Демократия и неравенство

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Политика и политические науки


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

© П. И. Диденко, 2008
УДК 1: 324 ББК 60. 027. 1
ДЕМОКРАТИЯ И НЕРАВЕНСТВО
П.И. Диденко
Статья посвящена проблеме самоограничения демократии. Автор рассматривает эту тему в свете работы Н. А. Бердяева «Философия неравенства». Согласно авторской оценке, суждения знаменитого философа по поводу всеобщего избирательного права устарели. Вместе с тем анализ Бердяевым причин возникновения «грубой» демократии и уравнительных тенденций в обществе звучит вполне современно и может быть использован для оптимизации социальных программ.
Ключевые слова: демократия, неравенство, политическая философия, избирательный ценз, избирательное право.
Проблема формы всегда актуальна для демократической культуры. Еще Монтескье в своем сочинении «О духе законов» с особой настойчивостью искал разграничительных линий между формальными принципами различных типов политического устройства. Его младшие современники, немецкие философы ХУШ в., включая Канта, также развили материальные принципы и требования буржуазной демократии в формальную, субъективную сторону, что явилось их несомненной заслугой. Уважение к форме, даже к букве законов, в частности, к процедурным нормам выборного голосования, сохранилось в цивилизованных странах Запада до сих пор. «…От „рамок“ никуда не уйти. Свобода может течь только в „берегах“. И прежде всего — в берегах права и нравственности» [2, с. 287]. В ряду «неприкосновенных» юридических форм сегодня стоит всеобщее избирательное право. Его моральный смысл богат. Можно говорить, например, о проявлении доверия политического класса к своему народу, признании его гражданского совершеннолетия, нежелании правящей элиты выступать в сомнительной роли опекунов и поводырей народного большинства.
Полного равенства, конечно, в мире быть не может, но из этого не следует, что должно существовать полное неравенство.
В жизни общества часто возникают положения, когда различия между старшими и рядовыми, выдающимися и обыкновенными, способными и ординарными, богатыми и небогатыми людьми теряют свою важность, а на первый план выходит равенство живых личностей как членов одного рода. Общество здесь вступает в соприкосновение с реальностью такого масштаба, перед которым обычные «иерархические» деления социального мира выглядят мизерной величиной. Но при этом ничтожной величиной не выглядит сам человек — не толстосум, не администратор, не грамотей, не узкий специалист, а человек как таковой, в котором, как утверждают многие, присутствует образ божий. На этой (всеобщей) основе возникает мораль, нравственность. Без чувства равенства всех людей, принадлежащих к одному роду, нет морали. Но нет также и демократической политики, как это было известно уже современникам Сократа. В этом убеждает и долгая драматическая история идеологии и практики демократии, вершащаяся с тех пор. Современный принцип всеобщего избирательного права явился одним из плодотворных результатов этой истории. Однако до сих пор существуют критики этого права. В этой связи представляет интерес давняя работа Н. Бердяева «Философия неравенства».
В данной работе философ прямо отрицает ценность всеобщего избирательного права. Согласно Н. Бердяеву, «всеобщее голосо-
вание» — негодная форма для волеизъявления лучших, качественных сил в стихии народной. Эта форма неспособна передать голос народа как единого мистического организма. «Меньшинство может лучше и совершеннее выражать волю народа как органического целого, обладающего соборным духом» [1, с. 197]. Воля народа есть качество, которое не может быть добыто ни из каких количественных комбинаций, утверждает Бердяев. А всеобщее избирательное право, по его логике, есть совершенно механический, количественный и отвлеченный принцип. «Всеобщее избирательное право не знает конкретных людей, с их разнокачественностью, с их различным весом, оно исключительно имеет дело с отвлеченными людьми, с атомами и математическими точками» [там же, с. 199]. И философ делает окончательный вывод: всеобщее голосование есть отвлечение от качественного содержания жизни, оно не хочет знать никакого качественного подбора.
Взятая в общем виде бердяевская идея «качественного подбора» кажется разумной. Ведь есть своя справедливость в том, чтобы у рычагов управления политическими процессами, бизнесом, экономикой, производством стояли отборные, «качественные люди», по выражению Бердяева. С точки зрения интересов всего общества власть и собственность ничего не потеряют, а только выиграют, если их будут представлять, персонифицировать талантливые и энергичные личности. Причем потребность в сильных лидерах связана не только с их выдающимися технологическими, «деловыми» способностями, умением эффективно трудиться на своем ответственном посту. Последнее, безусловно, важно, но не менее важна их человеческая значительность, обаяние цельной личности (хотя бы и с роковым, «демоническим» оттенком, как это иногда бывает), рельефность мысли и поступка, способность быть зеркалом времени, судьбы целого поколения. Крупная личность, нашедшая свое место в обществе, выступает своеобразным эквивалентом человеческой ценности (степени выражения родовой сущности) многих и многих индивидов, находящихся в данном круге материальных и идеологических отношений. Каждый может определить, чего он стоит, в сравнении с этим образцом.
Но здесь возникает и вопрос о справедливости самого этого ценностного сравнения и различения. Каково обычному «среднему человеку» чувствовать свою ограниченность и малость, обнаруживающуюся в проекции на фигуру выдающегося деятеля? Зависть мелкой собственности к более крупной, как определил корни всей этой проблемы Маркс, есть заметное явление европейской жизни на протяжении последних полутора веков. Зависть — чувство сильное и в своем роде безграничное (что, собственно, и имел в виду Маркс), способное принять самые парадоксальные и фантастические формы. Классическая литература раскрыла тип ничтожества с непомерным самолюбием, готового воспринимать как личное оскорбление любой факт духовного превосходства над собою — факт, возникающий совсем рядом, в делах и свершениях других людей. Смердяковы и голядкины — порождение самой реальности. Как гласит одна из «миним» Леонида Пинского: «Хам усомнился в мировой справедливости» [4, с. 13]. Впрочем, суть общественного зла не в эксцессах его. Уже обычное обывательское самодовольство заряжено сильным нигилизмом в отношении к объективно возвышенному в культуре, и это гораздо опаснее. Вообще говоря, вся работа Н. Бердяева «Философия неравенства», написанная в период послевоенной европейской смуты, «восстаний масс» слева и справа, и посвящена борьбе с этой опасностью, мещанской уравнительной стихией. Требовалось определенного рода мужество, чтобы перечить «взбесившейся», по известному выражению, обывательщине.
Бердяев совершенно правильно определил связь уравнительства, грубой демократии с такой формой практики, в которой проявляется «гордыня» социума, гипертрофия общественного субъекта, оторвавшегося от жизни мирового целого и мнящего себя единственной реальностью. По этому поводу философ писал: «Демократия хочет целиком, без остатка растворить государство в обществе. Идеология демократии не может признать государства как специфической и самобытной реальности, она целиком сводит государство на общество, то есть видит в государстве лишь функции общества. Общество же сводит на отношения людей. Так исчезают всякие онтологические основы государства и общества» [1, с. 203]. Дей-
ствительно, многое в человеческой культуре -личность, ее ценности и идеалы, народ, нацию, науку, искусство, мораль, даже государство, как справедливо утверждает Бердяев, нельзя «растворить в обществе», то есть редуцировать к социальной специфике как таковой. Перечисленные формы имеют корни в более широкой реальности, чем чисто общественная, они причастны к бесконечности.
Однако какой же, по Бердяеву, должна быть форма выборов, чтобы она могла выразить решение народной элиты, «соли земли русской», а через него — и волю всей соборной личности народа, нации? Бердяев не находит ничего лучшего, чем обратиться к идее ценза. Ценз избирательный — это, как хорошо было известно многим современникам философа, участвовавшим до войны и революции в выборах в Государственную думу, ограничение права избирать и быть избранным для некоторых категорий населения. Так что же, именно этого более всего желает мыслитель? Нет, он не хочет, чтобы его толковали так прямолинейно. В его понимании ценз — это некое качество, некая духовная состоятельность человека, выступающая нормой и пропуском в мир политики и управления обществом. «Всякий человек, если он взят не как отвлеченная математическая точка, имеет свой ценз, свои качественные достижения. Принцип ценза -истинный принцип, более человеческий принцип, чем полное его отрицание. Принцип ценза — качественный, а не количественный, и в этом его правда» [1, с. 199].
Бердяев полагает, что говоря о цензе с некоей «возвышенной» точки зрения, он защищает себя от обвинений в намерении вернуть старые имперские порядки и вообще в политическом обскурантизме. Но на это можно было бы надеяться, если в своей книге автор и обо всех остальных затрагиваемых им предметах — о демократии, равенстве, революции, социальной справедливости, массе, интеллигенции и т. д. — высказывался бы в том же «возвышенном» смысле. Пусть это была бы даже критика этих феноменов, но критика, так сказать, в кантовско-формальном, всеобщем духе, направленная на их «условия возможности». Между тем Бердяев не считает нужным вместе с «цензом» формализовать и то, что относится к «всеобщему голосованию». Ров-
ного отношения ко всем без исключения рассматриваемым сюжетам и типам современной реальности у автора не наблюдается: к недостаткам демократии и сопутствующим ей явлениям он предъявляет вполне натуралистический, а не трансцендентальный счет. А потому, несмотря на все вкрапления «метафизики», в целом рассуждения автора отнюдь не взмывают над реальным общественно-политическим контекстом. Вследствие этого и значение понятия ценза начинает двоиться, снижаться до тождества с грубым эмпирическим прообразом. Более того, попытка внести значения более высокого порядка («человеческое качество» и пр.) в прозаический контекст невольно начинает работать против реноме самого автора, порождает «коннотации», сближающие его с махровыми реакционерами (чего, конечно, сам он никак не желал). Это на самом деле так. Возникшая логическая «амбивалентность» текста вполне допускает возможность интерпретировать позицию Н. Бердяева таким образом, что, по его разумению, избирательный ценз не только обеспечивает политико-правовые привилегии некоторым слоям общества, но и совпадает с делением последнего на более качественную и менее качественную породы людей. Выходит, что господствующие классы в массе своей состоят из лучших людей, а социальные низы — из посредственностей и унтерменшей. Но такого даже Ф. Ницше не взялся бы утверждать. Певец доблести сверхчеловека и критик рабской морали ressentiment не стал этого делать хотя бы потому, что больше всего на свете боялся впасть в пошлость. А отождествление реального классового деления общества с различением экземпляров и видов рода человеческого по качеству и совершенству не есть позиция духовного аристократа. Скорее это вульгарная претензия мещанина во дворянстве.
Неужели сам Н. Бердяев не почувствовал фальшивой ноты в своей критике равенства и всеобщего избирательного права? По тексту видно, что автор все же не упустил из виду возможность опасного для его репутации истолкования оригинальной концепции «ценза» и попытался определенным образом купировать эту угрозу. Философ вышел из положения следующим образом. Он указал на то, что «самые передовые народы Запада давно уже чув-
ствуют неудовлетворенность демократией и пытаются найти выход к новым формам» [1, с. 198]. Что же это за «новые формы»? Бердяев ссылается на возрождение в Европе, во Франции в частности, средневековой идеи корпоративного представительства. Складывается иерархия органических социальных образований (корпораций), которые обладают тем свойством, что, входя в них, человек восстанавливает свою утраченную целостность. Эти органические образования получают свое представительство, и это знаменует серьезный кризис демократии. Итак, мы, читатели, должны сделать заключение, что в реальном контексте времени бердяевская идея «ценза» тождественна (полностью или в значительной степени) идее корпоративного представительства.
Но каким образом подобный «естественный иерархический принцип» мог бы осуществиться в Европе и России Х Х века? Современное общество в наличном состоянии есть машина, механизм, а не организм и целое — не кто иной, как Бердяев, в своей книге доказывает это. Он же утверждает, что из механических отношений индивидов, а также классов необходимо проистекают именно демократия и урав-нительство, а не благословенная иерархия и соборность. Разве современная профсоюзная организация рабочих напоминает образ жизни средневекового цеха? Сам Бердяев отрицает это. «Из господства такого рода корпораций (рабочих синдикатов. — П. Д.) не может возникнуть органическое строение общества. Оно ведет лишь к перманентной революции» [1, с. 202]. Но какова же реальная современная модель «корпоративного права», на которую уповает Бердяев? Философ не раскрывает свои источники вдохновения. Но сегодня, зная историю ХХ века, можно понять, о чем идет речь. Достаточно вспомнить, что империя Муссолини называлась корпоративным государством. Да и в фашистской Германии активно возрождался дух средневековых цехов и гильдий (в профсоюзах, торгово-промышленных палатах).
Но сегодня хорошо известно и то, чем кончил этот реальный прототип бердяевских идей. И это знание представляет подобные идеи в невыгодном для них свете. Конечно, было бы глупостью рисовать Бердяева в качестве какого-то апологета тоталитарных режимов ХХ века. Но идеи, выпущенные в свет,
приобретают собственную биографию, независимую от их создателя. Задумывая концепцию «ренессанса корпоративности» (в 1922 г.), Бердяев что-то угадал в последующем развитии европейской ситуации, но эта смутно в тот момент прозреваемая реальность оказалась в итоге тупиковым путем.
В целом можно утверждать, что Бердяеву не удалось противопоставить ничего убедительного столь нелюбимой им идеологии демократического равенства и всеобщего избирательного права. Бесплодными оказались попытки найти альтернативу уравнительным тенденциям времени в кругу наличных форм реально существовавшего классового неравенства. Понятны психологические мотивы, приведшие Бердяева к тому, что в борьбе против «темной демократии» шариковщины и смердя-ковщины он перегнул палку и отождествил эту силу с демократией вообще. В общем и целом тут сказался старый «веховский» комплекс. Бердяев и его товарищи — авторский коллектив знаменитого сборника — прежде всего страшились победы «грядущего хама» и в противостоянии ему готовы были поступиться обычным интеллигентским «демократизмом». «В сборнике „Вехи“, выпущенном Петром Струве, Сергеем Булгаковым и другими известнейшими публицистами либерального направления сразу после революции, поворот вправо был заявлен открыто: лучше компромисс с самодержавием, нежели неконтролируемый социальный взрыв» [3, с. 387]. Но с точки зрения строгой теории отождествление вульгарной «шариковской» демократии и демократии вообще есть недопустимая ошибка.
Впрочем, надо видеть, что в некоторых «перегибах», преувеличениях, односторонностях и крайностях высказываний Н. Бердяева дает о себе знать его особенный стиль. Отчасти философ сознательно эпатировал современников резкими и, кажется, небезупречными с точки зрения логики суждениями. Прием сократовской иронии был хорошо усвоен им. Далеко не все у Бердяева надо воспринимать буквально и всерьез. В его писаниях тоже проступает «игровой контекст» — поле парадоксов, эпатирующих жестов, намеренных алогизмов, двусмысленностей и т. п. Для чего все это нужно? Для того, чтобы на этом фоне все же сказать истину, провести ее как бы под чужим
флагом, если другой возможности не остается, под видом имитации истины — «симуляк-ра», как сегодня бы сказали. Кое в чем Н. Бердяев был предшественником постмодернистов. В текстах Н. Бердяева надо отличать его собственное, аутентичное бердяевское слово от «симулякров», которыми он как автор уже научился широко пользоваться. В частности, не стоит принимать всерьез его идеи «ценза» и «корпоративного права», а уж тем более пробовать практически осуществить их.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Бердяев, Н. А. Философия неравенства / Н. А. Бердяев. — М.: Хранитель, 2006. — 349 с.
2. Водолазов, Г. Г. Идеалы и идолы. Мораль и политика: история, теория, личные судьбы / Г. Г. Водолазов. — М.: Культурная революция, 2006. — 864 с.
3. Кагарлицкий, Б. Ю. Периферийная империя: Россия и миросистема / Б. Ю. Кагарлицкий. — М.: Ультра. Культура, 2004. — 528 с.
4. Пинский, Л. Е. Минимы / Л. Е. Пинский. -М.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2007. — 552 с.
DEMOCRACY AND INEQUALITY
P.I. Didenko
The article considers self-restriction of democracy. The author considers this problem following the work of N.A. Berdyaev The Philosophy of Inequality. According to the author of the article, his judgments about universal suffrage became old-fashioned, but the analysis of development of «rough» democracy and equalizing trends in the society conforms to current ideas and may be used to optimize social programs.
Key words: democracy, inequality, political philosophy, voting qualification, voting right.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой