Что делать с «Историей литературы»? (неупорядоченные заметки)

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Литературоведение


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

• • • Известия ДГПУ, № 2, 2008
УДК 82. 09
ЧТО ДЕЛАТЬ С «ИСТОРИЕЙ ЛИТЕРАТУРЫ»?
(неупорядоченные заметки)
(r) 2008 АкавовЗ.Н.
Дагестанский государственный педагогический университет
В статье автором затрагиваются некоторые, на его взгляд, узловые вопросы научной методологии изучения литературы как предмета школьного и вузовского преподавания, а также филологического образования в целом в контексте современных наиболее значимых литературоведческих интерпретационных тенденций.
The author of the article touches upon some main problems of scientific methodology of studying Literature as a subject of school and higher school teaching, as well as philological education as a whole within the context of the most significant modern interpretational trends of literary criticism.
Ключевые слова: биопоэтика, эмпирическое литературоведение, история литературы, изучение литературы, литературоведческие тенденции.
Keywords: bio-poetics, empirical literary criticism, history of literature, study of literature, trends of literary criticism.
Вопрос, на первый взгляд, настолько прост и вследствие этой своей простоты сама его постановка кажется в известной степени даже абсурдной: всякий ответит, что
история на то и история, чтобы ее изучить и знать, и с ее помощью учиться и учить. Между тем при более внимательном,
«специальном», прочтении оба составляющих вопроса — объект и предмет — оказываются далеко не такими уж легкими. В особенности -на фоне и в контексте на наших глазах рождающихся и громко о себе заявляющих многих современных «инноваций» в освещении нашей отечественной истории, в том числе и истории литературы.
Ни для кого не секрет, как распад бывшего СССР вызвал к жизни всплеск самых разноречивых, как сдержанно-вдумчивых, размышляющих, так и открыто
разнузданных, злобно-
злорадствующих мнений, эмоций… Кажется, эпоха эйфории той и другой сторон проходит, наступает известная «пора собирания камней», время, когда мы наблюдаем какой-то всеобщий, тотальный дискомфорт в обществе — у тех и у других — и закономерно следующее из этого стремление найти связующее, объединяющее начало- кажется, все мы чувствуем, что уже хватит, достаточно сломанных копий, порушенных человеческих судеб, пролитых и глухо, надсадно
проглоченных слез… Кажется, пережитое нами «центробежье»
было объективной необходимостью для нового, качественно нового «центростремления" — мы как будто сейчас осознали (здесь мне вдруг или, напротив, естественно на память пришло ленинское
изречение), что «для того чтобы
объединиться, сперва нужно как следует размежеваться». Однако для «благополучного» преодоления «размежевания» необходимо искать, находить пути, соответствующие, отвечающие иным, чем прежде, требованиям, вырабатывать
адекватные новому «межеванию» критерии…
Не углубляясь дальше в идеологические дебри, перейду к сокровенному, лично мной (знаю, не только одним мной) переживаемому заглавному вопросу, который в то же время тесно связан с системой образования в целом. Здесь мне представляется весьма уместным апеллировать к мнению одного из руководителей ведущих
педагогических вузов России -ректора РГПУ им. А. И. Герцена академика Г. А. Бордовского на вопрос редакции журнала «ОКО» [1]: «Как, на Ваш взгляд, влияет переход к ЕГЭ на систему образования в целом?» Поскольку рассуждения Г. А. Бордовского, к которым я адресуюсь, носят столько же методологический, сколько и практический характер, считаю важным и допустимым несколько пространное цитирование: «При
помощи и повсеместном введении ЕГЭ произойдет существенное изменение ментальности
выпускников школ. Образование, наряду с другими факторами, способствовало формированию в России, если можно так выразиться, «цивилизации отношений». Для наших людей отношения значат гораздо больше, чем установленные правила и традиции. Наша жизнь выстраивается в постоянной рефлексии на неожиданные, нестандартные ситуации, на постоянное позиционирование себя среди окружающих, на
эмоциональную оценку всех сторон жизни.
Это особенно контрастирует с ментальностью людей на Западе. Можно сказать, что там сложилась
«цивилизация функционала,
основанного на успехе». В основе поведения людей этой цивилизации
— главное заниматься делом, в котором ты преуспеешь.
У нас не так. Главное — зацепиться за место, а там, в силу непредсказуемых хитросплетений человеческих и общественных отношений, может получиться самая головокружительная карьера, в которой твое истинное образование и профессиональные знания не столь важны, а иногда вообще не имеют значения.
Трудно сказать, что первично -наша система образования, которая породила такую цивилизацию, или наша цивилизация построила такую систему образования, но очевидно, что эти вещи неразрывно связаны. Наша система образования (ее организация и содержание) была построена так, чтобы ввести молодого человека в этот мир сложных и непредсказуемых отношений. Говорят, наше образование избыточно — зачем современному человеку
сопереживать героям «Евгения Онегина» или «Войны и мира»? Дело в том, что «плоский» человек с ограниченным кругозором и интересами плохо вписывается в нашу «цивилизацию отношений». У него сокращается число вариантов возможного жизненного пути. В свете сказанного выше можно предвидеть два сценария развития нашего образования. Самый радикальный реализуется в том случае, если учителя и учащиеся увидят, что главная цель школьного образования — получить
максимальные результаты на ЕГЭ, который тебе откроет все двери. В этом случае есть опасение, что и наше «избыточное» образование будет выброшено на свалку. Зачем сопереживать Наташе Ростовой, если надо просто запомнить, сколько раз она собиралась выйти замуж и за кого в конце концов вышла. Эти
тенденции сегодня уже налицо.» [1].
Как легко заметить, в приведенных рассуждениях ученого точно схвачены основные
приоритеты образования, в том числе и литературного образования в современную эпоху. Меня как ученого-литературоведа и как организатора образования и науки так же, в равной мере, волнуют эти далеко не праздные вопросы воспитания поколений молодежи на традициях отечественной
словесности, генетически настоянной на сопереживании человеку, как самому ценному созданию
Всевышнего, во всех его (в том числе и повседневно-прагматичных)
деяниях. Дело в том, что и в нашей среде — из уст отдельных преподавателей дагестанских вузов
— нередко можно слышать нигилистические высказывания по отношению к классическому литературному наследию. Да, к сожалению, есть такие
преподаватели, которые, будь на то их воля, не выделили бы ни одного часа для изучения творчества, например, М. Горького, А. Фадеева, А. Серафимовича, Н. Островского, Б. Полевого. Конечно, проблемнотематические масштабы и художественный уровень творчества названных выше художников и многих их современников, их индивидуальный вклад в
отечественную словесность могут быть неравноценными. Однако из этого не может следовать вывод об игнорировании значения, роли созданных классиками советской литературы жизненно правдивых произведений и художественных образов в эстетическом воспитании молодежи нашей страны.
Среди многих — как позитивных, так и негативных — последствий распада Советского Союза одно хочу выделить особо. Я имею в виду ставшее вследствие распада СССР фактом упразднение цензуры,
повлекшее за собой такое «освобождение» художественно-литера-турного и в целом интеллектуального творчества от соцреалистических «пут», такую «секуляризацию» не только от коммунистической, но и всякой общечеловеческой морали, какую, пожалуй, никогда в истории не испытывала ни одна цивилизованная страна, ни одна мало-мальски цивилизованная нация. При этом справедливости ради отмечу, что господствовавшая в «старые добрые времена» цензура вследствие своей чрезмерно жестокой карательной
функции, как известно, не пользовалась особым к себе
расположением и уважением в художественно-твор-ческой среде, разве только «уважать себя
заставляла». Поэтому в наступившей новой реальности публикация произведений в силу их, мягко
говоря, какой угодно, но только не литературной (цивилизованной) в полном и высоком смысле слова
содержательной направленности, никогда прежде в России не издававшихся, естественно
потребовала необходимого
литературоведческого обеспечения, так как, по справедливому мнению Н. Богомолова, «в поле зрения
читателей оказался широчайший пласт русской культуры, долгое время не подлежавший обсуждению на страницах научной печати» [2. С. 45]. Поскольку нахлынувшая на страницы изданий и обрушившаяся на наши бедные головы так
называемая «желтая» литература в
лице, к примеру, таких ее
«классиков», как пелевины, соколовы, сорокины, мамлеевы,
радовы, шаргуновы и многие другие, имеет самое широкое обращение в массах, очевидно, нет нужды в повторном перечислении их «продукции». Разумеется, знать современную текущую литературу, держать, так сказать, руку на пульсе времени, необходимо, поэтому и я
ничего не имею против нарицательно упомянутых (поскольку они
составляют целый типологический ряд) авторов, хотя творчество их, по мнению ряда критиков (Ж. Голенко, О. Чернорицкая и др.), к настоящей художественной литературе весьма отдаленно причастно. К тому же сегодня нельзя не учитывать и следующее: как самостоятельная
тема встает вопрос специфического положения, которое занимает в культурном пространстве «сетевая» (интернет) литература, гораздо больше занимающая интересы немалой части нашей современной, в основном студенческой, молодежи, чем обязательный минимум программного материала по литературе. Однако все это не главное.
Если говорить по большому счету, то, судя по публикациям на страницах специальных журналов («Вопросы литературы», «Новое литературное обозрение» и др.), академическую и вузовскую науку в настоящее время серьезно беспокоят достаточно мощно о себе заявляющие
постмодернистские («эротические», «садистские» и т. п.) тенденции в современном литературоведении. Да и в истории культуры немало произведений так сказать, фривольной, эротической тематики, принадлежащих не только авторам средней руки таланта, но и мировой классики в целом. При этом речь вовсе не идет о том, что автор этих строк против плюрализма мнений или отвергает возможности субъективных прочтений, оценок и интерпретаций художественных текстов. Я имею в виду вольность, допускаемую некоторыми «исследователями», прибегающими к запрещенным приемам подтасовки литературных фактов, приписки не существующих в тексте отдельных тем, мотивов, которая проявляется при «анализе» произведений классической
литературы (в частности, поэзии М. В. Ломоносова, И. А. Крылова, А. С.
Пушкина, А. К. Толстого, В. В. Маяковского и др.) в сегодня «модном», но весьма дешевом порнографическом контексте. Так, характеризуя описанную Н. Богомоловым издательскую ситуацию, связанную с наводнившей книжные магазины садистской,
порнографической и иной «крутой» печатной продукцией, В. Есипов подмечает, что «одновременно с этим начали появляться
литературоведческие публикации, так сказать, расширяющие
порнографический плацдарм, целью которых стало приобщение к такого рода литературе классических произведений. Столь неожиданные интерпретации общепризнанных шедевров русской поэзии получили определенное распространение — и в наши дни сделались занятием весьма престижным и модным, не лишенным, по-видимому, благоприятных
коммерческих перспектив. К тому же поветрие это охватило не только специалистов по обсценной поэзии, но затронуло и филологов других направлений, в частности, некоторых пушкиноведов» [2. С. 48]. Книжная продукция, массовыми тиражами выпускаемая представителями
указанных «литературоведческих» течений, как правило, рассчитана на дешевый эффект и адресована, прежде всего, наиболее
восприимчивой и легко поддающейся эффектным «сенсациям» части публики — молодежи, что, кстати, делает ее особенно (к сожалению, в неадекватном, в действительно нужном, морально-этическом,
общественно необходимом
направлении) востребованной и в то же время саму проблему ценностных ориентаций в современных
парадигмах многократно
актуализирует.
Если мы понимаем, что «открытые шлюзы» уже легко не закроешь, если мы сознаем (а это, кажется, весьма очевидно) недостаточность,
отставание нашей теории
литературы и в соответствии с этим важность консолидации научных исследований вокруг обсуждаемой проблемы, очевидно, необходимо вступить в конструктивный диалог если не со всеми, то, во всяком случае, с ведущими
постмодернистскими течениями, искать какие-то иные,
альтернативные подходы.
Среди возможных многих
вариантов представляется
заслуживающим специального
внимания пользующееся в настоящее время немалым научным авторитетом и располагающее достаточно прочным и известным теоретическим и исследовательским опытом так называемое «экспериментальное», или, точнее, «эмпирическое
литературоведение», принципы
которого изложены в трудах группы американских исследователей,
назвавших себя школой биопоэтики. Напомню, что, формулируя и обосновывая исходные позиции своей научной самоидентификации,
«эмпирическое литературоведение» отталкивается от наблюдаемой мною выше сложившейся на сегодня «теоретической» ситуации, когда одна из главных претензий к современному литературоведению заключается в том, что оно оказалось в состоянии научной изоляции, проведя слишком жесткие границы между собой и другими науками как при определении предмета исследования, так и при выработке своей методики. Основной вопрос, который поставлен представителями «экспериментального» литературоведения, сводится к следующему: могут ли гуманитарные науки игнорировать открытия точных наук и естественнонаучный опыт? Разумеется, что подобные вопросы не являются исключительно новыми и для традиционного
литературоведения. В частности, отечественная методика
литературоведческого анализа
художественного произведения
любого жанра предполагает и, насколько известно, придает в настоящее время большое и важное значение влиянию на художественный образ окружающей среды во всем ее предметном многообразии,
учитывающем психологические,
этические и другие социальнокультурные последствия такого воздействия.
Здесь, очевидно, следует сделать одно уточнение: в статье, где
основной аналитический акцент сосредоточен на вопросах истории литературы, в какой степени, насколько уместна/неуместна
апелляция к интересной, может быть, но все-таки локальной и все еще нераспространенной и вследствие этого, непривычно звучащей проблеме биопоэтики. Для тех, кто интересуется приемами применения методики биопоэтики в процессе анализа конкретного художественного образа конкретного литературного произведения, можно предложить опубликованную в «Вопросах литературы» статью американского слависта Бретта Кука, посвященную одному из персонажей Достоевского: «Смердяков, ошибка природы: взгляд с позиций биопоэтики» [3. С. 93−107].
Меня же в большей степени интересует сама концепция упомянутой выше школы, способ ее научной самоидентификации,
который предложен ее главным теоретиком Джозефом Кэрроллом и который, на мой взгляд, позволяет под своеобразным углом зрения оценить поле литературной теории, в новой перспективе увидеть также проблемы теоретической истории литературы. Я попытаюсь коротко передать их в изложении, а иногда, где покажется необходимым, цитировать квинтэссенцию
упомянутой концепции, затем выскажу свое отношение к ней. При этом отмечу, что предпринимаемая мною попытка разобраться в довольно новом для нас «конгломерате» литературоведения
и критики с естествознанием не является самоцелью, а исходит из понимания объективной
необходимости, существующей в
настоящее время в литературной теории: в новых условиях
пересмотра господствовавших ранее ценностей и поиска иных ориентиров и приоритетов со всей остротой встала проблема отстаивания,
«реабилитации» самого статуса отечественного литературоведения. Среди многих в этом плане возможных способов одним из важных мне представляется обновление, обогащение (с
сохранением достигнутого)
инструментария научного
обоснования и доказательности, эффективно использующего
перспективы, заложенные в
междисциплинарную методику
анализа и интерпретации
литературного текста, которые
демонстрирует теоретик
«экспериментального» литературоведения и которые, по моему мнению, несомненно,
привнесут в процесс школьного и вузовского литературного
образования определенную свежесть и новизну.
Работа Д. Кэрролла названа весьма примечательно: «Теория,
антитеория и эмпирическое литературоведение». Она в переводе на русский язык
опубликована в том же указанном выше номере [3. С. 93−10]. Автором слово «теория» не случайно втиснуто в кавычки: изложению
своей концепции он предпослал анализ различных трактовок этого термина сквозь призму современного прочтения, то есть в контексте новейших идей, методов и методик литературоведческого анализа.
Интересно, какой видит Д. Кэрролл современную
«теоретическую» ситуацию:
«Всеобъемлющий и обособленный характер современной литературной теории, ее самодостаточность дают
нам возможность понять одну из поразительных особенностей,
характерных для позиции современных литературоведов. Рассматривая ее в позитивном аспекте, каковой открывается при взгляде изнутри (курсив мой — З.А.) ее можно охарактеризовать как позицию уверенных в себе и уравновешенных людей, что само по себе есть следствие
интеллектуальной зрелости. При взгляде извне (курсив мой — З.А.), то есть с точки зрения профессионалов в других дисциплинах, современные литературоведы высокомерны, недалеки, тщеславны, как провинциалы, что продиктовано общей размытостью критерия при оценке интеллектуального уровня в гуманитарных науках. Положение вещей, которое я имею в виду, вполне проявляет себя в том, как литературоведы употребляют слово «теория». В большинстве случаев оно произносится без
ограничивающего прилагательного. Это не «литературная» теория или «постмодернистская» теория, или «современная» теория. Это просто теория tout court. С другой стороны, поскольку литература — это всего лишь одна из многочисленных областей знаний и поскольку попытки создать теорию литературы были известны еще во времена Платона и Аристотеля, такое использование слова «теория» приобретает своеобразный смысл. Оно подразумевает, что, кроме современной, никакая другая, прошлая, теория не достойна этого имени, а также то, что современная теория в некотором роде являет собой квинтэссенцию всего теоретического. Ведь это не просто одна из возможных теорий наряду с другими. Она, скорее, причастна к некоей сущности теории, не познанной до сих пор, почти сверхчувственной теоретичности теории, похожей на ту
вещественность, или Dinglichkeit,
которую ищет феноменология с целью интуитивного постижения любой вещи. Использование слова «теория» без ограничительного
определения также означает, что другие области знания, как, например, история, физика элементарных частиц или психология, оказываются либо вне «теории», либо подчиненными ей. Какими достоинствами ни обладали бы эти дисциплины как упорядоченные области
исследования со своей собственной методикой и терминологией и как успешно они бы ни объясняли и ни изменяли мир, все равно этим наукам недостает некой
риторической, или лингвистической саморефлексии, внутренней
чувствительности по отношению к теоретичности теории» [3].
В приведенной цитате автора мое внимание в большей степени привлекает и занимает взгляд извне на современное литературоведение, смысл которого достаточно
прозрачен: нельзя не считаться с мнениями «профессионалов в других дисциплинах». Несмотря на то, что предлагающий свою концепцию автор является представителем зарубежного литературоведения, к которому у нас традиционно существовало достаточно, чтобы не сказать особо, осторожное
отношение, основной пафос статьи Д. Кэрролла не только кажется перспективным, но и в силу пронизывающей ее идеи следования приемам междисциплинарной
методики в литературоведческих исследованиях необходимым
условием их научной
обоснованности и доказательности. Нельзя, может быть, и с некоторыми «географическими» оговорками, не согласиться с автором, когда он пишет о том, что примерно до прошлого столетия общественных наук как таковых не существовало, а некое подобие этической и социальной философии, имеющей
дело с проблемами поведения и ценностями, бытовало как часть общих знаний о человеке и в большей или меньшей степени стимулировало мыслительную
активность. Как известно, именно в этом кругу существует литература, и представления о психологии, общественной жизни и природе, содержащиеся в литературном тексте как специфически
сформулированные тезисы,
приблизительно совпадают с представлениями, имеющимися в культуре, которой данный текст принадлежит. Созвучно
исповедуемой нами в настоящее время концепцией отечественной науки специфического положения литературы в ряду других гуманитарных дисциплин и мнением автора «антитеории», когда он говорит о том, что философское рассуждение более систематично, однако и более подвержено упрощению, ошибочной
сосредоточенности на единичных идеях. Литература же имеет дело со всем словарем обычного языка и, таким образом, лучше
приспосабливается и более достоверно описывает частную жизнь или жизнь общества. Действительно, функцией
философии и науки является сведение феномена к обоснованным элементарным принципам, они абстрактны. Но, как известно, литература также может заниматься и, как правило, присущими ей специфическими законами
философских обобщений, однако у нее есть и другие цели, в реализации которых она прибегает к методикам других, в частности философских наук. Еще одно общее положение, акцентируемое Д. Кэрроллом: литература пытается пробудить субъективную составляющую
разума, вызвать эмоциональную реакцию и придать опыту эстетическую форму, тем самым она оказывается гораздо ближе к той
жизни, какой мы ее повседневно
воспринимаем, изучаем и переживаем, то есть к реальной действительности. Логика этих общих рассуждений приводит автора к выводу, что приемы традиционного анализа литературного текста недостаточно эффективны, что любое знание следует оценивать с точки зрения научной
обоснованности и доказанности на опыте и что смежные дисциплины должны теснее сотрудничать друг с другом.
Несмотря на то, что мало
привлекал внимание отечественных литературоведов, именно этот, «опытный», экспериментальный контекст, на мой взгляд, может оказаться наиболее эффективным способом и приемом стимулирования научного поиска в области исторической поэтики и
сравнительного литературоведения, демонстрируя тем самым
заложенный в нем значительный, по мнению Д. Кэрролла, «научный
потенциал для создания
литературоведения, основанного на опыте и неотделимого от социологии, которая в свою очередь найдет свое основание в биологии». На вопрос, в каком направлении в этом случае идти и с чего начать, автор «биопоэтики» в качестве условия обеспечения системности модели предлагает три линии поиска: во-первых, считает он, мы должны найти элементарные понятия, которые содержатся во всех трех науках (последовательно — в биологии, социологии и
гуманитарных науках) — во-вторых, следует придерживаться этих понятий не от случая к случаю, но постоянно применяя их на опыте. При этом необходимо понимать, что они всего лишь наши самые приблизительные предположения и, безусловно, требуют уточнения, а иногда даже и опровержения, пока мы развиваем свое эмпирическое понимание. Отсюда позиция
эмпирической науки должна быть тесно связана с осторожным скептицизмом традиционного
гуманизма, который соотносит все полученные выводы с интуитивным пониманием на уровне здравого смысла- в-третьих, заключает автор, необходимо твердо усвоить, что изучение литературы потребует собственных категорий и структур, которые будут встроены в более широкие положения биологии и социологии. Уточняя свою точку зрения, автор отмечает, что даже у социологии должны существовать некоторые промежуточные уровни, препятствующие сведению явления к элементарным биологическим
принципам на основе максимального соответствия.
Здесь мы подходим к самому интересному: каковы механизмы,
приемы применения данных биологии в специфической области науки, которой является
литературоведение. Ниже я
попытаюсь в тезисном изложении
представить опорные концепты
интересующего нас так называемого «эмпирического»
литературоведения. При этом отмечу, что предлагаемая связь
биологии с гуманитарной наукой не является принципиальным
нововведением, поскольку в
существующем в литературоведении положении о зависимости
литературного характера от среды последнее предполагает применение понятия «среда» в широком плане. В интересующем нас контексте,
очевидно, следует оперировать тем представлением об организмах и окружающей среде, сложившейся в биологии и лежащей в основании концепции так называемой
биопоэтики, с точки зрения последователей которой фенотипы, наблюдаемые свойства организмов,
— это продукты взаимодействия врожденных особенностей и среды. Далее — социальные науки, чтобы они могли существовать как науки,
должны принять этот принцип, избегая известной крайности, когда все объясняется влиянием среды и общества. Несмотря на сильное идеологическое противостояние идее врожденных характеристик, все же движение в этом направлении, как считает Д. Кэрролл, фактически неизбежно. При этом всегда необходимо учитывать следующее: поток проверенных данных о генетике и особенностях развития организмов постоянно возрастает. Психологи и социологи, в описанных условиях игнорирующие эту информацию, как бы предупреждает автор, обрекают себя на то, чтобы оказаться ненужными. В области литературы, говоря кратко, представление об организмах и окружающей среде может получить двоякое применение.
Во-первых, в том, что касается самих ситуаций, изображенных в литературе. Они предполагают в качестве первоначального
компонента взаимодействие
организмов со своим окружением, в том числе и социальным.
Согласиться с этим — означает признать, что традиционные категории характера и среды, действительно, являются основой литературного анализа. Принятие даже такого простого предположения дает нам важное основание для дальнейшей работы, поскольку является вкладом в общий фонд эмпирического знания. В
подтверждение этого тезиса я сошлюсь на один невыдуманный, а жизненный пример. В 1956 году, по так называемому плановому массовому переселению горцев в низменные районы, к нам в селение Аксай (Яхсай) прибыло более трехсот семейств, в основном выходцев из Ботлихского района Дагестанской АССР, которые в 1944 году, после депортации чеченцев, ингушей, карачаевцев, балкарцев и других в Казахстан и Среднюю Азию, насильственно были переселены в
Веденский район Чечено-Ингушской АсСр. Так вот, в 1956 г., после реабилитации, чеченцы вернулись к своим пенатам, а горцы, тоже вынужденно — по установке «сверху»
— занявшие их территории, вопреки ожидаемому, почему-то, опять-таки по решению «сверху», вернулись не к себе на Родину, но, в сущности, пережили вторую депортацию: отныне их родиной стали территории равнинного Дагестана —
современных Бабаюртовского,
Хасавюртовского, Буйнакского,
Кизилюртовского, Кумторкалинского, Карабудахкентского, Каякентского районов. Одна многодетная семья в восемь человек (отец, мать и шестеро детей), пока не будут обустроены, как и сотням аксаевцев, была подселена к нам, и мы (тоже многодетная семья — отец, мать и шестеро детей) жили вместе, деля кров и хлеб и совместно строя дома для новых «яхсайцев». Помню: не прошел и год, когда отец новых «поселенцев» вдруг в буквальном смысле слова исчез. Оказалось, что он, пожилой человек, страдал и тяжело переносил местный климат, поэтому, никому (кроме жены) об этом не говоря, сам, один, тайно ушел теперь уже в свой родной Ботлихский район в с. Анди. Помню так же, как мой отец вместе с еще двумя членами правления колхоза и представителем сельского совета поехали за ним и вернули его в Аксай. К сожалению, он вскоре скончался — так и не смог акклиматизироваться и
адаптироваться к совершенно новой для него биолого-географической среде.
Возможность второго применения имеет отношение к автору и читателю как создателю и потребителю литературного текста. И автор, и читатель — организмы, существующие в окружающей среде. Таким образом, если нам необходимо понять, как
производится и воспринимается
смысл литературного произведения, мы должны получить необходимую информацию о личности человека и о том, как эта личность существует в изменяющихся условиях
окружающей среды. Одной из важнейших задач эволюционного литературоведения является
усвоение подобной информации из биологии и общественных наук, включая лингвистику и когнитивную психологию, с последующим
использованием этих идей для интерпретации текстов.
Отвечая на вынесенный в
заглавие статьи вопрос, считаю важным подчеркнуть следующее. Литературоведение как наука о человеческом поведении в бесконечно меняющемся мире переживает новую эпоху, новый виток в своем развитии. И естественно, что оно должно отвечать на вызовы времени,
приспосабливаться к новым, неожиданным и неожидаемым
условиям и обстоятельствам,
влияющим на психологию и
поведение человека — главного объекта и предмета «познания»
художественной литературы.
Приведенное выше личное наблюдение, на мой взгляд, может в определенной степени служить подтверждением тезиса о необходимости. обновления и совершенствования методики
литературоведческого анализа художественных текстов,
осуществляя более органичную взаимосвязь характера
литературного героя с окружающей его средой. В этом плане мне представляется весьма важной опубликованная в журнале «Вопросы литературы» статья И. Кондакова, в которой автор как бы на новом витке нашей истории, подчеркнуто актуализируя, в частности напоминает о заложенных в литературу ее генетических функциональных свойствах:
«Двойственная (идейно-образная)
природа литературы позволяла ей в различные исторические периоды и в рамках разных национальнокультурных традиций по-своему выражать эмоции, чувства, переживания и настроения- передавать философские
обобщения и отвлеченные идеи- изображать предметную среду и человека, воспроизводить
психологию людей и анализировать причинно-следственные связи их обстоятельств, характеров и действий. Идейно-образная природа литературы помогала воссоздать концептуальную картину мира, передать мировоззренческие
установки писателя, в то же время она не изменяла своей образной природе, постоянно обращаясь к художественному воображению, фантазии, сотворчеству писателя. Благодаря своей идейно-образной природе, литература способна быть одновременно искусством
изобразительным (курсив И.К. -З.А.), как, например, живопись, и выразительным (курсив его же -З.А.), как, например, музыка. Через картины, переданные словесно, через описания пейзажа или
портрета, события или поступка писатель побуждает своего читателя увидеть (его же курсив — З.А.), какой была или могла быть отображаемая или воображаемая реальность произведения.» [4].
Таким образом, акцентируя внимание на адекватном
современным реалиям прочтении
истории литературы и
литературоведения в целом, очевидно, следует признать, что в этом своем статусе науки о
человеческом поведении оно (литературоведение) должно более
эффективно использовать как
многообразные факторы и
составляющие человеческого
окружения, так и присоединиться к таким дисциплинам, основанным на наблюдении, как этнология и
культурная антропология.
Представляется, что нужно искать новые методы и методики анализа литературных текстов, смелее выходить на междисциплинарные связи, которые сделают возможной постановку вопросов о том, как функционирует искусство в социальных группах, каким социальным нуждам оно
удовлетворяет, как оно
взаимодействует с другими социальными факторами. В
результате таких исследований мы бы получили факты для статистических обобщений,
необходимых для установления причинно-следственных связей в истории литературы и культуры.
Примечания
1. Бордовский Г. А. ЕГЭ — вызов нашей системе высшего профессионального образования//ОКО (Оценка качества образования). № 4. М., 2008. С. 6−7. 2. Есипов В. Все это к моде слишком близко… (Об одной литературоведческой тенденции)//Вопросы литературы. № 4. 2006. 3.
Джозеф Кэрролл. Теория, антитеория и эмпирическое литературоведение//Вопросы литературы. № 1. — 2006. С. 93−107. 4. Кондаков И. По ту сторону слова (Кризис литературоцентризма в России XX — XXI веков)//Вопросы литературы. № 5. М., 2008. С. 11.
Статья поступила в редакцию 05. 11. 2008 г.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой