe. Zurich, 1987. S. 42−50.
15. Musil R. Expressionismus. 1919 // Expressionismus: der Kampf um eine literarische Bewegung / Hrsg. von Paul Raabe. Zurich, 1987. S. 160−162.
16. Hesse H. Zu «Expressionismus in der Dichtung». 1918 // Expressionismus: der Kampf um eine literarische Bewegung / Hrsg. von Paul Raabe. Zurich, 1987. S. 108 113.
17. Ауэрбах Э. Филология мировой литературы // Вопросы литературы. Сентябрь — октябрь. 2004. С. 135.
18. См.: Юнг К. Г. Проблемы души нашего времени. М., 2006. 336 с.- Юнг К. Г. Психология бессознательного. М., 2006. 352 с.
19. Фромм Э. Психоанализ и этика. М., 1993. С. 20.
20. Фромм Э. Анатомия человеческой деструктив-ности. М., 1994. С. 198.
21. Мелетинский Е. M. О литературных архетипах. М., 1994. С. 5.
22. Михайлова И. Г. Креативная личность и художественное творчество в переходные эпохи // Мир психологии. 2005. № 1. С. 63−64.
23. Гаврина Е. Г. Понимание: предметно-логический и культурно-исторический аспекты: автореф. дис. … канд. филос. наук. Иваново, 2007. С. 20.
24. Там же. С. 21.
25. Там же. С. 7.
УДК 821. 112.2. 02
Г. В. Кучумова
НЕМЕЦКОЯЗЫЧНЫЙ РОМАН 1980−2000-х гг.: К ПРОБЛЕМЕ ОБЖИВАЕМОСТИ СОВРЕМЕННОГО МИРА «БЕЗ ГРАНИЦ»
Статья посвящена проблеме обживаемости мира «без границ». В ситуации размытости границ современный «бездомный» человек отправляется на поиски «своего дома», своего первомира. Обращение современных немецких романистов (П. Зюскинд, Й. Шпаршу, К. Дуве, З. Ленц и др.) к архетипу дома демонстрирует, что дом как одна из древнейших миромоделей в настоящее время еще не исчерпала свой ресурс.
The article is dedicated to the problem of habitability of the contemporary world & quot-without borders& quot-. In the situation of vague borders the contemporary & quot-homeless"- man sets out on a search for his & quot-own home& quot- and his protoworld. Invoking the archetype of home by contemporary German novelists (P. Sueskind, J. Sparschuh, K. Duve, S. Lenz etc.) shows that home as a primordial world model is still actual at the present day.
Ключевые слова: немецкий роман конца XX в., романы Й. Шпаршу, К. Дуве, П. Зюскинда, 3. Ленца, размытость границ, «этос бездомности», архетип дома.
Keywords: German language novel of the end of the XX century, novels of J. Sparschuh, K. Duve, P. Sueskind, S. Lenz, vague borders, & quot-ethos of homelessness& quot-, archetype of home.
Постмодернистский характер новой реальности, в которой все границы — географические, политические, культурные, ментальные — предельно размыты, способствует разрушению прежде незыблемых и устойчивых границ дома и уничтожению дома как центра и средоточия микрокосма, отмечает отечественный семиотик Т. В. Цивьян [1]. Современный человек утрачивает прочность границ своего физического, ментального, духовного тела, онтологическую устойчивость и космологическую уверенность. Антро-покосмические связи человека предельно ослабляются, и он уже не чувствует своей первичной укорененности в Доме бытия («этос бездомности»). Старые привычные органические формы существования человека становятся все более пустыми по смыслу и наполненности, а новые формы, возникающие в обществе и культуре потребления, способны лишь «наполнить» жизнь человека, но никак не восстановить разрушенную уверенность [2].
В европейской культуре конца XX в. забвение Дома — универсальной структуры человеческого бытия — приводит современного исследо-
© Кучумова Г. В., 2009
Г. В. Кучумоба. Немецкоязычный роман 1980−2000-х гг.: к проблеме обжибаемости современного мира.
вателя к проблеме, которая формулируется как проблема обживаемости мира «без границ». Об-живаемость пространства предполагает, что в каждой его точке исключается распадение человека на множество ищущих друг друга частей, так что человек и мир становятся соразмерными. В современной ситуации дом — изначально как символ оседлости человека, символ его самоидентификации — утрачивает свое архетипическое значение, он превращается в фикцию, в симу-лякр, в некое искусственное функциональное образование. Более того, дом становится враждебной для человека сущностью, которая не принимает и отвергает его.
Полную подмену, когда дом превращается в свою противоположность, описывает Патрик Зюскинд в «Повести о господине Зоммере» (1989). Здесь читатель не найдет ни одного эпизода, связанного с пребыванием героя в замкнутом пространстве дома или в любом другом обитаемом пространстве, которое тоже несет в себе сущность понятия дома. Социальные связи господина Зоммера со средой и местом обитания переводятся исключительно в плоскость экзистенции, реализуемой в бесконечном и лишенном смысла движении. Подобно Агасферу, такой герой обречен на вечное скитание по земле.
Проблема обживаемости дома — новой реальности объединенной Германии — волнует немецкого автора Йенса Шпаршу. Подзаголовок его романа «Комнатный фонтан» (& quot-Der Zimmerspringbrunnen: Ein Heimatroman& quot-, 1995) акцентирует внимание читателя на том, что после объединения двух немецких государств говорить о родине становится проблематичным. Главный герой романа Хинрих Лобек, от лица которого ведется повествование, во времена ГДР занимался квартирными вопросами других, теперь по иронии судьбы ему приходится обживать пространство собственного дома и своей новой родины. После увольнения с работы, связанного с Великим Объединением, Лобек ведет замкнутый образ жизни. Он ни с кем не общается, никуда не ходит, лежит на диване и смотрит в окно. Герой романа горестно заявляет: «За последние три года вокруг меня все постоянно менялось и обновлялось. Не выходя из квартиры, я покинул родину (точнее, она меня покинула)» [3]. Поначалу малодушный страх, связанный с усилиями по освоению новой действительности, вынуждает Лобека сидеть дома. Затем неожиданно для себя он оказывается в самом эпицентре жизни объединенной Германии и успешно решает поставленные перед ним задачи.
О тотальном разрыве отношений «человек -дом» говорит и немецкая писательница Карен Дуве в своем романе «Роман дождя» (& quot-Regenroman"-, 1999). Герой ее романа, молодой
писатель Леон Ульбрихт, олицетворяет тех «новых» писателей, которым неуютно в новом прагматически размеченном пространстве современной массмедийной литературы. Леон покидает Гамбург, чтобы уйти из мира коммерческой литературы и погрузиться в атмосферу настоящего творчества. Аванса, выплаченного криминальным авторитетом за художественное изложение его биографии, хватает, чтобы приобрести домик в забытом богом местечке на территории бывшей ГДР и уехать туда со своей супругой Мартиной. Однако приобретенный в сельской глуши дом не принимает жильцов. Он настойчиво выталкивает их из себя, обнаруживая свою агрессивную сущность. Несмотря на все старания Леона и Мартины, дом не желает превращаться ни в домашний очаг, ни в уединенное место для вдохновенного творчества.
На новом месте обитания супруги обнаруживают ряд неприятных моментов. Оказывается, что в этой местности постоянно идут дожди, стоит никогда не рассеивающийся туман, воздух предельно насыщен влагой. Мириады улиток оккупируют дом и земельный участок. Водопроводная вода имеет коричневый цвет. Сам дом располагается в прямом смысле на болоте. Улитки в доме и на участке, болотистая местность вокруг — все это передает образ водного, текучего мира, отражает зыбкость оснований человека, размытость границ его существования. Аналогия с Библейским потопом здесь очевидна. Молодая писательница Карен Дуве смело вводит в один из эпиграфов к роману цитату из Ветхого Завета:
& quot-Denn wisse wohl: ich will die Sintflut uber die Erde kommen lassen, um alle Geschopfe, die Lebensgeist in sich haben, unter dem ganzen Himmel zu vertilgen- alles, was auf der Erde lebt, soll umkommen& quot- (1. Mose 6,17).
«И вот я наведу на землю потоп водный, чтоб истребить всякую плоть, в которой есть дух жизни, под небесами- все, что есть на земле, лишится жизни» (Ветхий Завет. Первая книга Моисея. Бытие 6, 17).
Атмосфера «всеобщего потопа» усиливается и нагнетается многократным проговариванием в тексте романа информации о состоянии влажности воздуха. Каждая глава романа предваряется метеосводкой, которая содержит сведения о погоде, облачности на небе, температуре воздуха, направлении ветра. На протяжении всех 298 страниц текста концепт «дождя» реализуется в бесконечных перечислениях: идет дождь, моросит, дождит, каплет и др. (regnen, nieseln, munter prasseln, nassen, tropfen, spritzen, sickern, rulpsen, gurgeln und glucksen). Тем самым автор романа с наибольшей убедительностью показывает, что дом на болоте имеет все признаки необитаемого мира,
то есть «мира без изнанки», без разделения на внешнее и внутреннее («без-основное существование»), мира, который можно описать, но нельзя в нем БЫТЬ.
«Роман дождя» демонстрирует разрушение естественных, органических связей между человеком и природой. В современной ситуации диалог человека с природой становится невозможным. Природа как естественная среда обитания человека обнаруживает такие же свойства, как и среда урбанистическая, то есть враждебность, предельную отчужденность, размытость границ, «без-основность» [4]. Покидая недолжный мир -суетную городскую среду, мир искусственных форм, — герои К. Дуве устремляются в «идеальные места», чтобы вдали от «помех» цивилизации выстроить свой «мир-рай», освоить пространство своего нового дома-бытия и наслаждаться затем своим «островным существованием».
«Роман дождя» написан в стилистике «уединенной жизни» современного интеллектуала. Мотив «уединения», получивший распространение в художественном мире поздних немецких романтиков, в романе разворачивается как «лесное уединение» (& quot-Waldeinsamkeit"-, Л. Тик). Как особая форма обособления человека от мира с целью самопознания, «лесное уединение» предполагает общение человека с Богом через природу, не исключающее также вмешательства искушающих человека демонических сил. У Карен Дуве уединение героев-горожан в сельской глуши иронически обыгрывается. Несмотря на титанические усилия, ее героям так и не удается осуществить «островную утопию». Остров-дом, обнаруживая свою враждебную сущность, постоянно разъединяет героев, лишает их доверительного диалога, принуждает их к состоянию «одиночества вдвоем». «Роман дождя» прочитывается как пародия на семейную идиллию. Недавно поженившиеся супруги никогда не остаются наедине, не знают семейных забот и супружеских обязанностей и привязанностей. Свои задачи по благоустройству дома и участка они решают автономно. Единственным существом, связывающих их, является безродный пес с библейским именем Ной, оставшийся от прежних хозяев.
Карен Дуве намеренно утрирует источник мотива «островной утопии» — мифологическое представление о загробном мире, «острове блаженных», где обитают души праведников после смерти. «Островную утопию» в своем романе писательница населяет призраками, отражениями живых людей. Непрекращающийся дождь, фантастически невероятная атмосфера, царящая в доме и вокруг, -все это предстает имитацией сна или галлюцинацией (характер хронотопа — сновидческий). Заброшенный дом на болоте так и становится «живым» пространством. Усилия Леона по осушению
болотистой местности и уничтожению улиток в доме напоминают напрасный труд Сизифа (& quot-als Sisyphos-Aufgabe& quot-). Не может найти своего места в доме и на «острове» Мартина. Она постоянно борется с приступами булимии, то есть болезни, особенно отчетливо маркирующей границу жизни и смерти. Две живущие по соседству сестры Кей и Изадора ведут в прямом смысле призрачное существование: они то внезапно появляются из тумана, то таким же образом исчезают в нем.
В романе Дуве реализуется еще один, инициальный мотив, связанный с условно-аллегорическим топосом острова. Остров-дом постоянно испытывает молодого писателя на прочность. Дьявольские наваждения заставляют Леона бесцельно бродить в окрестностях дома, как по «заколдованной» местности, повсюду окруженной болотом. Болото предстает здесь материализованной Вечностью, первородным хаосом, допускающим любой парадокс материи, например неразличение живого и неживого. Вместо посвящения, то есть обретения героем способности различать живое от мертвого, истину от лжи, он попадает в дьявольский водоворот.
Несмотря на фантасмагоричность всего происходящего в «Романе дождя», здесь четко обозначен вектор духовных устремлений современного человека. Его вынужденная бездомность в Доме бытия заключает в себе неизбывную потребность человека в доме, приюте, семейном очаге как устойчивом способе бытия. Единый духовный центр личности (его Я — неустранимое онтологическое ядро личности) требует своей востребованности даже в условиях почти абсолютного духовного опустошения человека.
Обращение современных романистов к архетипу дома демонстрирует, что дом как одна из древнейших миромоделей в настоящее время еще не исчерпала свой ресурс. Дом выступает как сокровенный Другой, как первомир, сопоставимый с пренатальным существованием человека в материнской утробе (На материнскую сущность дома указывает Г. Башляр.) [5]. Сегодня необходим возврат к прочным границам своего места в «без-основном» мире, возврат к Дому как «живому» пространству, традиционно представляющему в культуре некую привилегированную сущность. В пространстве дома — как универсальной структуры человеческого бытия — человек приобретает некоторую характерную миру плотность, выстраивает границы своего Я. Современный мир «без границ» обрекает человека на аути-стическое замыкание в себе. На тотальное порабощение со стороны общества и культуры он отвечает тотальным самоуглублением. Человек как бы «выдавливается» в личное пространство, оберегаемое и культивируемое им как личное утопическое пространство.
Г. В. Кучумова. Немецкоязычный роман 1980−2000-х гг.: к проблеме обживаемости современного мира.
В романном дискурсе конца XX в. писатели не только воспроизводят абстрактно-обобщенную модель личностного бытия, но и решают проблему обживаемости нового мира «без границ» посредством выстраивания, конструирования разных вариантов личной утопии. В художественном дискурсе звучит апология закрытого, уединенного и изолированного пространства, восходящая в западноевропейской литературе к «Прогулкам одинокого мечтателя» (1782) Ж. -Ж. Руссо. Однако в современной ситуации руссоистская, рационалистически уравновешенная оценка уединенного существования вписывается в иной, более напряженный контекст. Так, в культурной парадигме конца XX в. наблюдается инверсия: замкнутое пространство дома рассматривается как область свободы, как зона личностной самореализации, а мир внешний оценивается как агрессивный, враждебный, предельно отчужденный человеку.
Бегство в мир личной утопии и последующее внутреннее преображение героя описывает немецкий писатель старшего поколения Зигфрид Ленц в романе «Сопротивление» (& quot-Die Auflehnung& quot-, 1994). Главный персонаж романа Вилли Витманн, всемирно признанный дегустатор чая, внезапно теряет свой уникальный дар. Утрата любимой работы и привычного образа жизни сопоставима для него с потерей той оси, которая держала его до сих пор в равновесии. Однако со временем его отчаяние сменяется легким и приятным чувством свободы от всех прежних привязанностей и обязательств. Состояние сознательного уединения приводит к внутреннему перерождению. Настоящее чувство жизни Вилли Витманн обретает, спустившись однажды в подвал к своему родственнику, простому сапожнику. Вилли внезапно понимает, что именно «здесь внизу, в этой обувной мастерской, где пахнет кожей, клеем и человеческим трудом, среди всей этой поношенной обуви, обретается настоящее чувство жизни» [6]. Финал романа Ленца остается, как и сам автопроект героя, незавершенным и потому открытым для многих вариаций.
Попытку спрятаться в мире личной утопии предпринимают и герои романа немецкой писательницы Тани Дюккерс «Игровая зона» (& quot-Spielzone"-, 1995). Один из протагонистов романа, предпочитая романтику робинзонады, устраивает из своей комнаты спасительный остров-утопию. В его комнату не проникают звуки извне, «стрессы большого города сведены к нулю» [7]. Он чувствует страстную тягу к уединению, ощущая властное притяжение закрытого пространства как места полной духовной раскрепощенности.
Свой вариант современной «робинзонады» предлагает немецкий писатель Йенс Шпаршу в романе «Комнатный фонтан». Роль современного Робинзона исполняет главный персонаж ро-
мана господин Лобек. «Островная» утопия располагается в его комнате отдыха и досуга (Wohn-& quot-Insel"- zur Laubsage), где он может полностью отключиться от большого мира и самозабвенно отдаться любимому занятию — выпиливанию лобзиком. Вне этого надежного и безопасного пространства герой чувствует, как его «пожирает» большая квартира, как его страшит новое, еще необжитое пространство новой родины — объединенной Германии.
В связи с «островным» существованием героя его домашний пес Хассо получает новое имя -Пятница (& quot-Freitag"-). Как и полагается Робинзону, Лобек делает в своем дневнике каждодневные «зарубки», записи, в которых он самоиро-нично описывает свой день, свое настроение, мысли и мечты. Здесь есть место теплой привязанности к животным, уважительному отношению к людям, искренней любви к своей жене, заботе о родине.
Характерно, что в заглавие романа автор выносит название бытового предмета (комнатный фонтан) и обозначение жанровой принадлежности (роман о родине). Подобное смешение, уже предполагающее ироническое освещение романных событий, содержит в себе интригующий вопрос, как сочетаются в едином смысловом пространстве два этих понятия. К ответу на этот вопрос автор подводит читателя лишь во второй половине романа. Ответ выдает нестандартное решение, отражающее главную идею романа: малое пространство — пространство личной утопии — помогает обживать большое пространство новой Германии.
В новой реальности добродушный и бесхитростный Лобек делается успешным торговым агентом одной западногерманской фирмы. Комичный герой — современный вариант бравого солдата Швейка — втягивается в маркетинговую кампанию по распространению среди жителей восточной части Германии такого необходимого предмета в быту, как комнатный фонтан. Удачливым он становится по той причине, что сохраняет в себе незыблемый островок внутренней суверенности и той необходимой человеку «бытийности», позволяющей преодолевать все трудности и выживать в новой реальности коммерческого Запада. Во многом благодаря именно «островной утопии» герой романа делает важные «открытия» и становится успешным работником фирмы.
Роман Йенса Шпаршу «Комнатный фонтан» представляет собой современную пикареску с открытым финалом. Заключительный повествовательный жест героя, обращенный к верному псу Пятнице, — «Ладно. Пошли» (& quot-Komm"-) [8] -означает ангажированность и мобильность современного Робинзона, его готовность к диалогу с большим миром, к испытанию новых возмож-
ностей. Выстроенная таким образом личная утопия предстает уже не как патологически замкнутое пространство человеческого существования, а как открытый диалог с миром и с Другим.
Проведенное нами исследование показывает, что романы немецкоязычных авторов Й. Шпар-шу, К. Дуве, П. Зюскинда, З. Ленца представляют собой художественный проект, в рамках которого писатели усиленными поисками своего «дома» решают проблему обживаемости современного мира «без границ».
Примечания
1. Цивьян Т. В. Семиотические путешествия. СПб., 2001. С. 127.
2. Бубер М. Проблема человека / пер. с нем. Н. Куш-нира. Киев: Ника-центр, 1998. С. 46.
3. Шпаршу И. Комнатный фонтан. СПб.: Изд-во Амфора, 2004. С. 49.
4. Zima Peter V. & quot-Asthetische Negation& quot-. Das Subjekt, das Schone und Das Erhabene von Mallarme und Valery zu Adorno und Lyotard. Wurzburg: Konigshausen & amp- Neumann, 2005. S. 179.
5. Башляр Г. Избранное: Поэтика пространства / пер. с франц. М.: Рос. полит. энцикл., 2004. С. 28.
6. Lenz S. Die Auflehnung. Munchen: DTV, 2001. S. 43.
7. Duckers T. Spielzone. Berlin: Aufbau Taschenbuch Verlag, 2002. S. 73.
8. Sparschuh Jens. Der Zimmerspringbrunnen: Ein Heimatroman. Koln: Kiepenheuer & amp- Witsch, 1995. S. 159.
УДК 821. 111 (73)
Е. И. Сибирцева
ЭЛЕМЕНТЫ СКАЗОЧНОГО ДИСКУРСА В РАССКАЗАХ О. ГЕНРИ
Статья посвящена элементам сказочного дискурса в рассказах О. Генри. Автор рассматривает функции сказочных элементов в повествовании, а также художественные приемы, помогающие создать атмосферу сказочности в рассказах. Сказочный дискурс представлен как составляющая поэтики О. Генри, необходимая для решения авторского замысла.
The article is devoted to the elements of fairy-tale discourse in O. Henry'-s short stories. The author examines the functions of fairy elements and the methods helping to create the atmosphere of fairy-tale. The fairy-tale discourse is considered in the article as a part of O. Henry'-s poetics.
Ключевые слова: сказочный дискурс, американская новелла, чудесное, парадоксальное.
Keywords: fairy-tale discourse, American short story, the miraculous, the paradoxical.
Исследователи творчества О. Генри ищут точное определение жанра, в полной мере отражающее специфику его рассказов. Новелла-сказка,
© Сибирцева Е. И., 2009 170
новелла-пародия, новелла-авантюра — это лишь небольшой перечень, употребляемый ими для жанровой характеристики. В данной статье мы обратимся к анализу некоторых жанровых черт произведений О. Генри, которые свойственны его манере и берут начало от сказочной традиции- проследим, какие художественные приемы, использующиеся автором, позволяют говорить об атмосфере «сказочности» и называть рассказы американского писателя-реалиста новеллами-сказками.
Жанр новеллы получил широкое распространение в американской литературе с середины XIX в. Б. Эйхенбаум в своей работе «О. Генри и теория новеллы» отмечает, что «в американской беллетристике культура сюжетной новеллы (short story) идет через весь XIX век, — конечно, не в виде мирной, последовательной эволюции, но с непрерывной разработкой разных возможностей этого жанра, а & lt-… >- общим термином short story исчерпывается если не история литературы, то история словесного искусства в Америке» [1]. Этот жанр характеризуется краткостью формы, динамичностью, неожиданным поворотом сюжета, наличием быстро изменяющихся ситуаций. Вследствие этого новелла стала активно печататься в журналах и стала причиной быстрого развития журналистики в США. Популярность этого жанра в Америке связана не только с широким распространением журналов, в которых рассказы издавались, но и с особой динамичностью жизни в Америке, бурным становлением американской нации.
Внимание американских писателей к жанру новеллы-сказки тоже не случайно. Е. В. Ставо-верова, занимаясь изучением новеллы-сказки как особого жанра в американской литературе, отмечает, что «важнейшими причинами обращения американских романтиков к жанру новеллы-сказки является, во-первых, свойственное романтическому искусству стремление к фантастическому и чудесному, во-вторых, романтический интерес к устному народному творчеству, предельно обостренный в Америке насущной потребностью самосознания молодой нации, и, в-третьих, продиктованная необходимостью создания в США самобытной литературы задача разработки новой художественной формы, которая смогла бы вместить новое, национальное содержание» [2]. П. В. Балдицын, обращаясь к истокам формирования реализма в Америке, приходит к выводу, что особое влияние на реализм как направление в литературе оказал романтизм, так как «имел особый статус, ибо представлялся чуть ли не единственным создателем американской традиции» [3].
Таким образом, жанр новеллы в Америке к концу XIX в. — это уже сформировавшийся жанр, основанный на практическом художественном

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой