«Еятельная любовь» в понимании Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого (на материале анализа Достоевским образа Левина)

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Литературоведение


Узнать стоимость новой

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

(-
5
Литературоведение
А.А. Жарова
«Деятельная любовь» в понимании Ф. М. Достоевского и Л. Н. Толстого (на материале анализа Достоевским образа Левина)
В статье анализируется одна из сторон творческой полемики Ф. М. Достоевского с Л. Н. Толстым: различие в понимании проблемы «деятельной любви». Путем сопоставления высказываний Толстого и героя романа «Анна Каренина» Константина Левина автор приходит к выводу об идентичности позиций Толстого и его героя в вопросе «непротивления злу насилием».
Ключевые слова: Достоевский, Л. Толстой, образ Левина, «непротивление злу насилием», «деятельностная любовь».
Выражая в «Дневнике писателя» свою реакцию на роман Л. Н. Толстого «Анна Каренина», Ф. М. Достоевский особое внимание обращает на образ Константина Левина. Достоевский не ставил безусловного знака равенства между Л. Н. Толстым и Левиным, но в то же время отмечал, что, анализируя «несуществующего Левина», он будет «судить и о действительном уже взгляде одного из самых значительных современных русских людей на текущую русскую действительность» [1, т. 25, с. 193]. В Левине Достоевский увидел отпечаток личности Л. Н. Толстого и отражение его идейных исканий. Одной из серьезнейших идей, вызвавших неприятие Достоевского, является толстовская позиция «непротивления злу насилием», особо проповедуемая в позднем творчестве Толстого, но сказавшаяся уже в романе «Анна Каренина».
Толстой изображает Левина как положительного и благородного героя. Для Достоевского же Левин является слабым человеком. Ко времени появления романа «Анна Каренина» Достоевский подробнейшим образом
Литературоведение
исследовал проблему «слабого сердца» и «мечтательности». Левин в глазах Достоевского — это герой-«мечтатель», пребывающий в состоянии эйфории и «праздношатайства», не способный трезво оценивать жизнь. Жертвенная идея Левина раздать свое имущество бедным, по мнению Достоевского, лишь капля в море, закопанный в землю талант, в то время как человек, наделенный властью, обязан преумножать таланты. Мечтательность приводит Левина к чувству внутренней неудовлетворенности и жажде душевного успокоения. А его стремление обрести веру в Бога есть не что иное, как попытка убежать любым способом от этого давящего чувства и заполнить каким-то смыслом внутреннюю пустоту. Достоевский не уверен в истинности такой веры, потому что она возникла на основании ощущения безысходности.
Цель Левина — почувствовать, что он ни в чем не виноват, самооправдаться, избавиться от угрызений совести, терзающей его за бесцельное и бездеятельное существование. И, по словам Достоевского, Левин не успокоится, «пока не разрешит: виноват он или не виноват?». Тот же самый вопрос постоянно мучил Л. Н. Толстого. Его сознание раздваивалось, попытки самооправдания пересекались с попытками самообвинения: «Я пришел ведь к вере потому, что, помимо веры, я ничего… не нашел, кроме погибели, поэтому откидывать эту веру нельзя было, и я покорился» [7, т. 23, с. 52]. Это пассивное принятие Толстым веры как вынужденной необходимости нашло отражение и в образе его автобиографического персонажа. Левин смотрит на веру с выгодой для себя, принимает в ней то, что ему нравится, отсекает неудобное. Поэтому, по сути, христианином он становится случайно. Появись на пути Левина не русский мужик, подтолкнувший его к размышлениям о вере, а масон Осип Алексеевич Баздеев, как перед Пьером Безухо-вым, Левин, возможно, стал бы масоном, потому от религии ему не нужно ничего, кроме самоуспокоения и самооправдания. «Двигателем сознательной жизни, — как писал философ Пьер Тейяр де Шарден, -может быть только Абсолютное, то есть Божественное. Религию можно было понимать как простое утешение, как „опиум“. На самом же деле ее подлинной задачей является поддержка и пробуждение прогресса жизни» [8, с. 133].
Вера в Бога — это активное состояние, состояние выбора. Человек может пассивно, случайно обрести какое-либо знание, но случайно поверить в Бога нельзя, в противном случает это не вера, а обычная формальность. Таким образом, и человеческие поступки, не имея под собой никакого основания, кроме моральных устоев, становятся формальными: и намерение «разделить всем, что имеешь», и намерение
«пойти всем служить». Моральные же устои сами по себе, как известно, имеют свойство изменяться с течением времени.
Достоевский осуждает подобную формалистику, пустое красноречие и выступает за деятельную разумную любовь: «Напротив, если чувствуете, что будете полезны всем как ученый, идите в университет и оставьте себе на то средства. Не раздача имения обязательна и не надевание зипуна: все это лишь буква и формальность- обязательна и важна лишь решимость ваша делать все ради деятельной любви, все, что возможно вам, что сами искренно признаете для себя возможным» [2, т. 25, с. 61]. Нельзя сказать, что Толстой не ратовал за деятельную любовь. Однако современники Толстого, а вслед за ними и исследователи творчества, отмечали, что самоотверженное и жертвенное отношение Толстого к людям с течением времени становится лишь красивой теорией, «подобно Левину, заботясь о своем темном и теплом логове, занимаясь своими поросятами, утешал он себя мыслью, будто бы заботится о благе человечества» [6, с. 20]. Можно привести в пример и яркое высказывание
Н. С. Лескова, некогда восхищавшегося Толстым и его учением. В письме В. Г. Черткову от 29 декабря 1883 г. Лесков пишет: «Лев Николаевич не творит милости, которая сейчас нужна. Он только дает надлежащий тон настроению ума человека, когда у того в брюхе голодно и на столе холодно. Это так и пошло по России, и надо сознаться, что это обгоняет и пересиливает прекрасные трактаты о духе и настроении» [3, с. 404]. Чем ближе Лесков наблюдал жизнь Льва Николаевича Толстого, тем острее видел отвлеченность его поступков от Евангельского учения, его несоответствие идеалу «праведника».
Различия в понимании Толстым и Достоевским вопроса деятельной любви отмечал А. Л. Бем: «Мне важно только отметить иную моральную установку у одного и у другого. Мы все прекрасно знаем, что за „опрощением“ Толстого было скрыто свое глубокое понимание моральных вопросов, мы знаем, что для него „деятельная любовь“ играла не меньшую роль, чем у Достоевского, но ему была органически чужда та постановка, которая нашла себе место у Достоевского: постановка, исключающая моральный максимализм и требующая прежде всего в отношении к народу „простодушия“, т. е. преодоления в себе гордости и самомнения» [1, с. 528−529]. Никакая моральная установка не может существовать сама по себе, а является лишь выражением внутреннего наполнения человека. Толстой был борцом за социальную справедливость. Для Достоевского же справедливость -это следствие решения внутренних духовных вопросов. Основное место в его творчестве занимают идеи милосердия и сострадания.
Филологические
науки
Литературоведение
Справедливость же сама собою вытекает из них. Ее не надо искать, ее надо творить.
Полемизируя с Толстым, Достоевский приводит несколько особо явных доводов в пользу того, что Левин — это человек, далекий от народа, вопреки его фразе «я сам народ». Во-первых, отмечает Достоевский, именно простой мужик натолкнул Левина на идею, с которой началась его вера, что уже свидетельствует о существенном различии между ним и народом. Во-вторых, Левин называет людей сострадательных, ревностных и патриотичных, пришедших на помощь славянам в войне против турков, людьми, «потерявшими общественное положение», «бесшабашными», всегда готовыми влиться в какую-нибудь «шайку». Он осуждает восставший народ за убийства и жажду отмщения, смешивая понятие противления злу с понятием мести. Достоевский же утверждает, что русский народ «поднялся» не для одного только убийства и мщения. Сам Левин не испытывает жалости и сострадания к угнетенным славянам. На возражение Сергея Ивановича «. народ услыхал о страданиях своих братьев и заговорил» Левин отвечает: Может быть, но я не вижу- я сам народ, и я не чувствую этого! [7, т. 19, с. 388]. Левин не знает, бросился бы он освободить женщину, избиваемую пьяными людьми. Единственное, что он знает — это то, что он точно не посмел бы убить ее обидчиков: Я не знаю. Если бы я увидал это, я бы отдался своему чувству непосредственному- но вперед сказать я не могу. И такого непосредственного чувства к угнетению славян нет и не может быть [Там же]. Таким образом, герой проповедует идею о непротивлении злу насилием, столь близкую Толстому. В публицистике Толстого мы находим ряд высказываний, тождественных по сути высказываниям Левина. К примеру, в трактате «Закон насилия и закон любви» он пишет: «Злодей занес нож над своей жертвой, у меня в руке пистолет, я убью его. Но ведь я не знаю и никак не могу знать, совершил ли бы или не совершил бы занесший нож свое намерение. Он мог бы не совершить своего злого намерения, я же наверное совершу свое злое дело» [7, т. 37, с. 206]. Подобную мысль Толстой переводит от частного вопроса к более широкому — вопросу о христианской религии в целом: «Христианство, то есть учение о законе любви, допускающее исключения в виде насилия во имя других законов, есть такое же внутреннее противоречие, как холодный огонь или горячий лед» [Там же, с. 170]- «Исповедание христианства в его истинном значении, включающем непротивление злу насилием, освобождает людей от всякой внешней власти. Но оно не только освобождает их от внешней власти, оно вместе с тем дает им возможность достижения того улучшения жизни, которого они тщетно ищут через изменение внешних форм жизни» [Там же, с. 184].
Сама по себе благая мысль критикуется не только Достоевским, но и другими религиозными философами. К примеру, И. А. Ильин говорил о толстовском понимании идеи непротивления злу насилием как об идиллическом взгляде на человеческую сущность: «Учение, узаконивающее слабость, возвеличивающее эгоцентризм, потакающее безволию, снимающее с души общественные и гражданские обязанности и, что гораздо больше, трагическое бремя мироздания, должно было иметь успех среди людей, особенно неумных, безвольных, малообразованных и склонных к упрощающему, наивно-идиллистическому миросозерцанию» [5, с. 37]. Трагизм этого вопроса заключается в том, что верующий человек не может найти здесь правильного и праведного выхода. Однако Ильин делает следующий вывод: «Верное разрешение этого великого и для всей человеческой культуры неизбежного вопроса, верный выход из этого трагического задания — состоит в необходимом сопротивлении злу силою с принятием на себя ответственности за свое решение и деяние, и с непременным последующим, всежизненным нравственно-религиозным очищением. Это и есть исход, указуемый православным христианством» [4, с. 265]. Этой емкой фразой можно кратко выразить суть взгляда и Достоевского на данную проблему. Сам писатель разрешил вопрос о справедливости в пользу милосердия еще в романе «Идиот», в знаменитом монологе Аглаи Епанчиной: У вас нежности нет: одна правда, стало быть, — несправедливо [2, т. 8, с. 354]. Однако яро отстаивающий идею милосердия и любви Достоевский считает позицию Левина в вопросе непротивления злу лицемерной: «Как же быть? Дать лучше прокалывать глаза, чтоб только не убить какого-нибудь турку? Но ведь это извращение понятий, это тупейшее и грубейшее сантиментальничание, это исступленная прямолинейность, это самое полное извращение природы & lt-… >- Что за бесчувственность рядом с сантиментальностью!» [Там же, т. 25, с. 222−223]. Достоевский называет Левина человеком «умным», честным человеком с «чистым сердцем». Но Левин неопытен, нетерпим, мечтателен и является одним из тех многих «честных людей, которым нужна лишь одна правда». За отсутствием гибкости ума, такие люди, как Левин, могут перепутать правду с видимостью правды, индифферентность — с добродетелью. Его попытка уклониться от противления злу не решает проблему существования зла в человечестве, а уводит от ее решения. Левин не видит того, что именно любовь к ближнему заставила русский народ взять меч и принять гибель от врага.
Достоевский почитал Толстого как «значительного русского писателя», имеющего вследствие этой значительности прямое воздействие на умы
Филологические
науки
Литературоведение
русских людей. Поэтому в конце своего анализа образа Левина Достоевский заключает с сожалением: «Этим ли закончил Левин свою эпопею? Его ли хочет выставить нам автор как пример правдивого и честного человека? Такие люди, как автор „Анны Карениной“, — суть учители общества, наши учители, а мы лишь ученики их. Чему ж они нас учат»? [2, т. 25, с. 223].
Таким образом, именно глубокая значимость для Достоевского темы «мечтательности» и «слабого сердца» вызвала столь горячий отклик писателя на фигуру Левина. Это привело Достоевского к острому несогласию с толстовской позицией «непротивления злу насилием» — позицией, противоречащей установке о необходимости «деятельной любви».
Библиографический список
1. Бем А. Л. О Достоевском: Сб. статей: В 3 т. Т. 1. М., 2007.
2. Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972−1990.
3. Жизнь Николая Лескова: По его личным, семейным и несемейным записям и памятям. В 2-х т. Т. 2. / Подгот. текста и коммент. В. Туниманова и Н. Сухачева. М., 1984.
4. Ильин И. А. Аксиомы религиозного опыта. М., 2002.
5. Ильин И. А. Собр. соч.: В 10 т. Т. 5. М., 1996.
6. Мережковский Д.С. Л. Толстой и Достоевский. Вечные спутники. М., 1995.
7. Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. М., 1928−1958.
8. Teilhard de Chardin P. Construire la Terre. P., 1958. P. 133.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой