«Быкновенное чудо»: цивилизация северных морей как культурный феномен

Тип работы:
Реферат
Предмет:
История. Исторические науки


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

А. А. Хлевов
«ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО»: ЦИВИЛИЗАЦИЯ СЕВЕРНЫХ МОРЕЙ КАК КУЛЬТУРНЫЙ ФЕНОМЕН
Среди культурно-исторических регионов Земли Северная Европа занимает достаточно обособленное положение. С момента заселения человеком пространство бассейнов Северного и Балтийского морей представляло собой достаточно унифицированную в основных культурных параметрах зону. В 1986 г., применительно к большей части этого пространства Г. С. Лебедевым была сформулирована концепция «Балтийской субконтинентальной цивилизации раннего средневековья». Как представляется, в действительности границы этого феномена могут быть расширены как географически, так и хронологически. Таким образом, имеет смысл говорить о цивилизации северных морей, существовавшей в рамках субрегиона в течение достаточно длительного периода.
Северная Европа в течение нескольких столетий, предшествовавших началу походов викингов на Запад, прошла длительный и чрезвычайно интересный путь развития. Будучи прародиной нескольких этнических общностей, кардинально изменивших историческую судьбу европейского континента, — в частности, германцев и в определенной степени кельтов — она на рубеже старой и новой эры послужила отправной точкой большинства импульсов, сформировавших в результате новую, средневековую Европу. Великое Переселение народов, осуществлявшееся, прежде всего, германскими племенами, стало мощнейшим культурогенетическим импульсом. Но в результате импульс этот, отраженный и несколько измененный, вернулся на Север, инициировав формирование чрезвычайно самобытной и яркой культуры вендельского времени (У1-УШ вв.). Вендельская эпоха не только стала одной из вершин североевропейского культурного пространства, но и послужила базой окончательного формирования «цивилизации северных морей», расцвет которой пришелся на эпоху викингов. Это единство явилось своеобразной и весьма адекватной альтернативой почти угасшему в тот момент очагу средиземноморской цивилизации. Характерно, что именно скандинавская версия «героического века» стала эталонной на весьма обширных пространствах от Британских островов до Урала.
Практически все известные нам «кирпичики» северной культуры, фиксирующие достаточно архетипические черты «джентльменского набора» сознания и поведения
Вестник Русской христианской гуманитарной академии. 2013. Том 14. Выпуск 2
257
скандинавов вплоть до полного торжества христианской доктрины, в конечном счете, восходят именно к эпохе Великого переселения народов.
Что же касается вендельской эпохи, то она продолжает оставаться во многом загадочной. Процесс создания первых надплеменных сообществ, основанных изначально на общности культовой практики, то есть, в конечном счете, на общих идейных доминантах большого количества людей, являющийся одной из важнейших характеристик времени, может быть рассмотрен с привлечением относительно однопорядковых исторических аналогий (как, например, «реформация» языческого пантеона русским князем Владимиром). В свою очередь сами центростремительные идеологические тенденции Скандинавии — в доступной рассмотрению части — служат блестящей эталонной моделью для аналогий.
Вендельское время воистину было коконом, в котором окончательно сложился и вызрел весь тот набор ценностей и характерных особенностей северной цивилизации, который и был выплеснут в окружающий мир с началом экспансии викингов. Именно этот набор, своеобразный «экспортный вариант» северной культуры, определил своеобразие и саму потенциальную возможность внешней культурной экспансии. На просторах Балтийского моря скандинавами были опробованы и доведены до совершенства все те формы экспансии и культурного экспорта, которые были обращены на Западную Европу после 793 г. В этом смысле эпоха викингов началась, по меньшей мере, за три столетия до ее «официального» начала, и имела вдвое большую хронологическую протяженность.
Традиционно Фенноскандия раннего средневековья рассматривается как некий весьма архаичный регион, консервирующий в себе черты, давно уже несвойственные остальному европейскому пространству, а потому как некое уклонение от «магистральной» линии развития, что позволяет говорить об особом «скандинавском пути феодализации». Однако равно справедливым кажется и альтернативный тезис о том, что, напротив, именно европейский Север является магистралью европейской эволюции. В самом деле, традиционное и устоявшееся принятие в качестве эталона развития ярко выраженной контактной зоны романо-германского синтеза, каковой выступает «феодальный центр» Европы в лице Северной Франции и Западной Германии (Гуревич А. Я. История и сага.- М., 1972), выглядит в известном смысле весьма сомнительным. Здесь мы неизбежно столкнемся с дилеммой методологического выбора между тем, что именно должно считаться эталонным — синтез нескольких культур или саморазвитие гомогенной культурной традиции, лишь в небольшой степени отягощенное внешним влиянием? Импульсы Рима и Востока неисключимы из культурной истории Севера, без них она была бы принципиально иной. Однако допустимо утверждать, что Скандинавия в частности и Фенноскандия вообще, применительно к раннему Средневековью — это то, чем могла стать, но не стала вся варварская Европа, не будь массированной военной и духовной экспансии Римской Империи и активного натиска христианства, то есть некий образец относительно независимого саморазвития культурной традиции.
Одновременно наш регион выступает и как яркий пример сообщества «романского» и, конкретнее, «восточнороманского типа"1. Фенноскандия, на раннем этапе своего включения в систему европейских связей находясь вместе с Русью и Восточной Европой в орбите дальнего, но преимущественно константинопольского, восточноримского,
1 Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе.- Л., 1985.- С. 262−265.
византийского влияния, по определению должна была оказаться на несколько ином пути трансформации и синтеза традиций, чем другие страны Европы.
Отношение к скандинавской культуре раннего средневековья отмечено определенной двойственностью, тяготеющей к взаимоисключающим крайностям. С одной стороны, очевидны попытки представить ее как некий очаг архаического застоя, зафиксировавший в себе давно изжитые другими культурами черты и в силу этого неспособный оказать на них сколько-нибудь положительное влияние. В соответствии с подобной концепцией скандинавская культура рассматривается как агрессивно-деструктивная реальность, что, якобы, находит полное подтверждение в исключительно разрушительной деятельности викингов.
С другой стороны, напротив, скандинавам приписываются особые, неприсущие другим культурным общностям, качества, особый дух и харизма, каковые придают им статус культуртрегеров, призванных ходом истории способствовать прогрессу сопредельных культур. Это положение, в частности, явилось одной из важнейших предпосылок вульгарного норманизма, весьма поверхностно и неадекватно оценивавшего роль варягов в ранней русской истории. В целом же подобная позиция выступает как позднейшая реминисценция известной арийской идеи, примененной к скандинавской ветви германцев. Содержавшая немало зрелых и разумных зерен истины, эта идея, гальванизированная стремлением сначала Пруссии (в 1860-х гг.), а затем Германии (в XX в.) к гегемонии в Европе и мире, к сожалению, перешла разумные границы, что существенно понизило ее авторитет как научной теории.
Истина, как чаще всего и бывает, лежит посредине. Не отрицая общей архаичности северной культуры, мы не можем не признать самой условности понятия «архаика», а также того обстоятельства, что Скандинавия была вплетена в конкретный исторический контекст и существовала в окружении стадиально близких, а порой еще более архаичных культур. Отдельные области культуры получили здесь — в силу географических и других причин — особо мощный импульс к развитию, другие, напротив, остались в несколько угнетенном состоянии. Так, в сфере боевого искусства и военного дела, а также в области кораблестроения северяне, без сомнения, могут претендовать на роль «локомотивов» и культуртрегеров не только в рамках «клуба аутсайдеров» Северной и Восточной Европы, но и гораздо более обширных пространств. Что касается политической культуры или отдельных сторон быта, то здесь никакого относительного прогресса не обнаруживается.
Такая же базовая характеристика культуры, как адекватность ее приспособления к условиям окружающей среды вообще не поддается четкому сравнительному определению, так как каждая культура, выживающая в борьбе с природой и продолжающая существовать, адекватна — хотя и совершенно по-своему. Она в этом смысле равна самой себе. Сравнительные оценки и суждения в этой сфере возможны исключительно условно и с оговорками. Единственная реалия, которая выдерживает сравнительную критику — это способность культуры адаптироваться к резким и катастрофическим изменениям природной ситуации или появлению нового культурно-агрессивного окружения, сохраняя свою сущность, а также время, необходимое для такой адаптации.
Коренной цивилизационной особенностью культур этого круга, и прежде всего скандинавской культуры, являлось выраженное тяготение к морскому образу существования, что было предопределено географией региона и оказало принципиальное влияние на пути его развития. Учитывая весьма дальние пределы, на которые рас-
пространился ареал германской культуры в эпоху Великого переселения народов, а также чрезвычайно активное взаимодействие ее с другими культурами в этот период на всем пространстве европейского континента и значимость этого процесса как для общегерманского, так и для скандинавского культурогенеза, невозможно исключить из сферы внимания и европейские владения Рима.
В соответствии с этим отчетливо выделяются три географические зоны:
Зона I, соответствующая упомянутому географическому ядру и включающая Ютландию и юг Скандинавского полуострова с прилегающими островами.
Зона II, совпадающая с территориальными границами Балтийской цивилизации — от Британских островов до Восточноевропейской равнины и от северной части Фенноскандии до Центральной Европы.
Зона III, включающая в себя контактный регион передвижения и культурного взаимодействия с инокультурными обществами германских племен, от Северного Причерноморья до Атлантического океана и от Центральной Европы до Северной Африки.
Культура Скандинавии и германцев вообще была отнюдь не первобытной. Когда мы употребляем термин «первобытность», его следует четко дифференцировать от термина «архаика».
Культура Севера была культурой традиционной. Роль непосредственной преемственности опыта, стабильность уклада существования, правовых и моральных норм, практическое отсутствие признаков «цивилизованного» быта (урбанизации), наконец, общая хронологическая оторванность от культурных стереотипов нового времени и промышленного общества характеризуют ее как классическую традиционную систему.
Однако признать ее первобытной совершенно невозможно. Скандинавские германцы принадлежали к той прослойке архаических племен, которые начали реализовывать дезинтегрирующие первобытную структуру тенденции на чрезвычайно высоком технологическом уровне. Базисные характеристики общества были весьма высоко развиты, в большинстве сфер не уступая, а в отдельных (как в кораблестроении) явно превосходя «прогрессивную» периферию. Допустимо говорить лишь о пережиточной консервации в обществе отдельных сторон первобытности и первобытных представлений. Вторая сторона — непосредственная преемственность, связывающая германцев и скандинавов «эпохи Инглингов» с современными жителями Европы. Германцы, составившие этнический костяк европейской цивилизации, передали ей в наследство чрезвычайно устойчивый комплекс психосоматических характеристик, актуальный и по сей день. Представитель европейской цивилизации, рефлектирующий относительно ее прошлого, опирается на достаточно надежный базис — базис гораздо более надежный, чем наследие античного мира. Средиземноморская цивилизация является приемной матерью по отношению к Европе, в то время как глухие леса тацитовой Германии и «острова Скандза» — ее природная, биологическая прародительница. Как раз для проникновения в сознание человека античности европеец должен делать усилие и совершать качественный скачок, в то время как для реконструкции мышления и поведенческих характеристик скандинавского германца необходимы гораздо меньшие затраты. Главной и магистральной линией преемственности европейской цивилизации является германо-кельто-славянская, но не античная, и она в гораздо большей степени, чем последняя, близка нашему восприятию.
Культура Севера обнаруживает устойчивую преемственность в своем развитии в течение нескольких тысячелетий. Устойчивость эта была продиктована как географической обусловленностью достаточно своеобразного типа природного окружения, повлекшего выработку весьма стереотипных форм реакции, так и надежной преемственностью проживавшего здесь населения. В рамках рассматриваемого «периода Инглингов» зона I образует своего рода «котел-месторазвитие», перевернутый крышкой вниз, если представить, что верх у карты находится на традиционном севере. С трех сторон — севера, востока и запада — этот котел был достаточно надежно ограничен либо морскими пространствами, либо малопригодными для освоения землями. Чрезвычайная редкость населения в приполярной зоне не создавала угроз нашествия с севера, как не создавала и вообще избыточного давления на этом направлении. Даже приток самодийских племен на рубеже и в первых веках н. э.2 кардинально ситуацию не изменил. Весь последующий ход событий показал, что север всегда для скандинавов оставался объектом экспансии, но не источником угрозы.
Оставалось южное направление. Баланс природных сил и человеческой деятельности был настолько неустойчив, что любое, и даже самое незначительное, его изменение вело к провоцированию переселенческих потоков — более или менее массовых — за пределы зоны I. Из-под «крышки» северного котла вырывался пар, дававший знать о себе всему континенту. Эта закономерность действовала постоянно и являлась наиболее объективным фактором сложения культуры Севера.
В контексте культурной экологии Д. Стюарда и его последователей (М. Салин-са и др.), концентрировавших внимание на исследовании адаптационных способностей общества по отношению к окружающей среде, зона I представляет собой весьма показательный пример. Культурно-адаптационная специфика находит отражение в определенном культурном типе, базирующемся на основные характеристики собственно ядра культуры. При этом ни ядро, ни тип не пребывают в неизменности, ибо изменяется как объективная составляющая среды обитания, так и, в особенности, те стороны экологического континуума, которые подвергаются культурно-антропогенному воздействию. В Северной Европе сформировался хронологически весьма устойчивый хозяйственно-культурный комплекс, базировавшийся, тем не менее, в значительной степени на присваивающих областях экономики — охоте, рыболовстве и достаточно рискованном скотоводстве, в особенности в северных областях и западном (норвежском) субрегионе зоны I. Устойчивость эта была относительной, что подтверждается фиксацией в течение весьма продолжительного времени в скандинавском обществе архаических обычаев регулирования рождаемости — «вынесения детей"3. Сами походы за пределы региона и массовая колонизация происходили в значительной степени в результате частных и локальных нарушений заданного экологического баланса. Разбалансировка с эмиграционными последствиями, таким образом, происходила достаточно легко, что позволяет охарактеризовать культуру Севера в целом как типичную культуру неустойчивого экологического равновесия. С одной стороны, это придавало ей потенциальную мобильность- с другой — способствовало удачной и безболезненной приживаемости на новом месте. Показательно, что в эпоху заморских походов северяне создают в местах нового обитания колониальные единицы
2 Гумилев Л. Н. Истоки ритма кочевой культуры // Народы Азии и Африки.- 1968.- № 3.- С. 122−125.
3 Гуревич А. Я. Походы викингов.- М., 1966. — С. 45.
с явно выдающимися социальными, экономическими, политическими и военными характеристиками. Нормандия и Сицилия, область Денло и поселения с существенным присутствием скандинавского элемента на Руси — все это регионы-лидеры, явственно «тянущие» за собой окружающие их земли и отчетливо демонстрирующие пусть и не очень большую, но все же новую ступень по сравнению со стабильной автохтонной периферией. Культура, ориентированная на избыточное напряжение у себя на родине, попадая в более «льготные» условия, в течение некоторого времени инерционно демонстрировала свой высокий потенциал.
Другая сторона данного неустойчивого равновесия — подтверждение культурноэкологической гипотезы о воздействии природного окружения на психологические характеристики личности, носящем не прямой, а опосредованный типом деятельности характер. В обществах, располагающих преимущественно неаграрным базисом, образуется психологический тип личности, для которого характерны самоуверенность, стремление к индивидуальным достижениям и независимости. Сообщества с доминированием скотоводческой составляющей в хозяйственном цикле обнаруживают в усредненном психологическом портрете своих членов преобладание открытости и незавуалированного выражения агрессии. В целом из этих качеств складывается самоутверждающийся тип личности4.
Действительно, аграрные общества явно менее склонны как к спонтанным массовым переселениям, так и к эксцессам, связанным с периодом военной демократии. Это обстоятельство является главным корригирующим моментом при оценке теорий стадиального развития. Любой эволюционный процесс неизбежно направляется воздействием в том числе и географических факторов, действующих прежде всего через адаптацию хозяйственной культуры. Мир Севера в I тыс. н. э. обладал большой потенциальной энергией, при этом виды жизнеобеспечения были, по сути своей, провоцирующими экспансию в той или иной форме.
Культура Северной Европы в рассматриваемый период — культура поиска и испытаний. Германцы оказались на историческом перепутье, войдя в непосредственное соприкосновение с Империей. Римские импорты и, соответственно, римское культурное воздействие с начала н. э. начинают оказывать существенное воздействие на германский мир — что вполне отражается термином «римский железный век».
Первые века н. э., римский железный век, оказались эпохой дифференциации. В это время достаточно отчетливо обнаруживала себя граница, разделившая племена на континентальных и северных германцев. При сохранении общих черт культуры практически во всех ее областях — языке, мифологических праосновах, в сфере материальных ценностей — начинают закладываться фундаментальные начала будущего обособления.
Оказавшиеся на континенте племена оказывались с неизбежной закономерностью вовлеченными в круговорот культурного обмена, происходившего в Европе. При этом здесь присутствовала совершенно отчетливо выраженная доминанта — римская культура. При всем упадке, свойственном позднеантичному обществу, традиции, накапливавшие свой потенциал веками, действовали с неменьшей силой. Вся история раннесредневековой Европы — концентрированное проявление той самой «тоски по Империи». Дракон, лежащий на сокровищах, был повержен. Повержен не столько
4 Barry H., Child I., Bacon M. K. Relation of child training to subsistence economy // Amer. Anthropol.- 61.- 1959.
силой противников, сколько собственным внутренним разложением. Однако проклятие, лежавшее на охраняемом им богатстве, вместе с самим этим богатством, было унаследовано новыми хозяевами континента. Ушедшие в Европу германцы были поглощены водоворотом цивилизационного процесса, сплавлявшего в единый слиток все культурные потоки континента. Кельтские и римские, гуннские и германские черты культуры входили в соприкосновение.
Однако вспомним Шпенглера: нет никакой прямолинейной преемственности в истории- новая культура впитывает из опыта прошлого лишь то, что отвечает ее внутренним потребностям, а значит, в определенном смысле она не наследует ничего. И это действительно так. Ищется новая форма общества и его стратов, ищется новая форма самовыражения в искусстве. Континентальные германцы унаследовали от римлян церковную и государственную структуру — они были уже сформированы и отточены до безупречного состояния, потребность в них была очевидна, а собственные аналогичные институты отсутствовали в принципе. Был принят и очень быстро усвоен алфавит — определенными слоями населения также и вместе с латинским языком. Чрезвычайная пластичность латинской графики вскоре приспособила ее и к отображению сугубо германских языков, относительно сложных для адекватной графической фиксации фонетического ряда (чтобы хоть как-то справиться с собственной фонетикой, исландцы в Х^ХШ вв. добавят к латинице едва ли не десяток видоизмененных букв).
Однако, например, в такой существенной сфере, как военное дело — одном из козырей римской цивилизации, позволявшем долгое время одерживать безусловные победы над практически любым врагом — заимствования оказались чрезвычайно скромными.
Очень быстро трансформировалось все мировосприятие. Языческая картина мира заменялась христианской «в авральном порядке». Давно стало аксиомой, что мировоззрение новокрещеных варваров оставалось в лучшем случае причудливой смесью язычества и христианства. В подавляющем же большинстве неофиты просто заменяли в своем сознании образ старого бога (богов) на новый, достаточно аморфный. Новый бог выдвигал странноватые, с точки зрения среднего германца, требования, но процесс шел неумолимо. Показательно, что первыми адептами зачастую оказывались дружинники, снисходительно следовавшие политическому выбору своего конунга-короля — так было у франков, так же будет и у норвежцев. Показательно, потому что дружинник вообще, а германский дружинник в особенности — с психологической точки зрения суть персона, максимально удаленная от христианских ценностей, в известном смысле диаметрально им противоположная. Это подчеркивает, сколь в действительности мало значило крещение для самих неофитов.
На фоне идеологических, политических, военных и лингво-филологических инноваций остальные приобретают в данном контексте относительно второстепенное значение. Материальный, вещественный мир германцев оказался достаточно пластичен. По сути, по всем внешним признакам, эти германские племена уже в значительной степени утратили относительное единство, существовавшее некогда в Германии Тацита.
Эпоха «бури и натиска» в основном завершилась к первой половине У в. Связь с прародиной, севером Германии и зоной проливов, была постепенно сведена к минимуму. Мы должны учитывать «многослойность» Европы в период У-УШ вв. Между государством франков — наиболее значимой единицей нового мира — и Скандина-
вией лежала переходная зона, своего рода шлюзовая камера. Так, саксы, оставшиеся на континенте и не переселившиеся в Англию, вплоть до конца VIII в. представляли собой то же самое варварское и языческое племя, каковыми были германцы времен Великого Переселения. Ожесточенное сопротивление, оказанное этой культурой натиску франков, демонстрирует чрезвычайно важный и ключевой феномен европейского мира этого времени: главный акцент борьбы старого и нового, варварского и цивилизованного, языческого и христианского сместился с противостояния между римлянами и германцами в сферу внутригерманских противоречий. Вчерашние союзники и сородичи оказались по разные стороны межкультурного разлома и рвение неофитов, по традиции, превзошло рвение их учителей.
Оставшиеся в Скандинавии и Ютландии племена оказались по другую сторону этой границы — границы не столько физической или географической, сколько культурной и мировоззренческой. В результате уже в финале Великого Переселения Север в значительной степени оказался предоставленным самому себе. Следствием этого было преимущественно интровертное развитие культурного комплекса цивилизации северных морей в последующие столетия. С середины I тыс. культура Северной Европы предстает перед нами уже не как часть общегерманского культурного единства, но как самостоятельная культурная единица. Все тенденции, существовавшие здесь ранее — как общеэтнические либо как локальный феномен — получают стимул прежде всего к самостоятельному развитию. Культурная диффузия осуществлялась прежде всего через южноютландский регион, где скандинавские племена непосредственно соприкасались с континентальными, «цивилизовавшимися», германцами. Кроме того, контакты осуществлялись и северными обитателями Скандинавии, посредством морских сообщений. Активное взаимодействие в Балтийском регионе, в которое оказались вовлеченными славяне, балты и финны, происходило постоянно. Со второй половины VI в. в основном устанавливаются достаточно стабильные этнические и племенные границы в Южной и Восточной Прибалтике (Херрман 1986: 24) и процессы культурогенеза здесь во всех сферах идут достаточно синхронно. Синхронно, в том числе, и со скандинавской зоной. С VI столетия прежнее общебалтийское сходство культур начинает превращаться в интеркультурный регион, пронизанный связями торгового, производственного, военного, политического и художественного свойства. Оно облегчалось единым стадиальным уровнем развития племенных коллективов по берегам Mare Balticum, и уже тогда заложило основы Балтийской субконтинентальной морской цивилизации раннего средневековья (Лебедев 1986). В этом регионе речь не шла, строго говоря, о классическом донорстве или реципиенции. Одноуровневый характер социумов лишь нивелировал отдельные сферы культуры в достаточно небольших — объективно — пределах.
Что касается Запада, то культурный обмен шел и здесь. Но степень и механика этого взаимодействия имели здесь свои особенности и, несомненно, еще должны подвергнуться детальному исследованию. Так, общим местом является указание на то, что, по крайней мере, с рубежа VII—VIII вв. отчетливое влияние Континента (франкских) и Островов (англо-саксонских и ирландских традиций) привносит заметный вклад в сложение характерных особенностей скандинавского художественного стиля5.
5 Shetelig H. Classical impulses in Scandinavian art.- Oslo, 1949.- P. 104- Wilson D. M., Klindt-Jensen O. Uiking art.- L., 1966.- P. 38.
В середине I тыс. н. э. важнейшим направлением международных связей в Европе постепенно, но неуклонно, становится западно-восточное. При абсолютной дикости и дремучей отсталости инфраструктуры в Центральной Европе, — там, куда не дотянулась рука римского легата и инженера, — при практическом параличе средиземноморских путей в условиях упадка судостроения, портов и бесконечных войн Византии за возвращение римского наследства, главным и основным стал торговый путь через зону Северного и Балтийского морей.
Важнейшим звеном в транзитном культурном обмене Севера в этот период являлись фризы. Это германское племя в середине I тыс. выполняло чрезвычайно важную миссию связующего элемента и транслятора культурных — материальных и идеальных — ценностей. Не менее важно другое: именно фризы создали модель северного урбанизма, послужившую исходным материалом для подражания и копирования на всем пространстве северных морей. Крупнейший фризский торгово-ремесленный пункт того времени — Дорестад — в определенном смысле может расцениваться в качестве прообраза позднейших аналогичных поселений Северной Европы, вплоть до Старой Ладоги.
Теперь на берегах Северной Галлии, на всем побережье Северного моря, развивались порты нового типа. Это стало заметно с рубежа У и VI в. Возникали такие порты эмпирически, представляя собой ряды деревянных строений, вытянувшихся вдоль набережных в поселениях, расположенных в эстуариях и дельтах рек, и жили они исключительно торговлей и для торговли6.
Относительно кратковременный, но яркий период фризского доминирования способствовал распространению и унификации культурных черт в рамках цивилизации северных морей.
Однако не вызывает сомнения факт, что на Севере после главного разделения в жизни раннесредневековых германцев — разделения на континентальных и скандинавских — наступила новая культурная эпоха. С ней была связана и главная дифференциация в сфере языка: именно в середине тысячелетия, к У^УП вв., происходит окончательное обособление скандинавских языков от общегерманского языкового древа. Обособление это не было резким, но символизировало необратимость собственного, особого пути скандинавов. Именно Северу было суждено реализовать в максимальной степени общегерманскую «языческую идею», и сохранить образцы наиболее чистых проявлений древнегерманской культуры.
Символ новой северной культуры — день Гибели Богов. Его зримое выражение — рвущаяся с лопастей весел пена, когда форштевень ладьи вот-вот с шорохом скользнет по песчаной отмели и гулко ударится о прибрежный камень. Никакое другое событие периода, наступившего в Северных странах в середине первого Миллениума, не может столь ярко и исчерпывающе определить его как военный поход морского конунга. Сага об Инглингах, являющая собой наиболее концентрированное по степени насыщенности историческим материалом произведение эпохи, запечатлела нарастание этого напряжения. События, отшумевшие полторы-две тысячи лет назад, нарастают, как в сюжете, созданном руками талантливого сценариста и режиссера.
Однако вплоть до второй половины УШ в. эти походы остаются эпизодом. Не они, а внутренняя активность дружин определяют лицо эпохи. Но стиль жиз-
6 Лебек С. Происхождение франков. У-IX вв.- 1993.- С. 165.
ни уже изменился. Скандинавия стала очагом кипящей военной активности. Все черты германской культуры, подчеркнувшие стадиальное движение героического века, обостряются на Севере, находя адекватное воплощение в бесконечной череде сезонных походов.
Этому движению подчиняется все в Скандинавии. Дело даже не в том, что значительная часть населения участвовала в самих походах. Почти все обитатели Севера рано или поздно имели шанс повстречаться с этой опасностью, ибо для викинга — а теперь уже смело можно употребить этот термин — не существовало разницы, кого именно грабить. Внутренний поход против фактически соседей стал такой же обыденностью, как и заморская экспедиция. Численный состав этих контингентов, как правило, был невелик — один, реже несколько кораблей. Но это компенсировалось активностью и боевыми качествами дружин. Возникает целый спектр формирований, в том числе и маргинализированных, фактически исключенных из общественной системы.
Скандинавская культура этого времени удивительно однородна — как однородно и само общество. Фактически, за пределами этого равенства оказываются только несвободные по определению — рабы (патриархальное рабство было весьма специфической и универсальной системой подчинения социально ущемленных личностей). Все остальные, принадлежавшие к категории свободнорожденных, на практике оказывались в достаточно близких социальных условиях. Конунг Севера, подобно базилевсу гомеровского времени, сам трудился и, в значительной степени, жил за счет собственного труда и труда своей семьи. «Во многих местностях Норвегии и Швеции пастухами скота бывают даже знатнейшие люди» напишет Адам Бременский7. И если в эпоху викингов такое положение дел сохранялось в основном в окраинных патриархальных областях, в глухих углах Скандинавии, то в вендельское время и предшествующий период это было безусловной всеобщей нормой.
Критерием социального лидерства была принадлежность к соответствующему родовому коллективу, но реальная власть базировалась и могла базироваться в то время лишь на личном авторитете вождя — в конечном счете дружинники окружали его в том случае и до тех пор, если и пока он вел боевые действия, был щедр и обладал определенной харизмой, заключавшейся в ключевом для скандинава того времени понятии удачи, неотделимом от понятия судьбы.
Наступает эпоха «малых конунгов». Специфической, северной линией развития было то обстоятельство, что здесь актуальность единства — племенного и межплеменного — в определенный момент резко пошла на убыль. На континенте бурная эпоха военной демократии шла параллельно со сложением первичных праформ государственности — племенных союзов, которые органично трансформировались либо в новые формы племенных союзов, либо непосредственно в раннегосударственную структуру. Обратных процессов континент практически не знал. На Севере все обстояло по-иному. Относительно медленное развитие северной культуры привело в середине I тыс. к созданию максимально возможного для этого региона единства: «держав Инглингов и Скьёльдунгов», представлявших собой племенные союзы с едиными культовыми центрами. Однако период их существования оказался чрезвычайно непродолжительным: уже в У! в. династии либо пресекаются, либо теряют свое влияние и власть.
7 Ковалевский С. Д. Образование классового общества и государства в Швеции.- М., 1977.- С. 86.
«Малые конунги» становятся главными действующими лицами этого нового скандинавского мира. Пирамидальные локальные «миры» — черта эпохи. Небольшая область, насчитывающая несколько тысяч жителей, становится территорией, на которой фактически действует понятие «мы». Жители именно этого локуса, подчиненного власти локальной же династии конунгов, осознают собственную принадлежность к группе — единственной группе за пределами собственного родового коллектива. Картина мироздания парцелляризируется — окружающий мир становится объектом приложения собственных усилий, и граница, за которой эта активность может быть реализована, порой в буквальном смысле начинается за оградой собственного хутора — земной Утгард лежит рядом и служит источником опасности или славы.
Возникает парадоксальная, на первый взгляд, дихотомия: с одной стороны, мир в значительной степени ограничен рамками собственного поселения и ближайшей округи, он «обозрим" — с другой — в мире оставалось все меньше границ. Человек Севера становился все более легок на подъем — тысячекилометровые расстояния преодолевались морским путем без особых проблем, тем более терялось ощущение расстояния в пределах зоны Датских проливов, основной зоне походов и столкновений данов, свеев, гётов и норвежцев. Формирование мобильной и активной цивилизационной сущности шло быстрыми темпами на протяжении всего первого тысячелетия, однако с обособлением скандинавских племен и началом у них внутренних походов этот процесс приобрел дополнительный импульс. Цивилизация Севера создавала ячейки, споры собственной культуры, которые заносились обстоятельствами либо собственной волей в другие земли, укореняясь там и давая производные от северной культуры филиационные побеги. Культура, таким образом, создала условия и механизм собственной трансляции.
Общество Скандинавии этого периода было, как отмечалось, весьма эгалитарным по своей сути, однако в нем все более и более отчетливо выделяется прослойка во-инов-профессионалов. Это тот самый необходимый и достаточный компонент героического века, который создает все присущее ему своеобразие. Его членам свойственны:
1. Обостренное чувство собственной значимости, граничащее с неприкрытым (и обязательным по статусу!) бахвальством.
2. Отчетливое противопоставление своей группы остальному социуму («неизбранным»).
3. Агрессивность, подогревавшаяся как объективными (служба), так и субъективными (персональные амбиции) причинами.
4. Искусное владение оружием, оттачивавшееся как упражнениями, так и постоянной боевой практикой.
5. Формирование вторично-родственных связей по горизонтальным и вертикальным осям: ощущение побратимства (или реальное побратимство) с другими дружинниками и сыновняя подчиненность конунгу-вождю (своего рода приемному отцу).
6. Генерирование собственной религиозной субкультуры и собственной мифологемы: специфического и адресно-воинского микропантеона, собственных ритуалов, символов и амулетов воинской удачи и победы и т. д.
7. Возникновение собственной версии героического прошлого в форме эпоса.
На скандинавской почве этим процессам было свойственно локальное своеобразие, в том числе:
1. Создание адекватных и чрезвычайно специфических форм самовыражения в виде скальдического искусства.
2. Активное использование в качестве основы для ведения боевых действий развитой базы судостроения.
3. Формирование специфически скандинавского института берсерков — непобедимых воинов, пользовавшихся психотропными веществами в качестве временного стимулятора и без того повышенной агрессивности и силы.
Дружинная культура, без сомнения, представляла собой во всех отношениях переходную структуру общества. В ней соединялись наиболее яркие архаические черты и элементы новой культуры. Она была квинтэссенцией и авангардом: все ярчайшие проявления устного и прикладного творчества, все главные новшества идеологического порядка, все новации социальных институтов были связаны либо с конунгами, либо с их дружинным окружением — не говоря уже о нововведениях технологического порядка в собственно военной сфере.
Но при этом следует отметить, что Скандинавия в это время — в период У-УШ вв.- активно формирует совершенно новый тип человека — самостоятельного хозяина собственного тела, души и имущества. Тип свободного и равноправного домовладельца, участника ополчения и индивидуального бойца, потенциального члена дружины выдающегося вождя, главы своего семейства, корабела и путешественника, способного к рискованным и авантюрным предприятиям — переселению в необжитые северные леса или на далекие острова — формируется именно в этот период. Блестящая характеристика Скандинавии этого времени принадлежит перу одного из ведущих специалистов — К. Рандсборга. Он говорит о формировании здесь «открытого общества с высоким уровнем конкуренции среди его членов"8. И это действительно так. Нигде в Европе этого периода подобных условий уже не было. Дружинная организация строго уравновешивалась существованием специфической и яркой прослойки, а вернее — мощнейшего слоя — самостоятельных бондов. Они создавали собственную культурную среду — во внешних проявлениях достаточно незначительно отличавшуюся от той, которая окружала конунгов. Длинные дома и корабли, оружие, собственные хозяйства и самостоятельное мироощущение роднили их. Биполярность этого мира придавала ему устойчивость.
Все вышесказанное заставляет усомниться в высказанном А. Я. Гуревичем предположении о том, что лишь с началом эпохи викингов начинает формироваться и принимает законченные формы осознание личностью собственной индивидуальности, как начинает обособляться от общества и сама личность. Коллективные формы самосознания в дружинной среде допустимы лишь в сфере общей привязанности делу конунга. Но ведь и за пределами этой среды мир состоял из индивидуальностей. Только члены семейств, да и то в основном неполноправные, могли в какой-то степени ощущать собственную «растворенность» в структуре. Однако даже свободные женщины всегда выступают на Севере как личности, отвечающие за свои поступки и обладающие собственной неповторимой судьбой и персональными чертами. Тем более это относится к владельцам хозяйств — бондам. Трудно представить себе человека, направляющего корабль с десятками домочадцев к новой неизведанной земле или обсуждающего у очага с собственными сыновьями и зятьями план какого-
8 Randsborg K. The first Millenium A.D. in Europe and the Mediterranean. An archeological essay.- Cambridge, 1991.- P. 16.
нибудь мероприятия класса кровной мести или набега на соседние хутора — трудно представить его не располагающим индивидуальностью. Напротив, это наиболее индивидуализированное общество раннесредневековой Европы.
Строго говоря, весь антураж рунической культуры — с именами собственными на предметах вооружения- с горделивыми надписями мастеров («Я, Хлевагаст, сын Холти, сделал рог» начертано на роге из Галлехус) — еще более выразительными, чем подписи под эпитафиями на рунических камнях XI в.- с персональной ответственностью за начертание магической надписи, открывавшей канал воздействия на мир — все это плохо вяжется с представлением о растворенном в социуме человеке.
Скандинавская культура была архаичной, но не архаической, по крайней мере, с первых веков н. э., существенно изменив свой облик в середине I тысячелетия. Именно в сочетании трудносочетаемого — пережитков глубокой древности, органично вплетенных в строй современной раннесредневековой жизни, мы должны видеть своеобразие и силу этого культурного целого.
ЛИТЕРАТУРА
1. Гумилев Л. Н. Истоки ритма кочевой культуры // Народы Азии и Африки.- 1968.- № 3.
2. Гуревич А. Я. История и сага.- М., 1972.
3. Гуревич А. Я. Походы викингов.- М., 1966.
4. Ковалевскии С. Д. Образование классового общества и государства в Швеции. М., 1977.
5. Лебедев Г. С. Балтийская субконтинентальная цивилизация раннего средневековья // Тезисы X Всесоюзной конференции по изучению истории, экономики, литературы и языка Скандинавских стран и Финляндии.- М., 1986.- Ч. I.
6. Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе.- Л., 1985.
7. Лебек С. Происхождение франков. V—IX вв.- М., 1993.
8. Херрман Й. Славяне и норманны в ранней истории Балтийского региона.- М., 1986.
9. Barry H., Child I., Bacon M. K. Relation of child training to subsistence economy // Amer. Anthropol.- 61.- 1959.
10. Randsborg K. The first Millennium A. D. in Europe and the Mediterranean. An archaeological essay.- Cambridge, 1991.
11. Shetelig H. Classical impulses in Scandinavian art.- Oslo, 1949.
12. Wilson D. M., Klindt-Jensen O. Viking art.- L., 1966.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой