Проблема понимания прошлого: герменевтический опыт

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Философия


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

Н. В. Солнцев
Проблема понимания прошлого: герменевтический опыт
Аннотация: В статье предпринята попытка анализа основных форм бытия человека и общества на основе применения методов философской герменевтики. Раскрыты некоторые новые аспекты этой проблемы. В частности, показана зависимость устойчивого, стабильного развития человека и общества от социальной аномии и социальной амнезии. Проявления их взаимодействия рассматриваются в сфере современного, переходного состояния российского общества.
Во второй части работы принципы герменевтики раскрываются как методы интерпретации исторического наследия. В таком подходе (начало его заложено в труде Г. Г. Гадамера «Истина и метод») нет абстрактного противопоставления прошлого и настоящего, традиции и новации. Более того, в аппеляции к прошлому — один из приемов истинного познания сути исторического конечного бытия.
Текст сопровождается схемами, наглядно раскрывающими содержание и логику наиболее сложных вопросов темы.
Ключевые слова: целостное видение человека, социальная аномия, социалистический нигилизм, герменевтика как метод исследования прошлого, правила интерпретации текста, герменевтический круг, алгоритм передачи наследия.
Проблема понимания, познания и толкования прошлого стоит перед всеми направлениями современной философии, и это неудивительно: жизнь есть процесс развития от прошлого к будущему через настоящее, и поэтому, постигая проблемы смысла жизни или отдельных ее сторон, невозможно элиминировать какую-то часть этого целостного процесса, в том числе его прошлое.
Традиционная герменевтика, возникшая как искусство и теории истолкования текстов, в современном ее понимании далеко вышла за пределы своего первоначального применения и в некотором отношении стала универсальным учением ХХ и начала XXI вв. Если перевести это понятие на русский язык, то оно буквально будет означать «понимание текста», «способ его интерпретации». Но если при зарождении этого направления речь шла о древних текстах и их «переводе» на современный язык, то сейчас основные термины герменевтики трактуются значительно шире: речь идет о понимании любой информации (сосем необязательно книжной и совсем не обязательно древней), то есть о понимании как таковом.
«Классики» герменевтики Ф. Шлейермахер (1768−1834) и В. Дильтей (1833−1911) заложили ее основы — первый как переводчик Платона, выдвинувший ряд основополагающих идей герменевтики, второй — как включавший в научный оборот само то понятие и предложивший свой оригинальный путь интуитивистского понимания культуры прошлого. Наибольший вклад в герменевтику ХХ века внес ученик М. Хайдеггера, Х. -Г. Гадамер, считавший понимание сутью философии.
1. Герменевтический подход к прошлому.
Герменевтика исходит из того, что понимание мира, текущих событий возможно только в связи с прошлым. Идеал исторического понимания не в том, чтобы понять прошлое как таковое, а в том, чтобы осознать через него становление настоящего. В процессе познания прошлое само по себе выступает как частное, а следовательно, неполное, неистинное. Только вместе с настоящим минувшее приобретает целостность, а значит и смысл. Х. -Г. Гадамер, ведущий представитель современной философской герменевтики, отрицает абстрактное противопоставление прошлого и настоящего, традиции и современности. Он за сохранение постоянного диалога между миром историческим и миром сегодняшним.
Солнцев Николай Васильевич, доктор философских наук, профессор.
Научные работы последних лет: «Русская философия: Имена. Учения. Тексты» (2001), «Социально-философское наследие: традиции и современность (на опыте России)» (2008), «Переходный период (философский и социокультурный анализ)» (2008, в соавторстве). e-mail: filosofia-rgsu@yandex. ru
Для философской герменевтики подлинный путь истины состоит в апелляции к традициям. «…Все наше историческое конечное бытие определяется постоянным господством унаследованного от предков. над нашими поступками и делами».
Любой человек (не только специальный интерпретатор) смотрит на мир глазами прошлого, вчерашнего, его сознание зависит от знаний, накопленных предшествующими поколениями. Над ним довлеет авторитет традиций. Объяснение как прошлого, так и настоящего детерминировано предпосылками понимания, или, как говорит Гадамер, предрассудками, которые необходимо обусловлены традицией.
Философская герменевтика выработала некоторые общезначимые методы познания культурноисторических явлений, которые, на наш взгляд, имеют определенное значение и для понимания проблемы социального и культурного наследия.
Вопросы, поставленные герменевтикой, вызваны, по нашему убеждению, не потерей современным буржуазным обществом перспективы и признанием его кризиса, как недавно утверждали некоторые авторы, а, наоборот, свободным стремлением творческих представителей философии к переосмысли-ванию традиционных проблем и разработке новых научных идей. Философская герменевтика это не социальный заказ, а одно из плодотворных направлений философской мысли на пороге XXI века.
Заслуга герменевтики заключается в том, что она серьезно поставила проблему понимания и познания прошлого, его толкования и осмысления. Герменевтический метод требует от исследователя максимум объективности, свободы от субъективного произвола, стремления к достижению смысла оригинала. Что значит понимание прошлого? Это способность сознания постичь смысл и значение чего-либо в прошлом- мыслительный процесс перехода от явления к сущности, от названия к знанию- уверенность в адекватности представлений и содержания воздействия.
Мыслительный процесс предполагает:
а) интерпретацию, то есть приписание информации смысла и значения-
б) реинтерпретацию, то есть уточнение и изменение смысла и значения-
в) конвергенцию, то есть объединение первоначально разрозненных смыслов-
г) дивергенцию, то есть разъединение единого смысла на отдельные подсмыслы-
д) конверсию, то есть качественное видоизменение смысла.
Понимание исторического социального и культурного наследия затрудняется не самим фактом удаленности их от современности, а тем, что между наследием и современностью существует промежуточный слой, осложняющий «чистое» восприятие прошлого. Этот слой составляют наши представления (I) о прошлом (Р) с позиции настоящего (N1), Р-^1~^N1.
Такая интерпретация прошлого — объективный процесс. Если бы ее не было, то мы все время возвращались бы к одному и тому же представлению об истории, не могли бы в теории двигаться вперед, стояли бы на месте.
Любое духовное наследие приходит к современникам не в «чистом» виде. Будучи более или менее точным отражением действительности в головах предыдущих поколений, оно получает самые различные противоречивые толкования.
В познавательном пути от прошлого к настоящему наследие обрастает многочисленными вещественными и письменными источниками, вследствие чего возникают большие трудности в познании действительной сути наследия, иногда становится невозможным отличить подлинное историческое событие от его подачи. При отсутствии строгой методологической дисциплины исследование наследия может быть сведено к анализу промежуточного материала, а значит — к искаженному восприятию наследия, разрыву между подлинным объектом познания и познающим субъектом.
Надо понять всю сложность и неоднозначность герменевтических проблем:
• где граница между интерпретацией и искажением?
• что предпочтительнее при интерпретации — максимально субъективное отражение прошлого или прикладное рассмотрение его с задачей максимально полезного использования прошлого ради настоящего и будущего?
• как избежать невольного субъективизма трактовки прошлого при множестве субъектов его интерпретации (автор оригинала, его интерпретаторы в прошлом, его интерпретаторы в настоящем, любой современный субъект интерпретации)?
• как методологически совместить рационализм и объективизм науки, и субъективизм трактовки?
• как трактовать художественные озарения прошлого (например, классическое искусство), которое выше настоящего и не подлежит каким-либо улучшениям и — в этом плане — развитию?
Эти и многие другие такого рода проблемы составляют необозримое поле герменевтических исследований при анализе прошлого.
Представления современника о наследии прошлого складывается из двух гносеологических компонентов. Во-первых, из относительно адекватного отражения сути самого объекта познания. Разумеется, современный исследователь не может воспринимать прошлое непосредственно. Однако
он может изучать его опосредовано, через исторические источники. Во-вторых, из результатов толкования этих источников.
Если исходить из этого, то формирование наших представлений о содержании наследия прошлого находится почти в полной зависимости от того, как оно отразилось в сознании его современников или последующих поколений. Мы воспроизводим уже воспроизведенное. Так историческое наследие может пройти многоступенчатую интерпретацию. Каждое поколение будет его оценивать по-новому. И каждый будет прибавлять к его пониманию долю своего субъективного отношения, все дальше и дальше отдаляясь от истины, от сути самого предмета познания.
Вмешательство современности в толкование прошлого, конечно, не может повлиять на его объективность. Описывая так называемый рефлективный вид истории, Гегель заметил, что каждый историк описывает прошлое на свой манер, сообразуясь с общим и национальным уровнем культуры. Поэтому тот тон и дух, которым проникнут историк, оказывается иным, чем дух описываемой им эпохи 1. Это замечание, высказанное относительно написания всеобщей истории, применимо, на наш взгляд, и к познанию не только общих, но и отдельных событий прошлого. Мы, современники, интерпретаторы наследия, ценностям прошлого даем свою оценку, но такую оценку мы осуществляем только исходя из нашего уровня культуры и знаний. При этом заведомо предполагается, что этот уровень выше, чем «вчерашний», те исторические условия, где формировалась данная наследственность. В такой грации много самоуверенности и несправедливости. Наследие по богатству формы и содержания, социальной и культурной значимости может быть выше, чем современность. В этом легко убедиться, сославшись на образцы классического наследия.
Сохранение подлинного содержания наследия зависит от степени необходимости и возможности преодоления сопротивления исторического наслоения. Сложность заключается в том, что, с одной стороны, невозможно «оторваться» от этого наслоения, проигнорировать его, а с другой — для сбережения наследия в его первозданном виде нельзя «привязываться» к производному продукту. Поэтому каждое начинающее поколение должно быть охвачено желанием «вернуться» в понимании наследия прошлого к самому наследию, изучать его для себя не из вторых рук, а из непосредственных источников, точнее и глубже отражающих суть наследия.
Философская герменевтика предлагает правила интерпретации текста. Эти правила имеют более широкое методологическое значение. Они являются также способами исследования исторического наследия. Первое герменевтическое правило требует принимать текст сам по себе. Применительно к толкованию наследия прошлого — это означает максимальное исключение из анализа наследия всего того, что не относится к нему, что мешает пониманию его. Значение правила заключается в том, что оно рекомендует исследователю анализировать явление прошлого самостоятельно, доверять собственным наблюдениям и экспериментам, руководствоваться логикой развития самого объекта изучения, а не следовать слепо, механически за авторитетом предрассудков и мнением других.
Целое должно пониматься из частей, а части — из целого — таково второе правило герменевтики. Каждое наследственное явление представляет некоторую структурную целостность, форма и содержание которой определяется взаимосвязью ее элементов. Постижение смысла этого явления обусловливается восприятием не только данного целого, но и одновременно смысла конкретных его частей. Главное здесь понимание связи между наследием как целым и его частями, так как «…каждая часть выражает некоторую сторону жизни, то есть имеет значение для целого, а собственное значение части определяется на основе целого» 2.
Согласно философской герменевтики смысл достигается путем движения по так называемому герменевтическому кругу: часть-целое-часть, то есть от частного к общему, от общего к частному, где каждый пройденный круг расширяет познание. Понимание является правильным, если частности соответствуют целому и, наоборот, отсутствие такого соответствия — показатель ошибочности понимания. Гадамер подчеркивает, что цель всякого взаимопонимания есть достижение согласия в том, что касается самого дела.
Если «согласие» является главнейшим условием понимания сути дела, то для нас очень важно определить — о каком согласии идет речь. Согласие с чем или с кем? В данном случае, относительно понимания социального и культурного наследия, мы можем говорить о согласии между прошлым и настоящим. Их согласованность выражается в формах их исторической связи. Именно эта связь служит объективной основой возможности познания прошлого. Связь несет в себе нечто общее между прошлым и настоящим. Наследие выступает одним из важнейших и конкретных форм связи истории и современности.
Третье правило предписывает интерпретатору определить соотношение собственных установок и
объективного содержания текста. Наследие как наиболее значимая для современности форма прошло-
1 См.: Гегель Г. В. Философия истории. М., 1935. С. 6.
2 Гадамер Х. _Г. Истина и метод. С. 273.
го всегда вызывает к себе заинтересованное отношение. Обращение к наследию может обусловливаться, как желанием приблизить его к настоящему, максимально использовать его в интересах современности, так и сознательным стремлением удалить, изолировать прошлое от влияния на ход и характер текущих событий. Это говорит о том, что познающий наследие субъект не остается равнодушным, он всегда проявляет по отношению к нему активную заинтересованность. Именно подобная заинтересованность наследием служит одним из источников проявления субъективизма в его толковании.
Другим источником ошибочного понимания наследия и вообще прошлого является преклонение перед авторитетом. Ложная приверженность авторитетам (личностей, учений, традиций и так далее) уводит исследователя от верного толкования наследия. В этом случае он руководствуется не объективными фактами как таковыми, а мнениями, порой устаревшими. Собственный критический разум как бы не подключается в процессе познания, а все идет так, как предписано авторитетом. Длительное поклонение авторитету приводит к его обожествлению, фетишизации. Идеи, учения, теории теряют свой первоначальный содержательный смысл, остаются одни догмы. Авторитетные личности и вожди в прошлом утрачивают живые черты, индивидуальный облик обыкновенных живых людей. Их образ напоминает мертвый лик икон, но с претензией на одухотворенность.
Предрассудок наследственного авторитета, как бы глубоко он не укоренился в сознании поколений, со временем приходит в противоречие с новым временем. Тогда начинается более или менее быстрое крушение былого всеобщего влияния авторитета. Наступает время рудного отхода от привычных догм. Время крушения кумиров и гибели богов. Одновременно возникает огорчительное чувство неудовлетворенности, ущербности и неполноты прежней жизни под авторитетом, осознание своей несвободы перед предрассудками. Старые авторитеты становятся объектом всеобщего осуждения и отрицания, чтобы в очередной раз очистить почву для становления новых.
Возможна ли объективность исторического знания, если оно подвержено влиянию выше названных факторов? Всегда ли нужна такая объективность, и какой должна быть ее степень при постановке той или иной исследовательской задачи?
Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо, прежде всего, убедиться в объективности самого прошлого. Прошлое обнаруживается в настоящем. Современная социальная реальность является естественным порождением деятельности предшествующих поколений. Если прошлое существует в снятом виде в настоящем, то, следовательно, его можно исследовать как объективную реальность.
Основой такого познания, как и всякого познавательного процесса, является практика. Разумеется, что в данном случае, то есть относительно прошлого, речь может идти только о современной практике. Именно она заинтересована в глубоком и всестороннем понимании прошлого, его положительных и отрицательных уроках, овладении его опытом и знаниями, так как они могут служить надежной опорой и ориентиром в решении проблем своего времени и прогнозировании будущего.
Проблема диалектики прошлого и настоящего, наследия и современности — это также проблема времени, так как речь идет о явлениях удаленных друг от друга определенной исторической дистанцией. Эта дистанция увеличивается от поколения к поколению. Однако удаленность прошлого (в каких бы масштабах она ни была) не приводит к разрыву с современностью, к пропасти между ними. Время отдаляет, но не отделяет. Тем не менее возникает вопрос, не является ли эта историческая дистанция препятствием на пути познания прошлого? События, участниками которых бываем мы сами, воспринимаются нами не только как очевидные, но и в деталях, подробностях. Например, участники Великой Отечественной войны 1941−1945 гг. могли бы сказать, что они знают ее лучше, чем современное поколение. Они, в каком-то смысле, правы. Но вряд ли они понимали смысл происходящих тогда событий глубже и шире, чем люди 90-х годов, хотя последние анализируют события, прошедшие полвека тому назад.
Иллюзия обыденного сознания заключается в том, что оно очевидную доступность явлений воспринимает как постижение сущности. Ему кажется, что познание любых событий и фактов происходит как бы само собой, так как они происходят одновременно с деятельностью субъекта.
Однако присутствие исторического явления среди нас, его вплетенность в живую действительность не позволяют взглянуть на него со стороны, представить его как объект. В ткани настоящего у него не четко очерчены границы, обозначающие его как самостоятельный факт интерпретации. В пользу такого понимания познания наследия говорит также то, что временная его близость к текущей истории не исключает возможность вмешательства в его толкование субъективных моментов, что, естественно, не может приблизить исследователя к истине. Он не может быть абсолютно свободным от предубеждений своего времени и от эгоистических намерений определенных социальных групп и отдельных личностей, от собственного оценочного подхода. Вот почему постигнуть истину настоящего в этом смысле труднее, чем правду прошлого.
Подлинный смысл и историческое значение событий проясняется лишь с течением времени, когда события, отходя в прошлое, удаляясь от современности, освобождаются от влияния сиюминутных
оценок, угасает личная заинтересованность в них, сами события получают в своем развитии большую раскрытость, относительную завершенность и целостность. Их объективное содержание становится более понятным и доступным. Однако и тут познание прошлого не может быть исчерпано полностью, завершено. В ретроспективном познании постоянно открываются новые, до сего времени неизвестные и мало известные стороны прошлого, преодолеваются неверные его толкования, устраняются ошибки. Идет непрерывная историческая фильтрация, выявляются новые, порой неожиданные связи с современностью.
Таким образом, из сказанного выше можно сделать вывод, что философская герменевтика играет существенную роль в понимании проблемы наследия. Она выработала общезначимые методы интерпретации культурно-исторических явлений. К ним относятся:
1) правило принятия наследия самого по себе, максимального исключения из анализа, не относящегося к его пониманию-
2) способ достижения смысла наследственного явления путем перехода от частного к общему и от общего к частному, где каждый пройденный круг расширяет познание- понимание явления считается правильным, если смысл частности соответствует смыслу целого-
3) метод, требующий определения соотношения собственных интересов и объективного содержания наследия прошлого.
Вместе с тем философская герменевтика, пожалуй, лучше, чем любое другое направление современной философии, ставит проблему субъективного и объективного в понимании и познании наследия.
2. Герменевтический анализ передачи наследия.
Наследие — явление специфически человеческое. В животном и растительном мире существует генетическая наследственность. Наследие там не осознается и не имеет альтернатив, вернее, идет естественный отбор, который распространяется и на человека, но в человеческом сообществе этот отбор не только осознается, но и направляется. Из всего массива прошлого производится сознательный выбор того, что человек считает необходимым для настоящего и будущего, или, во всяком случае, органичным для современности, не противоречащим ей. Сознательно взятое из прошлого в настоящее и есть историческое наследие.
Однако такое обобщение верно лишь относительно определенной части наследия. Конечно, любое общество заинтересовано определенной части наследия. Конечно, любое общество заинтересованно в своем наследии, если не в целом, то в каких-то его элементах. Оно будет подходить к материальным и духовным ценностям прошлого выборочно, критически, творчески. Но даже при таком рациональном отношении к наследию никогда не удавалось исключить из наследия его негативную часть, «запретить» доступ нежелательных элементов прошлого в умы и дела людей. Таков естественный ход развития любых форм наследия, но это совсем не означает необходимость жесткого подчинения стихии наследия. Каждое общество или его социальные группы заинтересованы в наследовании чего-то конкретного, позитивного, выгодного. Отношение к наследию определяется интересом современников.
Поэтому выбор наследия превращается из процесса, строго детерминированного законами, в процесс статистический, многовариантный и не всегда адекватный этим законам. В основе всех этих сложностей лежит один из вечных вопросов человечества, который особенно остро поставил Ф. Достоевский в «Легенде о Великом Инквизиторе» и который в наши дни становится все более актуальным: хотим ли мы, чтобы человек был свободен и индивидуален в своем выборе, или цель (удел — ?) человека — элиминировать (исключить — ?) индивидуальность, мыслить единообразно с другим и составить с этими другими управляемое человеческое стадо.
Общепринято представление о человеке, проявляющем какую-то активность, совершающем какие-то умственные или физические действия, как о субъекте этой активности и этого действия. Сами же эти действия будут называться субъектными, или субъективными, что, на наш взгляд, не имеет принципиальной разницы: ведь в любом случае эти действия будут построены на основе имеющегося опыта и сложившихся на базе этого опыта представлений. Такие представления имеют, помимо общего, еще и индивидуальные, субъективные составляющие.
Рассмотрим с учетом сказанного процесс передачи и восприятия наследия. Примерная схема этого процесса может быть представлена следующим образом:
Схема процесса передачи и восприятия наследия.
I II III IV V
Прошлое Субъект Субъект Субъект восприятия, Настоящее
ОСМ Ы С Л 6Н ИЯ передачи субъект передачи
В этом процессе наследия мы видим как минимум две неизбежные субъективные стадии (II и III стадии, которые могут быть объединены в одном лице), но как максимум таких стадий может быть бесконечное множество, ибо передача наследия может последовательно осуществляться бесконечным количеством субъектов. Любой из этой «цепочки» совершает две операции:
а) воспринимает и осмысливает наследие и
б) передает его.
На первой стадии на восприятие и осмысление наследия неизбежно накладывается личный, субъективный опыт воспринимающего. «Чужое» перерабатывается в «свое», интерпретируется и уже в таком интерпретированном виде передается (вторая операция) дальше по «цепочке».
Процесс восприятия не может быть ни чем иным, как интерпретацией. Мы не представляем себе иного способа восприятия, кроме как по аналогии. Аналогия возможна только с личным, субъективным опытом, который различен у каждого индивида и, собственно, обусловливает эту индивидуальность. Аналогия может быть точной или приблизительной. В случае точной аналогии (абсолютного повторения имеющегося опыта), передающий служит простым ретранслятором, не приобретая для себя ничего нового. В случае приблизительной аналогии (а так чаще всего и бывает) передающий в процессе осмысления и интерпретации передаваемого явления обретает новый жизненный опыт, как бы присваивает себе ранее отсутствовавшую в его опыте составляющую и впоследствии использует ее для новых, более точных и более глубоких аналогий. Так происходит процесс передачи наследия.
Любое духовное действие можно назвать субъективным, ибо у любого из этих действий есть субъект. Как правило, свое действие при этом мы считаем объективным, ибо действуем исходя из нашего опыта и в органичной последовательности, соответствующей динамике нашего развития. Однако другим субъектом того же или более высокого (более низкого) уровня (соответственно, например, коллегой по работе, трудовым коллективом или обратно: восприятие членом группы общегруппового решения) наше действие может восприниматься и как объективное — когда оно соответствует опыту этого другого, и как субъективное — когда оно расходится с ним. Если эта логика верна, то субъективным может быть действие людей, объединенных любой, даже самой высокой степенью общности — вспомним, например, споры, ведущиеся о правильности выбора пути европейской цивилизацией (!) на основе идей эпохи Просвещения. В этом случае подвергается сомнению выбор целей цивилизации. Процесс отбора «объективного» для каждого вида общности представлен на схеме.
Объективное и субъективное в процессе передачи информации.
Алгоритм передачи информации, в том числе и о наследии, состоит в том, что субъект предлагает группе свои ценности, которые он считает объективными. Группа ранжирует переданное субъектом на объективное и субъективное для себя, включает объективное субъекта как составляющую в объективное группы, отбрасывает субъективное и передает свое объективное как ценность на следующую стадию — обществу. Далее повторяется описанный процесс. Ни в коем случае нельзя забывать о том, что процесс этот имеет и обратное направление, когда с более высоких стадий та или иная информация не объективируется, а субъективируется. При этом объективное не отбрасывается, а используется как стратегия, субъективированное же «присваивается» и становится руководством к действию для субъекта присвоения.
Существует принципиальная граница между индивидуальным и групповым восприятием, причем под группой здесь понимается любая общность — от двух до бесконечности. Какая-то информация (например, наследие) может считаться воспринятой и одобренной группой, объективной для нее, если эта информация воспринята и одобрена каждым членом группы. В такой ситуации, даже учитывая влияние группового и общественного мнения, каждый член группы вынужден ограничивать свои представления общими, приемлемыми для остальных. При этом личные, не совпадающие с групповыми ценности, мнения и представления остаются на индивидуальном уровне и квалифицируются группой как субъективные.
Результат такой операции двоякий: с одной стороны, одобренные представления становятся общими, выходят на более высокий уровень, принимаются как руководство к действию, что дает признание и уважение разделяющим их. С другой стороны, элиминируются нетривиальные идеи, представления, опережающие свое время, а их носитель вынужден бороться за них на индивидуальном уровне -вспомним гениальные открытия одиночек! Между прочим, тем и хороша подлинная демократия, что она не отбрасывает с порога идею только на том основании, что она не совпадает с общепринятыми, а с уважением относится к любому, даже самому необычному представлению, которое имеет шансы, будучи внимательно верифицированными компетентными и непредвзятыми специалистами, завоевать общественное признание и обрести единомышленников.
Подобный феномен хорошо известен всем по еще недавно практиковавшимся на страницах газет шахматным партиям «гроссмейстер — читатели». Журналисты при этом вменяли себе в заслугу «демократичность»: ход читателей определялся по. наиболее часто встречающемуся в ответах в редакцию. При таком подходе победа гроссмейстера была обеспечена a-priori — ведь усредненный ход — это практически всегда не лучший ход!
Свои ограничения субъективному ставит наука, но, как выясняется в наше время, эти ограничения далеко не всегда адекватны. Дело в том, что наука пользуется единственным способом познания -рационально-логическим. Она перестала бы быть сама собой, если бы привлекала для своих выводов обыденное и художественное познание. Между тем рациональная истина, даже самая верифицированная, — это еще не вся истина: в целом ряде случаев, особенно если она касается человека. Жизнь, практика глубже науки, и они порой опровергают самые, казалось бы, незыблемые истины.
А подумаем о художественных произведениях, хотя бы отечественной литературы, о таких великих знатоках человека, как Толстой и Достоевский. Они ведь пользовались не только рациональными изысканиями современных им ученых, рациональными методами познания, создавая свои эпические и психологические шедевры. Нет, они были художниками и использовали художественный метод познания, основанный на интуиции, озарении, субъективном видении. Результатов же они достигли таких, которые еще очень не скоро будут подвластны науке о человеке. И это относится к любым художественным шедеврам, независимо от эпохи и «страны проживания».
Нередко наука обходит эти факты стороной. Не пора ли нашим ученым подумать о синтетических методах познания человека, о синтезе всех эффективных методов и видов познания, о подходах к изучению человека как целостности, изучении не только объективных, усредняющих, общественных и рационализируемых его качеств, но также и — очень аккуратно! — его субъективности. Стоит ли уподобляться социалистическому реализму и изучать лишь «типичного человека в типических обстоятельствах»? Жизнь много богаче! А, постоянно усредняя человека, мы можем нанести его индивидуальности непоправимый и невосполнимый вред, при этом может быть, конечно, «услужим» политике и управлению — но ведь и они по идее должны бы служить человеку!
На что-то стоящее в этом плане претендует философия, но рациональные методы познания и постоянные уходы в формализм и логистику делают и ее усилия — пока — малоэффективными. Следует заметить, что проблема «цельного человека», опыт рассмотрения человека в единстве рационального, иррационального и даже мистического для русской философии не новость. Основы есть, но они, к сожалению, не востребованы и от этого наша наука проигрывает.
Когда же речь идет о наследии, то эти рассуждения становятся особенно актуальными — ведь в нем объединены и наука, и искусство, и повседневная жизнь, а эвристические «субъективные» идеи уже, как правило, некому отстаивать. Поэтому, изучая, «выбирая» наследие, не стоит просто игнорировать забракованное прошлым как «непригодное» — что посчитали ненужным «тогда», может стать незаменимым «сейчас».
Что же касается алгоритма познания столь синкретического в гносеологическом плане явления, как прошлое, то не стоит ли здесь задействовать все виды познания — как научное, так и обыденное, и художественное? И не вспомнить ли нам старика Гегеля с его триадой «тезис — антитезис — синтез», где тезисом выступит обыденное сознание прошедшей эпохи, антитезисом — научное познание, опровергающее примитивные представления, но сохраняющее положительное содержание народного мировоззрения, а синтезом — целостное мировосприятие прошлого, сродни художественному?
Но это — опасный путь, возразят оппоненты. Художественное сознание субъективно, не поддается точной вербализации и однозначной верификации. Где же тогда гарантии, что оно не ошибочно? На это можно ответить следующее:
Во-первых, научное сознание не дает целостности отражения картины прошлого и тоже не гарантировано от ошибок, прежде всего из-за недоучета в ходе анализа и абстрагирования от «несущественного» той самой целостности предмета исследования.
Во-вторых, художественное и подобное ему сознание не исключает, а включает рациональный элемент.
В третьих, о невербализуемых составляющих такого сознания можно судить по аналогии, что и происходит при восприятии и общественном «приятии» художественного произведения.
В-четвертых, позволим себе такую циничную мысль: а не все ли равно обывателю, какой — научный, популистский или художественный миф ему преподносят как истинный? Любой из них может стать, а может не стать руководством к действию — ведь вопрос в том, как он будет преподнесен и какие принесет результаты.
Можно приводить и другие резоны, но главный из них состоит в том, что в социуме у субъективного сознания, восприятия есть объективирующие его факторы:
• мы уже упоминали об объективирующей роли феномена более высокой степени общности (группы по отношению к индивиду, коллектива по отношению к группе и так далее) —
• гносеологическая объективация — в обществе, тем более современном, имеет место, а нередко и господствует, научное сознание, транслируемое через языковые, рациональные средства — книги, журналы, устные сообщения, СМИ и так далее. Этот объективирующий фактор доминирует над другими видами общественного сознания и диктует подход к наследию, прежде всего с рациональными мерками-
• объективация временем — явления, отстоящие от исследователя во времени, значительно лучше поддаются объективному анализу, нежели современные. Объясняется это тем, что явления и предметы прошлого теряют динамику развития и обретают статичность и относительную неизменяемость (относительную — потому что представления новых поколений о них меняются), а постоянное легче рационализируется, прежде всего, в силу своей неизменяемости-
• надо иметь в виду, что, говоря о наследии, мы подразумеваем как духовные, так и материальные ценности. Материальную же часть наследия с минимальными оговорками следует считать объективной его частью. Поэтому можно сказать, что все наследие объективируется материальной его составляющей.
• Наконец, было бы непростительным упрощением не упомянуть о таком парадоксальном объективирующем факторе, как договорная (читай — субъективная) объективация. Если определенная группа людей договорилась, условилась считать нечто истинным, существующим, одинаковым для всех, то для такой группы это «нечто» будет объективным. Это в полной мере относится и к отдельному человеку, который практически все свои качества и действия считает объективными, и к обществу, которое принимает на «принудительно-договорной» основе за объективное многое из того, что диктуется властями, а тем более закрепляется в законах. Этот феномен восходит к старой идее общественного договора и является одним из наиболее применимых и действенных в наше время.
Все вышеизложенное сказано не для того, чтобы «опорочить» объективное и призвать всех «заняться своими субъективными делами». Речь идет о необходимости разумного баланса объективного и субъективного в науке и на практике. Особенно это касается нашей современной весьма рационализированной жизни, где вроде бы господствует демократия, где человек декларирует высшей ценностью науки и политики — но где речь идет об усредненном, «приглаженном и причесанном» человеке, вообще, имеющим мало общего с каждым из нас. Тем более мы не хотим, да это и в принципе невозможно, давать какие-либо оценки. И субъективное, и объективное хорошо в свое время и на своем месте и совсем нехорошо в иных случаях.
Любые крайности опасны, в том числе может быть опасен и субъективизм. Стоит ли напоминать нашему читателю о субъективизме неограниченного диктатора! Феномен этот известен с древних времен, и повторяется он на протяжении всей истории человечества. Почему?
Субъективные представления, индивидуальный подход являются «знаком качества» человека — до тех пор, пока его субъективные действия, основанные на этих представлениях и подходах, не затрагивают другого человека с его субъективными представлениями и действиями, с его свободой воли. Если эта граница перейдена, если взаимоприемлемая договоренность не достигнута — неизбежны подавление личности и диктат. Особенно опасно это оружие в руках власть имущих, которым не нужны никакие особые договоренности, чтобы продиктовать свою волю, основываясь на праве силы и праве власти. И хорошо, если эта воля будет добрая.
А ведь мы говорили о том, что все свои поступки человек считает объективно верными. Где же гарантия, что диктатор не будет «лепить» жизнь народа по своему образу и подобию? Ведь у него нет сдерживающих факторов в виде иных мнений. Диктатора во многом создает его окружение, которое не только не предлагает альтернативы, но культивирует субъективизм, поддерживая любое решение диктатора и тем самым, убеждая его в оправданности и общественном одобрении всего, что придет ему в голову.
Это, конечно, крайний и негативный способ субъективации. Есть и другие, ценностно-нейтральные способы, которые сохраняют свою нейтральность и практическую значимость при том условии, что их субъективный характер осознают те, кто их применяет:
• Конструктивная субъективация, когда о том же наследии судят с позиций своего времени. Такое суждение конструктивно, так как позволяет отбирать из прошлого актуальное и полезное сегодня и ставить заслон тому, что мешает дальнейшему развитию общества. Это особенно важно, поскольку в современном обществе всегда остаются адепты прошлого, которые не прочь были бы вернуть его, повернуть развитие вспять-
• Выборная субъективация, когда, учитывая физическую невозможность освоить все многообразие наследия, выбирают для освоения тот пласт, который наиболее близок, скажем, ученому, по его интересам и направлениям исследовательской работы. Конечно, один выбор дополняется другим, но, только понимая ограниченность единичного выбора, мы сможем в будущем, обобщив разные направления, составить целостную картину-
• Социально-политическая субъективация, которая хорошо видна на примере жизнедеятельности политических партий — один и тот же предмет может трактоваться ими совершенно по-разному, вплоть до диаметрально противоположных мнений.
Что же касается наследия, то субъективный момент в нем неизбежен. И это надо отчетливо понимать, систематически учитывать и умело использовать. Подход к наследию как к синкретической, более того — системной целостности — единственное, что позволит адекватно и, если угодно, объективно перенести все ценное в нем в новый, современный мир. И только при таком подходе и народ, и наука, и власть — если, конечно, она когда-нибудь будет искренне и умело заботиться о благе своей страны и всего мира — воспримут свое прошлое как органичное, как что-то личное и родное, чем можно гордиться, что хочется поддерживать и развивать дальше, для своих детей и их потомков и, что, в конечном счете, вольется в качестве уникального и неоценимого вклада в мировую цивилизацию.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой