Номос аппаратов

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Философия


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

УДК 1(091): 130.3 Н. А. Грякалов НОМОС АППАРАТОВ
Вестник СПбГУ. Сер. 6. 2012. Вып. 4
Фиксировать науку в качестве проблематического предмета значит, для начала, отдавать себе отчет в ее вездесущности. Наука учреждает и спекулятивный (когда берется отвечать на вопросы ей трансцендентально-заповедные: о начале мира, о природе души), и материальный фундамент нынешней реальности. Однако рефлексия этой ситуации проблематична: крайне сложно обнаружить то, частью чего ты сам являешься: перед нами «тотальный феномен», который не сопровождается сколько-нибудь вменяемой идеей научности (не важно, в духе неокантианцев, Гуссерля или даже Венского кружка), но легитимируется через результативность. Но сама «легитимация через результативность» (на которую Лиотар сетовал еще в 1979 г. [1, с. 102−115]), вполне возможно, форма симулятивная: наука действительно успешна — но только в том, что она сделала сама. Будучи привилегированным способом открытости сущего, наука сама подвергается процессу сакрализации, когда необходимость этой сущности становится единственной и, соответственно, доступность и понятность «всего» покупается ценой ее собственной вненаходимости: наука табуирует как выяснение своей генеалогии, так и деструкцию своих метафизических основ [2, с. 244−245].
Для антрополога наука выступает как сама реальность, а не только как форма мысли (наряду с которой могут быть также и другие): несомненно, что человек овладевает наукой и что это овладение ломает прежний мир и строит новый, на иных основах, прояснение которых по каким-то причинам выключено из самоотчета. «Слепым пятном» на этой карте остается сам субъект, носитель и генератор определенных практик самосознания. Ведь само по себе удержание науки в интенциональном фокусе не является чем-то непосредственно данным: для того, чтобы у субъекта «была» наука, субъект должен пройти через ряд необратимых событий, мутагенных для его основоструктур. «Мы еще не мыслим» в действительности двусложно. Во-первых, «не мыслим» мы в плане неспособности сознательным образом отнестись к традиции как череде неузнаваний- во-вторых, в плане того, что снятие всегда есть вытеснение — и постольку «деструкция истории онтологии» как «приуготовление к мышлению» есть то, что открывает позитивность немыслимого. «Бытие» — как реальность, исходя из которой субъект входит в мерность вопроса — показывает себя дважды: один раз в отношении к метафизике и ее научным аватарам (в запамятном прошлом, отступающим за любое прошлое истории как «всегда-уже-помысленное»), второй раз — в отношении к неразличимому будущему, неотвратимости будущего выказывания [3, с. 432−433]. Отсюда — деструкция и генеалогия как дополнительные сценарии работы с историческими формообразованиями и, в частности, формообразованиями науки: формой-человек и формой-приро-да. Задача в том, чтобы прочитать трансформацию и деформацию (как физическую, так и метафизическую) субъекта, погруженного в науку. То же и с порядком натуральной данности — так как научная программа есть легитимация способа полагания властью природы: скажем, лаборатория представляет собой не столько познавательную
© Н. А. Грякалов, 2012
14
инстанцию, сколько место, где подопытные животные, деньги, идеи, приборы встречаются как ресурс, подвергнутый «научной переработке» с целью конституировать «отчет о действительности». В этом смысле «научная деятельность» не «занимается природой» — она ее производит [4, p. 243−245]. Но при этом ничего не желает об этом знать: когда мы удивляемся странному принятию мифа научности на уровне обыденного сознания («ученые доказали» и т. д.), следует понимать, что обыденное сознание воспроизводит внутреннее самосознание самой науки. Базовая превратность состоит в том, что наука убеждает и себя, и других, будто она имеет дело с объектами онтического порядка, а не с объектами социальными.
В этом горизонте развернется и деструкция номоса аппаратов как выход к череде «изобретений», которые всегда — контр-изобретение. Как знание о том, что за волшбой «природы вещей» открывается «не некая вневременная тайна их сущности, но тайна, состоящая в том, что у них нет сущности — или что их сущность была постепенно, шаг за шагом, выстроена на чуждых ей основаниях» [5, с. 536]. Там, где берут начало вещи, смыслы, институты, практики, вместо идентичности их истока расположен лишь раздор-столкновение перспектив. Прагматика прибора говорит нам прежде всего о том, «как истинный мир, наконец, стал басней»: когда «понятие синонимично соответствующему множеству операций», мы имеем дело не с регистрируемыми сущностями, но с акциями их созидания и последующим «закреплением верования» — неким эффектом, оказывающим воздействие на нас и влияющим на будущее мышление [6, с. 266 295]. То, что вещь «значит», есть просто серии автоматизмов, которые она вызывает, а идентичность габитуса зависит от того, насколько он воплощен в нашем действии как в тех обстоятельствах, при которых он возник, так и в тех, которые «могли бы» иметь место.
Основой пропозиционального различия служит возможная дифференциация в области практики: когда мы не в состоянии найти никакой практической разницы, оба противоположных мнения означают по существу одно и то же — крайне важно поэтому, чтобы история форм не заслоняла историю борьбы за форму, тот факт, что понимание — это всегда полемическая ставка, что последним его основанием является способность видеть и навязывать свое видение, учреждать новые сегрегации, ставить новые межевые знаки… Алетическое высказывание в то же время есть и отправление потестарного акта — либо агональное притязание. Высказывание всегда представляет собой акт отправления власти или, напротив, претензии на власть. «Норма» дискуссии — лишь обратная сторона подобного положения дел: фатическая коммуникация, смысл которой в демонстрации доброй воли, а не в сообщении информации. Если в таком направлении интерпретировать понятийное схватывание формы-природы, то его содержанием будет череда операций, отрываясь от которых понятие превращается в фантом (наподобие «sensorium Dei»). Для Бриджмена, например, «революционность» неклассической физики состояла именно в отождествлении понятий с оперативными совокупностями — и тогда пространство не «вместилище», но перечень действий, посредством которых производится его измерение- время — совокупность операций хронометрирования- одновременность — методика синхронизации удаленных часов [7]. Если античный физик пользуется «живыми часами», когда не пульс и его биение измеряется временем, а наоборот (впрочем, еще «Риччоли в 1647 г. для исследования ускорения свободного падения тел был вынужден пользоваться & quot-человеческими часами& quot-» [8, с. 122]), то неизбежно замыкание хронометрии на сфигматологию, а ее, в свою
15
очередь — на перипетии гуморальной теории от Гиппократа и Герофила до Галена [9, с. 170−178]. Наука не регистрирует сущности, но учреждает их в серии операций, хранимых аппаратами, — они, лучше или хуже, но «работают» в этом миросозидательном режиме. В каком-то смысле сама познавательная установка представляет сбой: «аппарат — направленный & lt-… >- на овладение вещами: & quot-цель"- и & quot-средство"- так же далеки от истинной сущности, как и & quot-понятия"-. При помощи & quot-цели"- и & quot-средства"- овладевают процессом (измышляют процесс, доступный пониманию), а при помощи & quot-понятий"- - & quot-вещами"-, которые образуют процесс» [10, с. 232]. Теории не созерцают и не являются «играми разума» — они есть по сути орудия, при помощи которых некий квазисубъект бытийной истории изменяет совокупность наличных обстоятельств.
Еще эмпириокритики показали, что познавательная операция заключается в таком создании внутренних образов или символов предметов, чтобы логически необходимые последствия этих образов были всегда образами естественно необходимых последствий изображенных в них предметов [11, с. 24−48]. Устраняя вопрос об их онтологическом статусе, мы предполагаем тем самым, что высказывание «мне дан предмет» означает лишь, что «я» и «предмет» есть содержание одной и той же данности. Между субъектом и объектом нет причинной связи: не тела вызывают ощущения, а комплексы «элементов» в некотором типе данности образуют тела [12, с. 57]. Все это, однако, интересно не само по себе, но в перспективе возможной засечки «аппетита ученого», который схватывается через импликации операциональной установки — символическую связность опыта (так, если стабилизатором сенсуальных комплексов выступает имя, которое есть «не этикетка предмета, а скорее его арматура», то становится совершенно неважным, что все, обозначенное им однажды, может перемениться — если остается имя вещи, то остается ее «ядро»). Наука здесь — семиургия, она занимается решением определенных символических задач, воплощением ряда символов — отсюда необходимость производить «видеть» на месте «смотреть». «Видеть» всегда есть «видеть как», таковы куб Неккера или голова утко-зайца: мы видим их так или иначе, и между этими содержаниями нет никакого сходства — «& quot-видение-как… "- не принадлежит восприятию» [13, с. 281]. Историки науки давно показали, что теория не объединяется с наблюдаемыми явлениями, но представляет собой саму возможность их наблюдать, и, следовательно, говорить, будто Тихо и Кеплер, Симплиций и Галилей, Пристли и Лавуазье делали «одинаковые» наблюдения, лишь по-разному используя их (как это представляет себе «позитивная» история науки [см., напр.: 14]), значит, по меньшей мере, не ведать, что творишь [см.: 15]1. Без интерпретации не только нельзя придать результату наблюдения некоторую форму, но даже и понять, что за впечатлением стоит объект.
Фактичность автомата как габитуса (то, что видит в нас и через нас вместо нас), утопленного в экзистенцию, заставляет реформировать и базовую форму вопрошания: уже не «что есть?» и не «как возможно?», но — «кто говорит?». Дело идет о присвоении и перераспределении ценностей в поле науки — как непосредственно технических, так и символических. О логике роста научного знания говорить приходится в терминах
1 Ср.: «В университетах Болоньи, Салерно, Монпелье и Парижа вскрытие человеческого тела в учебных целях стало публичной практикой. Однако книжное знание все-таки преобладало. Вскрытие часто производилось для подтверждения или опровержения той или иной мысли Галена & lt-… >- тело & quot-читалось"- раньше, чем его видели воочию» [16, с. 117]. Или, наоборот: в каком смысле ученый не видел того, что он видел, если он говорит о феноменах языком фантазматическим, в который проваливается сама возможность наблюдения, «языком, не имеющим перцептивной поддержки» [17, с. 9]?
16
атональных стратегий, целью которых является господство над социальными доменами и, следовательно, возможность определять границы науки и наиболее легитимные позиции внутри научного поля. В частности, акцент на эпистемологии эксперимента (т. е. формальная аналитика этой парадоксальной самой по себе попытки сосредоточить бесконечное в единичном) привел к тому, что его «аксиология» (в изначальном смысле «достоинство») оказалась радикально «не в фокусе». Субъект такого рода «достоинства» всегда готов найти один и тот же объект (эйдос или логос) именно потому, что он всегда готов найти самого себя — в отличие от «до-логосного» субъекта, в арсенале которого отсутствует технология производства тождественных трансцендентных объектов — и когда мы находимся в «олимпийской матрице». «Олимп» — это одновременно банк данных, система сохранения и воспроизводства наличной социальности и патентное бюро, курирующее технологические образцы или их изменения (поскольку любая человеческая деятельность имитирует олимпийский эталон [18, с. 192−194]). Но на «Олимпе» нет всеобщего — в этом смысле он феноменологичен. Любая же всеобщность — такое же «поле боя», со свойственным ему соотношением сил и монополиями, борьбой и стратегиями, интересами и прибылями. Ни в коем случае не сублимированная форма духовной практики, по максимуму — «движущая сила на высшей ступени человечества» [19, с. 355], по минимуму — стремящаяся к рациональному отправлению коммуникация как этический императив [20, с. 331]. Все более прозаично и одновременно — более жестко: «Научное поле как система объективных отношений между достигнутыми… позициями является местом. конкурентной борьбы, специфической ставкой в которой является монополия на научный авторитет. монополия на научную компетенцию, понимаемую как социально закрепленная за определенным индивидом способность легитимно (т. е. полномочно и авторитетно) говорить и действовать от имени науки» [21, с. 474]. Сказать, что поле есть место борьбы, означает задать совсем другую «физиономию» научного сообщества, которую едва ли сможет узнать позитивистская или феноменологическая агиография. Бытие научного сообщества, как и любого другого, отправляется от стратегий символической борьбы. Взломать эту логику — значит обнаружить антиимманентные процедуры порождения научного продукта, т. е. эксцентричный характер его истины.
Литература
1. Лиотар Ж. -Ф. Состояние постмодерна. СПб.: Алетейя, 1998.
2. Хайдеггер М. Наука и осмысление // Хайдеггер М. Время и бытие. М.: Республика, 1993.
3. Хайдеггер М. Очерки философии. О событии // Историко-философский ежегодник — 2000. М.: Наука, 2002.
4. Latour B., Woolgar S. Laboratory Life: The Social Construction of Scientific Facts. Princeton, New Jersey, 1986.
5. Фуко М. Ницше, генеалогия, история // Ницше и современная западная мысль. СПб., М.: Европейский университет в Санкт-Петербурге- Летний сад, 2003.
6. Пирс Ч. Как сделать наши идеи ясными // Пирс Ч. Избранные философские произведения. М.: Логос, 2000.
7. Bridgman P. W. The logic of Modern Physics. N. Y.: Macmillan, 1954.
8. Койре А. От мира приблизительности к универсуму прецизионности // Койре А. Очерки истории философской мысли. М.: Прогресс, 1985.
9. Зубов В. П. Античная метрика и античные учения о пульсе // Из истории мировой науки. СПб.: Алетейя, 2006.
17
10. Ницше Ф. Воля к власти: опыт переоценки всех ценностей. М.: REFL-book, 1994.
11. Авенариус Р. Критика чистого опыта. М.: Изд-во ЛКИ, 2008.
12. МахЭ. Анализ ощущений и отношение физического к психическому. М.: ИД «Территория будущего», 2005.
13. Витгенштейн Л. Философские исследования // Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. 1. М.: Гнозис, 1994.
14. Хеллан Х. Великие противостояния в науке. Десять самых захватывающих диспутов. М.: И. Д. Вильямс, 2007.
15. Фейрабенд П. Ответ на критику // Структура и развитие науки. Из Бостонских исследований по философии науки / сб. перев. М.: Прогресс, 1978.
16. Ле Гофф Ж., Трюон Н. История тела в Средние века. М.: Текст, 2008.
17. Фуко М. Рождение клиники. М.: Смысл, 1998.
18. Петров М. К. Пираты Эгейского моря и личность // Петров М. К. Искусство и наука. Пираты Эгейского моря и личность. М.: РОССПЭН, 1995.
19. Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология. СПб.: Владимир Даль, 2004.
20. Апель К. -О. Априори коммуникативного сообщества и основания этики // Апель К. -О. Трансформация философии. М.: Логос, 2001.
21. Бурдье П. Поле науки // Бурдье П. Социальное пространство: поля и практики. М.: Институт экспериментальной социологии- СПб.: Алетейя, 2005.
Статья поступила в редакцию 7 июня 2012 г.
18

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой