Общество и власть на Северном Кавказе: основные подходы и концепции в российском кавказоведении xix века

Тип работы:
Реферат
Предмет:
История. Исторические науки


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

ББК 63(2Р-6К-Б) Статья подготовлена в рамках реализации ФЦП «Научные и научно-
педагогические кадры инновационной России» на 2009 — 2013 годы
ОБЩЕСТВО И ВЛАСТЬ НА СЕВЕРНОМ КАВКАЗЕ:
ОСНОВНЫЕ ПОДХОДЫ И КОНЦЕПЦИИ В РОССИЙСКОМ КАВКАЗОВЕДЕНИИ XIX ВЕКА
А.Х. Боров
SOCIETY AND POWER IN NORTH CAUCASUS: BASIC APPROACHES AND CONCEPTIONS OF СAUCASIAN STUDIES
IN THE XIX CENTURY
A.H. Borov
В статье дана характеристика парадигмальных основ российского кавказоведения XIX в., проанализированы ведущие подходы к изучению традиционных общественных систем народов Северного Кавказа и проблем построения имперской структуры власти и управления в регионе.
In the article the paradigm of Russian Caucasus studies is characterized, the analysis of basic approaches to the study of traditional social systems of the peoples of North Caucasus as well as the problems of formation of imperial structures of power and government in the region are presented.
Ключевые слова:
Северный Кавказ, общество, власть, кавказоведение, XIX век.
Кеуго^:
North Caucasus, society, power, Caucasian studies, XIX century.
К началу XIX века этнография Кавказа находилась лишь в зачаточном состоянии. Более интенсивное, затем все усиливающееся собирание этнографических данных по всем районам Кавказа, шаг за шагом входивших в сферу русского политического и культурного влияния, выдающийся отечественный кавказовед М. О. Косвен связывал с 1801 годом — датой присоединения к России Грузии [1]. Современные исследователи указывают, что «завоевание Кавказа Россией шло вместе со становлением российского кавказоведения» и запросы военной и административной политики государства служили важнейшим стимулом для этого: «Когда Кавказская война была еще в самом разгаре, в 40-е гг. XIX в. высшие российские власти пытались как можно точнее уяснить себе характер местного права и общества у новых мусульманских подданных Империи на Кавказе» [2].
В качестве особой примечательной черты развития российского кавказоведения в первой половине XIX в. можно отметить следующее. Входя в общее академическое пространство российской историографии, оно как бы специализировалось на выполнении одной из социальных функций исторического познания, которую современные методологи обозначают как «открытие Другого» [3]. Но если в сегодняшнем культурно-идеологическом контексте установка на познание «Другого» трактуется как выражение гуманистической составляющей науки, ее антропологической ориентации, то в условиях Кавказской войны она выглядела как элемент военного планирования, нацеленного на определение сильных и слабых мест противника.
Данное соображение хорошо документируется «Замечаниями командующего войсками на Кавказской линии генерал-лейтенанта А. А. Вельяминова на письмо
главнокомандующего Действующей армии к военному министру от 27 июля 1832 г.». Необходимость перехода от «оборонительного положения» на Кавказской линии к прямому покорению и обезоруживанию горцев обосновывалась в значительной степени этнографическими наблюдениями за социальным устройством, набеговой практикой, психологией горцев [4].
Почти не отличается от описанного подхода логика суждений авторов XIX в., которых научная традиция давно относит к академическому кавказоведению. Академик Н. Ф. Дубровин начал свой капитальный труд по истории войны и владычества русских на Кавказе с обоснования необходимости предварить изложение военных событий изучением административного устройства и характера населения воюющих сторон. Но если в европейских государствах одно и другое основано на близких, практически одинаковых началах, то среди «племен азиатских, а в особенности тех, которые стоят на низкой ступени развития и даже находятся, можно сказать, в патриархальном и первобытном устройстве, такое изучение администрации обществ и народного характера становится необходимым для каждого отдельного племени», и это «должно быть с особым вниманием применено и по отношению к Кавказу», в силу разнообразия местных нравов и обычаев. С другой стороны, «изучение народного характера важно и для администратора, чтобы крутым поворотом не нарушить прежних привычек народа», что часто, «особенно на Кавказе», служило причиной волнений и вооруженных восстаний. Приведя конкретные примеры, иллюстрирующие эту мысль («Почему те же черкесы очень редко защищали аул, тогда как жители Дагестана, напротив, оборонялись в своем селении слишком упорно?»), Н. Ф. Дубровин еще раз подчеркивал «необходимость этнографического описания, долженствующего предшествовать изложению военных действий и исторического хода распространения русского владычества в крае» [5].
По сути дела, здесь сформулировано центральное положение своеобразной политико-этнологической парадигмы кавказоведческих штудий, которой следовало подавляющее большинство российских кавказоведов XIX в.
Восприятие и трактовка авторами XIX в. вопросов «общественного быта», то есть типов общественного устройства, социальных структур, институтов власти и управления у народов Северного Кавказа, не могут быть корректно оценены без учета решаемой ими политической сверхзадачи — отыскания эффективных способов покорения и управления этими народами. Данное обстоятельство не может быть основанием для негативной оценки или сомнений в научной ценности их трудов. Оно отражало не только политическую ангажированность и соответствующую ограниченность взглядов первого поколения российских кавказоведов, но и ту реальную историческую ситуацию, в которой находились народы региона, в которой осуществлялась социальная практика порследних, функционировали, воспроизводились и видоизменялись социальные институты, регулирующие их жизнедеятельность.
Первое, что бросается в глаза — это констатация отсталости общественного развития горских народов, их пребывания в состоянии «первобытности», «младенчества» и отсутствия элементов цивилизации. Эти оценки могут вызывать возражение с точки зрения применимости либо ко всем без различия, либо к тем или иным отдельным обществам и народам Северного Кавказа, с точки зрения реального соотношения родовых и территориальных (феодальных), догосударственных и государственных начал в общественном устройстве тех или иных народов. Но в любом случае они фиксировали исторический факт кардинальной важности — стадиальный разрыв в уровнях развития общества, культуры и политической организации России и народов Северного Кавказа. С позиций науки и культуры начала XXI в. кавказоведов XIX в. легко обвинить в культурном снобизме и европоцентризме. Но сегодня так же очевидно, что все общества независимо от их социальной организации или цивилизационной принадлежности должны были на протяжении XIX — XX вв. так или иначе отвечать не только на колониальную политику европейских держав, но
также на культурные вызовы «евроатлантической цивилизации модерна», определяться по отношению к процессам модернизации. Следовательно, можно отметить, что характеризуемые здесь взгляды на уровень общественного развития народов Северного Кавказа необходимо соотносить с исторической перспективой самих этих народов.
Еще одной характерной чертой большинства работ XIX в. о народах и обществах Северного Кавказа является значительное место, которое занимают в них «статистические описания народов» региона, его подробное этносоциальное и этнополитическое «картографирование». Разумеется, это во многом объясняется их прикладным характером, зачастую прямо направленным на решение военно-топографических задач. В историографической традиции закрепилось преимущественно источниковедческое отношение к соответствующим материалам. Обычно их оценивают с точки зрения достоверности, полноты и точности сообщаемых сведений. Но в контексте данной статьи внимание привлекают другие моменты. Указывая на «разноплеменность» населения Северного Кавказа и присутствие здесь «множества народностей», исследователи и авторы XIX в. первоначально удовлетворялись фиксацией географического распределения этнолингвистических и этносоциальных общностей. «Некоторые писатели, исследовавшие Кавказ, разделили жителей его на столько отдельных народов, сколько им представилось отдельных племен и их названий», — отмечал Л. Я. Люлье [6]. Но и последующие попытки уточнить и прояснить соответствующие представления натолкнулись на неразработанность терминологического аппарата этнографических описаний, отсутствие четких определений таксономических единиц. В текстах авторов XIX в., может быть за исключением Е. П. Ковалевского, нет определенной иерархии понятий «народ» или «народность», «племя», «колено», «отрасль», отмечается их произвольное использование [7].
Еще более знаменательно тесное переплетение этнической и социально-политической номенклатуры в статистико-географических описаниях Северного Кавказа. Как правило, описание того или иного «народа» дополняется указанием на ряд «обществ», из которых он состоит. Само понятие «народ» без дополнительных разъяснений порой употребляется в одних и тех же текстах и в этнографическом значении (как культурно-лингвистическая общность), и в социально-политическом значении (как население, образующее самостоятельную социально-потестарную единицу, или как население, подвластное какому-то определенному правителю).
Здесь важно не просто указать на «путаницу взглядов», а отметить, что в них отразилась сложная конфигурация социально-этнических образований, в пределах которых возможен содержательный анализ взаимоотношений общества и власти. Необходимо также учитывать видоизменения этой конфигурации на протяжении XIX — начала XX вв., влиявшие на характер легитимации власти и степень ее эффективности. Наряду с исследованием традиционных (самобытных и устойчивых) форм хозяйства, социальности и культуры в рамках политико-этнологической парадигмы осуществлялся анализ текущих этносоциальных процессов и политико-идеологических трансформаций в местных обществах. При этом затрагивалась и специфика включенности индивида в систему социальных связей, определявшая его самосознание (идентичность), мотивацию и формы социального действия.
Такова исследовательская установка К. Ф. Сталя: «Современная жизнь горских народов крайне поучительна для всякого наблюдательного ума. Горские народы Кавказа переживают в настоящее время трудную эпоху политического и религиозного преобразования, сопряженного как всегда и везде, с внутренними смутами, внешнею войною и упадком старых преданий и обычаев». С другой стороны, данный автор фактически описывал и объяснял то, что сегодня обозначили бы как специфику структур идентичности, когда ставил вопрос о том, «каким образом проявляется в горском обществе любовь к родине». Он предлагал различать любовь к родине как «чувство врожденное, невольное, ограниченное, как ограничен и тесен кругозор
общины» и любовь к отечеству, целому государству как понимание и пламенное сочувствие моральной цели жизни нашего отечества. У горцев, «раздробленных на маленькие независимые общины», нет «общего отечества, преследующего какую-нибудь высокую, осознанную цель». Любовь к родине у них «проявляется бессознательно привязанностью к месту рождения, к обычаям, которые они считают лучшими в мире». «Горец гордится своею родиною, потому что в этом микроскопическом государстве он не последний человек, он играет более или менее важную роль как князь или старшина, или наездник, или язык народа (оратор)». Это не мешает гордому горцу «отправиться за несколько рублей лазутчиком или служить нам вожаком под деревню своего единоплеменного соседа в особенности если имеет против него вражду» [8]. Но уже в ходе Кавказской войны наблюдатели и исследователи фиксировали важные сдвиги в структурах идентичности горцев. Они были связаны с военным продвижением России, распространением ислама (мюридизма и шариата), падением роли или ниспровержением власти аристократии. В результате, полагал еще А. И. Барятинский, «населения, которые до тех пор были раздроблены на отдельные общины», «слились в одну духовную национальность», что сделало возможной централизацию духовной и светской власти в имамате. Те же факторы на Северо-Западном Кавказе вели к тому, что чуждые друг другу и даже враждебные общины стали заключать между собой союзы и договоры, «и таким образом черкесы союзнились и явился у них общий интерес» [9].
Особенностью трактовок общественного строя народов Северного Кавказа в историко-этнографической литературе XIX в. является тесная и в то же время амбивалентная взаимосвязь социальных структур и систем власти и управления. Следует помнить, что почти до конца XIX века продолжала господствовать идущая из античных времен традиция фактического отождествления общества и государства. В качестве синонимов употреблял понятия «общественное устройство» и «политической устройство» Н. И. Карлгоф. Вместе с тем он исходил из того, что у кавказских племен «политическое устройство не составляет исключительной особенности их, а принадлежит всем младенчествующим народам», будь то древние германцы или «нынешние дикари Северной Америки». Это оценка из ряда тех, которые были отвергнуты впоследствии советской историографией как занижающие уровень общественного развития народов Северного Кавказа. Но у Н.И. Карлго-фа можно найти и суждения, несущие глубокий социологический смысл в духе позднейшей формулы М. Вебера о государстве как монополии на легитимное насилие. Он обращал внимание на право употребления оружия для всякого свободного человека как на одно из коренных начал общественного устройства черкесов, замечая при этом, что естественное право человека защищать себя, свое семейство и свое имущество «заменяется в благоустроенных народах попечением правительства» о внешней и внутренней безопасности «посредством вооруженной силы и власти закона, приводимого в действие административными и судебными учреждениями». Поскольку же черкесское общество «не развилось еще до степени учреждения правительства», то «политическое право употребления оружия нигде не сосредоточилось» [10].
Указаниями на отсутствие у горцев Северного Кавказа «правительства» или «исполнительной власти», «общественных властей», «администрации», на «безначалие» и «анархию» пестрят почти все работы авторов XIX в. Но наряду с этим ставился вопрос о «формах» или «образе» правления, «внутреннем управлении», «организации власти» и т. д. Они пытались применить к анализу систем власти в северокавказских обществах категории европейской политической теории. С. М. Броневский писал о том, что на Кавказе встречаются все три основных вида правления, известные с античных времен, — монархия, аристократия и демократия. Но при этом подчеркивал: «Смешение оных чрезмерно наипаче двух первых видов» [11]. И. Ф. Бларамберг, обобщивший большую часть накопленных к началу 1830-х годов знаний о народах Кавказа, пришел к выводу, что на Кавказе «извест-
ны только две формы управления — аристократия и демократия», так как «Шамхал Тарки, ханы аварские и казикумухские, элисуйский султан именуются монархами, но они монархи скорее по названию, чем фактически». Вслед за С. М. Броневским он считал, что монархическая и аристократическая формы управления «могут быть осмыслены на Кавказе под названием более верным — феодализм, потому что ханы и князья разделяют власть с их вассалами и различие заключается только в степени власти и могущества, которыми каждый из них обладает» [12].
Весьма характерно, что формы управления в «аристократических» обществах раскрывались не через функции формальных специализированных институтов, а только через анализ сословной структуры общества, сословного статуса, прав и привилегий владетельных князей. При этом все авторы указывали, что власть князя не являлась безусловной, а зависела во многом от его личного авторитета, подкрепляемого военной доблестью, умом и красноречием. В «демократических» обществах власть «старшин» также зиждилась на их возрастном статусе и личном авторитете. Даже народное собрание как «высший орган власти» не обладало инструментами принуждения для претворения в практику воли большинства. В этих условиях единственным механизмом проведения в жизнь властной воли и поддержания порядка в обществах Северного Кавказа служил обычай.
Примерно с середины XIX в. изучение сословной структуры и обычного права обществ Северного Кавказа стало предметом преимущественного интереса российских кавказоведов. Одновременно с этим развивалось два других процесса, во многом предопределивших будущее исторического кавказоведения в России. Во-первых, это усиление в рамках сложившейся политико-этнологической парадигмы просветительской традиции ее толкования и применения. Во-вторых, профессионализация сферы научного изучения Кавказа, превращение его в часть академической науки.
В профессиональных научных кругах, приобщенных к разработке и осуществлению правительственной политики, и ранее выдвигались весьма глубокие идеи, предполагавшие не просто сосуществование культур в единых имперских рамках, но их конвергенцию в общем цивилизационном процессе. Таковы были, например, взгляды выдающегося ученого-кавказоведа П. К. Услара на проблему интеграции народов Северного Кавказа в российское цивилизационное пространство. Они представляют собой завершенную концепцию кавказской политики, которая нашла свое отражение в ряде работ данного автора. Применительно к Северному Кавказу П. К. Услар понимал процесс «цивилизации» как переход от традиционной к европейской цивилизации, культурное сближение и изменения в направлении укоренения на местной почве тех понятий, которые соответствуют российской культуре [13]. Его конкретные научные изыскания и практические проекты строились на базе этих представлений.
Подготовка и проведение преобразований 1860 — 70-х гг. подкрепили интерес исследователей к изучению социальных структур и обычного права народов Северного Кавказа и стимулировали либерально-просветительские подходы. Видный деятель российского либерализма и выдающийся ученый М. М. Ковалевский указывал, что изучение обычного права горцев имеет значение «одновременно и теоретическое и практическое». «От их скорейшего решения зависят, на наш взгляд, и дальнейшие успехи кавказоведения и выполнение принятой нами культурной миссии на Кавказе… Этнография и история обязаны на этот раз придти на помощь законодательству и судебной практике, выясняя им тот путь, по которому они должны идти, имея в виду интересы общественного возрождения края», — писал он [14].
Утверждение академического подхода в кавказоведении выразилось, в частности, в переформулировании и новой постановке традиционных вопросов. Анализ эмпирического материала теперь подчинялся не выработке эффективной стратегии и тактики военных действий, а решению общих теоретических вопросов соци-
альной эволюции. Для Ф. И. Леонтовича важность кавказских обычно-правовых материалов (адатов) заключалась в том, что они «в особенности представляют немаловажный научный интерес для сравнительного правоведения», поскольку в обычном праве кавказских горцев «в большинстве стоящих на низких ступенях общественного развития, сохранилось немало институтов глубокой старины, по своему происхождению и характеру принадлежащих к таким явлениям общественной культуры, которые на первых порах встречались в истории всех народов» [15]. Указывая, что «изучение Кавказа со стороны обычного права населяющих его народностей началось весьма недавно», М. М. Ковалевский был убежден, что результатами последнего «будут восполнение и исправление тех учений о древнейшем праве и учреждениях, которые пользуются, по-видимому, всеобщим признанием», в частности, видоизменение ходячих представлений «о так называемом феодальном быте» [16].
Соответственно этому снижался интерес к изучению традиционных форм правления у народов Северного Кавказа, тем более что по завершении Кавказской войны все функции власти и управления в регионе сосредотачивались в руках российской администрации. На смену традиционной для первого поколения российских кавказоведов дихотомии «аристократические» или «демократические» народы, основанной на различении форм правления, пришла дихотомия «феодальный» или «родовой» строй. При этом если авторы первой половины XIX в. не сомневались, что на Кавказе существуют как аристократические, так и демократические общества, между которыми имеются реальные различия, то иначе выглядели дискуссии конца XIX в. о феодализме в регионе. Сторонники признания феодализма у народов Северного Кавказа, с одной стороны, типологически уподобляли «горский феодализм» феодализму европейскому, а с другой — подчеркивали, что феодальные отношения характеризовали общественное устройство лишь некоторых кавказских народов. Критики данной концепции считали невозможным вообще говорить о феодализме применительно к местным обществам, поскольку не усматривали здесь важнейшего его признака — частной поземельной собственности. Общественный строй всех северокавказских народов подводился ими под категории архаической системы, сочетавшей начала родовой и территориальной общинной организации.
Проблематика становления и развития российской системы управления на Северном Кавказе начала складываться в контексте дореволюционной историографии Кавказской войны. Первоначально она имела форму обсуждения невоенных средств покорения горцев и проектирования послевоенного устройства края.
Но если тезис о неизбежности войны можно считать общим для всех дореволюционных авторов, то вопрос о достижимости социально-культурного синтеза после военного «замирения» края получал различные трактовки. Приведем здесь до сих пор не прокомментированную в работах специалистов точку зрения К. Ф. Сталя. Интересна она тем, что перспективы победы ученый связывал с совершающимся в ходе самой войны «политическим и религиозным преобразованием» горских народов Кавказа, а именно с тем, что мюридизм, «уничтожая у горцев хищничество, междоусобные войны, уничтожая частную независимость горских обществ и подчиняя оную верховной власти, со временем облегчит нам усмирение гор». Однако ожидал он торжества не только «нашего оружия», но и «нашей цивилизации», поскольку борьба шла с народом, который «может воспринять просвещение, а со временем, быть может, сделает ему большие услуги», и достигнет этого горское племя, не иначе как покорившись России [17].
С иных позиций смотрел на проблему Р. А. Фадеев. Вопрос о том, считать ли азиатские владения «обыкновенными областями», подчинять их «общим учреждениям» или же применять к ним особые приемы управления, он решал, исходя из трех условий: неизбежного по геополитическим причинам дальнейшего расширения азиатских владений- наличия глубоких и неустранимых культурно-
цивилизационных различий- огромных экономических издержек, которых потребует распространение сложной системы государственных учреждений на азиатские владения. В силу этого Р. А. Фадеев считал невозможным перенесение гражданских учреждений владычествующей нации на азиатские окраины, включая мусульманские районы Кавказа [18].
Несмотря на общий крен дореволюционной историографии в сторону описа-тельности, необходимость проведения в регионе административно-судебных реформ в 1860 — 70-е гг. и трудности, возникшие на этом пути, имели своим результатом формирование ее проблемного ядра. Это был вопрос о формах и пределах сочетаемости элементов российского общегражданского управления и традиционных институтов местных обществ в процессе интеграции народов Северного Кавказа в административно-политическую систему Российского государства.
Отношение к данному вопросу различных авторов является амбивалентным и не коррелируется с их идейно-политическими установками. Так, откровенный консерватор Р. А. Фадеев ратовал за фактическое самоуправление местных обществ при гарантии их политической лояльности верховной власти. С другой стороны, И. В. Бентковский и Н. Ф. Грабовский, взгляды которых современные исследователи оценивают как либерально-демократические, выступали за уважительное отношение к социальным и юридическим традициям местных народов, искали пути и формы их сближения с общегражданскими установлениями [19]. А безусловный либерал М. М. Ковалевский был противником практики использования наряду с российскими законами обычного права, которое из когда-то демократической правовой нормы превратилось в носителя насилия и произвола. Поэтому отказ от использования норм обычного права в судопроизводстве он считал могущественным орудием общественного обновления [20].
Совокупность аграрных и социальных преобразований эпохи реформ 1860 — 70-х гг., равно как ход и результаты дальнейшей социально-культурной эволюции народов Северного Кавказа в дореволюционный период не успели стать объектом академического интереса историков. Хотя современные специалисты порой говорят о дореволюционной историографии реформ и пореформенного развития в регионе, подавляющее большинство анализируемых ими текстов представляет собой обнародование сводок официальных документов и подготовительных материалов сословно-поземельных комиссий, осуществленное чиновниками кавказской администрации. Друга группа работ — это публикации в периодической печати, среди которых следует выделить тексты, исходящие от представителей местной просветительской интеллигенции [21].
В концептуальном плане дореволюционная литература по проблеме дифференцируется в зависимости от имеющихся в ней оценок адекватности и эффективности проведенных аграрных и социальных преобразований.
Прежде всего следует отметить, что базовыми понятиями для дореволюционных авторов являлись не «реформа», «преобразование», «переустройство», а «устройство поземельного быта» и «решение сословного вопроса» у горцев Северного Кавказа. В этом отразилось то обстоятельство, что выяснение структуры поземельных и сословных отношений у народов региона, их «реинтерпретация» в терминах российского права были необходимым условием, а по сути — частью самих преобразований 1860 — 1870-х гг. Главным результатом реформ оказывалось утверждение в крае формально определенного, понятного российскому обществу и властям порядка в социальных и поземельных отношениях.
Споры шли вокруг вопроса, адекватно ли определено соотношение частновладельческих и общинных начал в землевладении у тех или иных народов, но в оценках доминировало признание того, что правительство сумело нащупать разумный компромисс между этими началами, между интересами привилегированных и зависимых сословий. Молчаливо подразумеваемый критерий оценок эффективности преобразований лежал в прошлом, в опыте Кавказской войны.
Реформы воспринимались как средство поддержания умиротворенного состояния края.
К 1880-м годам суждения некоторых авторов строились уже и на оценке социально-экономических последствий реформ. М. М. Ковалевский указывал, что «признание за туземцами общинной, а следовательно, и неотчуждаемой собственности на необъятные пространства, которые сами они далеко не в силах эксплуатировать», препятствует «экономическому процветанию края», сдерживая русскую колонизацию, ибо русские пришельцы не знают, у кого купить землю [22]. «Туземцы Северного Кавказа крайне обделены землей, — возражал ему Я. В. Абрамов. — Громадные пространства земли отобраны у них и розданы в частную собственность представителям туземных высших сословий, казачьим офицерам и просто всяким военным и гражданским чинам» [23]. По его мысли, неспособность этих господ вести хозяйство и дороговизна земли — источник экономических неурядиц в регионе.
Сложность и неоднозначность отражения процессов российской модернизации на Северном Кавказе, трудности выработки способов и методов адаптации традиционного общества к условиям индустриальной цивилизации получили адекватное осмысление у представителей северокавказской просветительской интеллигенции. В их трудах исторические обстоятельства пореформенного периода предстают как ситуация «встречи» отставшего традиционного общества с сильным родовым началом, всецело жившего натуральными формами хозяйства, с европейской цивилизацией, ситуация включения аграрного по преимуществу региона в мировой процесс буржуазного развития (через российский рынок) [24].
Оценивая наследие российской науки о Кавказе, следует учитывать, что историческое кавказоведение пережило, по меньшей мере, два фундаментальных сдвига в своих теоретико-методологических основаниях, которые по значимости можно приравнять к парадигмальным сдвигам в истории науки. В отличие от описанной Т. Куном структуры научных революций они были обусловлены не столько накоплением эмпирических данных, не укладывающихся в теоретические схемы господствующей парадигмы, сколько кардинальными поворотами в развитии социально-политических и идеологических условий научного познания на переходах от имперской к советской России и от советской к современной России. Кавказоведение не могло не быть особенно чувствительным к этим изменениям, поскольку само его возникновение неотделимо от политических (военных, дипломатических, административных) интересов, целей и задач Российского государства.
В дискуссиях последних лет некоторые концепции получали негативную оценку на том основании, что в них возрождаются подходы дореволюционной официальной историографии. Приведенный выше краткий обзор показывает, что подходы и концепции российского кавказоведения XIX в. отражали реальные познавательные проблемы, возникающие при изучении общества и власти на Северном Кавказе. Эти проблемы были обусловлены двумя обстоятельствами: во-первых, своеобразием и многообразием форм социально-потестарной организации местных обществ- во-вторых, необходимостью их концептуального представления на языке культуры и науки, сформировавшемся на основе существенно иной исторической традиции. Эмпирический и концептуальный материал, накопленный российским кавказоведением XIX в., остается для современных исследователей практически единственным источником и проводником, позволяющим получить доступ к «объективной» картине социального прошлого народов Северного Кавказа. В этом смысле научное наследие российского кавказоведения XIX в. бесценно.
ПРИМЕЧАНИЯ:
1. Косвен М. О. Материалы по истории этнографического изучения Кавказа в русской науке // Кавказский этнографический сборник. М., 1955. Вып. 1. С. 289 — 290.
2. Бобровников В. О. Мусульмане Северного Кавказа: обычай, право, насилие: очерки по истории и этнографии права Нагорного Дагестана. М, 2002. С. 14 — 148.
3. Савельева И. М., Полетаев А. В. Теория исторического знания. СПб., 2008. С. 375 —
381.
4. Кавказ и Российская империя: проекты, идеи, иллюзии и реальность: начало XIX — начало XX вв. СПб., 2005. С. 78 — 79.
5. Дубровин Н. Ф. О народах Центрального и Северо-Западного Кавказа. Нальчик, 2002. С. 11 — 14.
6. Люлье Л. Я. Общий взгляд на страны, занимаемые черкесами (адыге), абхазцами (азега) и другими смежными с ними горскими народами // Ландшафт, этнографические и исторические процессы на Северном Кавказе в XIX — начале XX вв. Нальчик, 2004. С. 47.
7. Ковалевский Е. П. Очерки этнографии Кавказа // Ландшафт, этнографические и исторические процессы на Северном Кавказе. С. 262.
8. Сталь К. Ф. Этнографический очерк черкесского народа // Русские авторы XIX века о народах Центрального и Северо-Западного Кавказа. Нальчик, 2001. Т. 1. С. 187, 224 — 226.
9. Кавказ и Российская империя: проекты, идеи, иллюзии и реальность… С. 406 — 407- Сталь К. Ф. Указ соч. С. 264.
10. Карлгоф Н. И. О политическом устройстве черкесских племен, населяющих северовосточный берег Черного моря // Ландшафт, этнографические и исторические процессы на Северном Кавказе. С. 104, 112.
11. Броневский С. Новейшие географические и исторические известия о Кавказе. М., 1823. Ч. 1. С. 38.
12. Бларамберг И. Историческое, топографическое, статистическое, этнографическое и военное описание Кавказа. Нальчик, 1999. С. 38 — 39.
13. Бунькова Ю. В. Культурный синтез в концепции кавказской политики П.К. Усла-ра // Гуманитар. и социал. -эконом. науки. — 2006. — № 4. — С. 112 — 115.
14. Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. М., 1890. Т. I. С. 6.
15. Леонтович Ф. И. Адаты кавказских горцев. Нальчик, 2002. Вып. 1. С. 17.
16. Ковалевский М. М. Поземельные и сословные отношения у горцев Северного Кавказа // Рус. мысль. — 1883. — № 12. — С. 137.
17. Сталь К. Ф. Указ. соч. С. 187 — 188, 278.
18. Фадеев Р. А. Записка об управлении азиатскими окраинами // Кавказ и Российская империя: проекты, идеи, иллюзии и реальность. С. 452 — 480.
19. Блиева З. М. Российский бюрократический аппарат и народы Центрального Кавказа в конце XVIII — 80-е гг. XIX вв. Владикавказ, 2005. С. 8- Кузьминов П. А. Эпоха реформ 50 — 70-х годов XIX века у народов Северного Кавказа в дореволюционном кавказоведении. Нальчик, 2009. С. 84.
20. Ковалевский М. М. Закон и обычай на Кавказе. М., 1890. Т. I. С. 289 — 290.
21. Кузьминов П. А. Указ. соч.- Сабанчиев Х. -М.А. Пореформенная Балкария в отечественной историографии. Нальчик, 1989.
22. Ковалевский М. М. Поземельные и сословные отношения у горцев Северного Кавказа. С. 154.
23. Абрамов Я. В. М. М. Ковалевский о сословно-поземельных отношениях горцев Северного Кавказа // Аграрные отношения у народов Северного Кавказа в российской политике XVIII — начала XX вв.: архивные материалы и научные исследования. Нальчик, 2006. Т 1. С. 174.
24. Айларова С. А. Обновляющийся Северный Кавказ: общественно-политическая мысль 60 — 90-х гг. XIX в. Владикавказ, 2002. С. 138.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой