Экзистенциальная составляющая проблемы амнезии в романах Патрика Модиано

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Литературоведение


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

М. Н. Фокина
соискатель каф. литературы МГЛУ, e-mail: foma_225@mail. ru
ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ СОСТАВЛЯЮЩАЯ ПРОБЛЕМЫ АМНЕЗИИ В РОМАНАХ ПАТРИКА МОДИАНО
В статье рассматривается проблема амнезии, которой страдают многие герои автобиографических по своему содержанию романов Модиано. Амнезия рассматривается как психоаналитический патогенный феномен, скрывающий глубокую экзистенциальную проблему.
Амнезия служит героям Модиано защитой от травмирующего воспоминания о прошлом, имеющем отношение к их безосновности-малодушию перед лицом свободы. Понимаемая в экзистенциальном смысле свобода вызывает страх, вытесняющий в бессознательное знание героев о своей неспособности вынести груз ответственности за последствия самостоятельно принятого решения.
Поэтика романов Модиано определяется сюжетообразующим противоречием между сознанием и бессознательным: дискурс героя-рассказчика ориентирован на расследование преступления, совершенного им по отношению к собственной «самости». Фабула, изощренно уклоняющаяся от сюжетной экспликации, удерживает от сознания травмирующее знание об экзистенциальной слабости героя.
Ключевые слова: амнезия- безосновность- экзистенциальная психотерапия- автобиографический вымысел- самоидентификация- ответственность- самообъективация- индивидуация- неантизация- психоаналитическое детективное расследование.
Что труднее всего? — Познать самого себя Фалес Милетский
Экзистенциальная психотерапия
Амнезия (от греч. а — отрицательный префикс + mnesis — воспоминание) — нарушения, провалы либо полная потеря памяти на длительный срок.
Согласно З. Фрейду, амнезия представляет собой примитивную форму защиты, наряду с изоляцией, отрицанием, обесцениванием, расщеплением эго и т. п. Современный психоанализ определяет амнезию как защитное «вымещение» из сознания в бессознательное патогенной информации — травмирующих воспоминаний. В. И. Овчаренко
в энциклопедической статье выделяет две основные формы функционального нарушения памяти: «вытеснение неприятного» и «защитную амнензию» [7, с. 40].
«Гуманистическое» и «холистическое» направления в психоанализе XX в., представленные работами К. Юнга, Э. Фромма, А. Мас-лоу, Э. Ноймана, К. Роджерса и др., вносят важный вклад в теорию личности, констатируя смещение содержания вытеснения из сексуальной сферы в экзистенциальную. Ядро фрустрации современного человека скрывается в области смыслового центра его психики, понимаемой как констелляция социально-психологических черт характера. Так ставит вопрос И. Ялом в работе «Экзистенциальная психотерапия», посвященной проблеме самоидентификации личности. Интерес исследования, представляющего собой симбиоз философского и психотерапевтического материала, определяется обусловленностью невротической симптоматики ее экзистенциальным анамнезом: «Экзистенциальная терапия — это динамический терапевтический подход, фокусирующийся на базисных проблемах существования индивида» [16, с. 9]. И. Ялом выделяет четыре «базисные проблемы»: 1) смерть- 2) свободу, 3) изоляцию, 4) бессмысленность.
Согласно И. Ялому, «динамическая» концепция психики, выдвинутая в свое время З. Фрейдом, постулирует, что индивид, параллельно внешним событиям, претерпевает перманентный внутренний конфликт между «конечными данностями», выступающими одновременно в качестве и адаптивных и психопатологических сил. Борьба требований, исходящих от поляризованных инстанций, составляет содержание человеческой жизни, понимаемой как становление, как процесс пробуждения «самости» (К. Г. Юнг) — гармонизирующего и центрирующего начала психики.
Согласно экзистенциальной психотерапии, болевой нерв проблемы современного человека, прототипа литературного героя второй половины XX — начала XXI вв., скрывается в его «безосновности"1. Именно безосновность провоцирует патогенные аффекты эмансипированного от патриархальных и «викторианских» традиций индивида: нестерпимость ужаса смерти, непосильного груза свободы, тоски изоляции и невыносимой бессмысленности существования.
1 Ungrundung — термин М. Хайдеггера- французский вариант перевода -le sans fond.
Трагические обстоятельства двух мировых войн XX в. поставили человека перед необходимостью преодоления «биопатии» — «биологической ригидности» (В. Райх). Неизбежность борьбы с тоталитаризмом за «рабочую демократию» (В. Райх) была осознана и получила научное обоснование в работах «фрейдомарксистов"1: Э. Фромма В. Райха, М. Хоркхаймера, Т. Адорно, Г. Маркузе.
Экзистенциальный психоанализ отделяет свой подход к закономерностям душевной жизни как от мистических интерпретаций содержания Super Ego, так и от позитивистских концепций биологического детерминизма, постулирующего зависимость Ego от Id -тиранствующего бессознательного. На механистическое устранение личности из вселенского процесса становления духа не замедлила обратить внимание философская антропология. В работах Фейербаха, Маркса, Кьеркегора, Хайдеггера, Ясперса и др. на место систематического единства классической метафизики было поставлено экзистенциальное единство субъективного мировоззрения. «Новая философия» Шеллинга («К истории новой философии», 1827) осознала неустранимость из познавательного процесса самого познающего. «Проблемному человеку» (М. Бубер) суждено было предстать не орудием божественного провидения и не жертвой «объективных» законов ньютоновского мира, а ответственным творцом условий своего существования. В работе «Будущее одной иллюзии» (1927)
З. Фрейд увидел в образе Бога инфантильную проекцию амбивалентных представлений об отце, который вызывает одновременно и страх, и преклонение: «Когда взрослеющий человек замечает, что ему суждено навсегда остаться ребенком, что он никогда не перестанет нуждаться в защите от мощных чуждых сил, он наделяет эти последние чертами отцовского образа, создает себе богов, которых боится, которых пытается склонить на свою сторону и которым тем не менее вручает себя как защитникам» [10, с. 113].
Согласно Э. Фромму, развивающему положения работы Фейербаха «Сущность христианства», в гуманистических религиях и учениях Бог предстает «символом сил самого человека, реализуемых им в жизни, а не символом насилия и господства, не символом власти над человеком» [11, с. 168]. Процесс «индивидуации»
1 См.: Бороненкова Я. С. Фрейдомарксизм Франкфуртской школы // «Полигнозис»: Проблемный научно-философский и культурологический журнал. — 2011. — Т. 41. — № 1. — С. 26−31.
(Юнг) — становления личности — порождает такие «гуманистические религии», как ранний буддизм, даосизм, учения Сократа, Спинозы и откровения Иисуса, приходящие на смену архаичным тотемизму и антропоморфизму. В концепциях гуманистического направления история человечества раскрывается как неуклонный процесс становления «Я», интегрирующего и перерабатывающего биосоцио-культурное содержание своей жизни.
Результаты исследований в области экзистенциального психоанализа подводят к выводу, что запутанные и во многом латентные процессы взаимодействия сознательного и бессознательного доступны прояснению. Прохождение человека через жизненный кризис и перерождение углубляет его мировосприятие. Изучение констелляции субъектно-объектных обстоятельств позволяет индивиду выходить из конфликта с более реалистическим восприятием непрерывно меняющихся обстоятельств: «Собственное существование будет содрогаться от воздействия мировых событий времени и беспрестанно проясняться в знании возможного, пока это знание не созреет до соучастия в рамках своей ситуации» [17, с. 343].
Экзистенциально-психоаналитический подход к творчеству П. Модиано выявляет конструктивный принцип его романов как парадигму из сюжета в сюжет воспроизводимого конфликта между насущными требованиями «самости» и защитными (адаптационными) реакциями психики. «Детективное» психоаналитическое изучение структуры конфликта намечает перспективу выхода героя на уровень осознания патогенной природы собственного конформизма.
От документальной биографии к обобщающему вымыслу
Подходы к творчеству П. Модиано, лауреата Гонкуровской премии, присужденной ему в 1978 г. по совокупности произведений, едины в поисках генезиса его творчества. Литературоведение ищет и находит источник мотива амнезии в биографии П. Модиано. Символические образы его романов возводят обстоятельства жизни писателя и его современников на уровень больших социально-исторических обобщений. Эпидемия амнезии, жертвой которой становятся его герои, поразила многих представителей «потерянного поколения» второго призыва, тех, кого она коснулась, когда они были детьми или подростками. Катастрофы военного времени претворились в мощный психопатологический аффект, с которым герои не справились, а предпочли
«выместить» эту травму из сознания. Хотя герои Модиано — не непосредственные участники войны, а дети военнопленных или борцов Сопротивления, термин «потерянное поколение» вполне применим и к ним: «Навязчивое вторжение темы Оккупации, озаряющей & lt-.. >- романы Модиано, — отмечают исследователи современной французской литературы, — позволяет, в конечном счете, лучше понять символические акценты всего его творчества и с большим основанием вывести его из проблематики эпохи: такова тема исчезновения и исчезающих людей, которых время и История низвергли в небытие, из которого они возникают иногда подобно привидениям. Тема забвения и амнезии, поражающая многих героев («Улица темных лавок», «Дора Брюдер», «Маленькое сокровище», а то и целая съемочная группа из «Потерянного квартала») отсылают ко времени, о котором хотелось бы забыть. Наконец, тема расследования, которое непременно следует начать, чтобы воспротивиться исчезновению событий и людей» [21, с. 158].
В романе «Из самых глубин забвения» Модиано прибегает к форме дискурса, получившего название «autofiction» (autobiographie + fiction) — «автобиографический вымысел». В немногочисленных ин-тервью1 писатель охотно выводит проблематику своего творчества из экзистенциальной потребности осознать смысл происходящего. Согласно подчеркнуто скромной самооценке, он эволюционировал от автобиографии («Un pedigree») к повествованию, способному на примере частной жизни символизировать смысл человеческого существования: «Романист всегда стремится к постановке фундаментального вопроса: быть или не быть? В моей первой книге, может быть, потому что я был слишком молод, мне казалось необходимым как-то уточнить его, и моя тема выглядела так: быть или не быть евреем? Теперь, когда, как мне кажется, я немного повзрослел, я вышел за пределы этой частной постановки вопроса» [18, р. 139].
Энергия обобщающей интенциональности романов П. Модиа-но не приводит к абстракции благодаря заряженности интенсивными интимно-личными переживаниями. Обстоятельства ранних лет
1 Н. Хотинская, переводчица романа П. Модиано «Дора Брюдер», свидетельствует о личности писателя: «В жизни Патрик Модиано — человек замкнутый, неразговорчивый и очень застенчивый. & lt-… >- Разумеется, ему есть, что сказать читателям, но говорить он предпочитает со страниц книг». (П. Модиано. «Дора Брюдер"//иКЬ: http: //www. lib-mobile. com/bd/?b=82 516 (дата обращения: 07. 07. 2011).
жизни писателя в полной мере могут быть охарактеризованы как «безосновные». Мать Модиано — несостоявшаяся актриса, приехавшая в Париж во время войны. Отец — итальянский еврей, занимавшийся нелегальной торговлей. В период Оккупации вынужден был сменить имя и жить двойной жизнью. Дабы сохранять инкогнито, он скрывался под псевдонимом Анри Лагру, встречаясь с сыном в местах скопления народа — на вокзалах, в кафе, в гостиницах… На всю жизнь П. Модиано сохранил память об отце, как о человеке, постоянно вовлеченном в сомнительные торговые махинации.
Родившийся 30 июля 1945 г. в пригороде Булонь-Бианкур, Патрик довольно рано почувствовал себя «без семьи», тем более, что его родители, постоянно находясь в разъездах, вскоре разошлись.
Н. Ф. Ржевская выводит проблематику романов Модиано из факта драматической неопределенности его рождения и воспитания: «Поиски собственной сущности (l'identite), которыми одержим писатель, во многом были предопределены обстоятельствами личного характера, хотя и не замыкались в пределах отдельной судьбы» [8, с. 654].
Читательское продвижение по сюжетным лабиринтам романов Модиано включает труд восхождения по уровням обобщений: биографическому, социальному, экзистенциальному и символическому. Диалектика единичного и всеобщего, биографического и типического, частного и общественного обусловливает поэтику романов писателя, символических по преимуществу. Классическая эстетика определяет символ (греч. symbolon) как совпадение чувственного явления и его сверхчувственного значения. В полноценном художественном образе — символе — необходимо, чтобы «общее всецело было особенным, а особенное, в свою очередь, всецело было общим, а не только обозначало его» [15, с. 110].
В качестве диагноза, выносимого частному индивиду, амнезия вырастает в романах Модиано до символического обобщения «безоснов-ности», переживаемой как неспособность к самоидентификации.
Амнезия — метафизическое самоубийство
Постановка героям Модиано диагноза «безосновности» переносит акцент с «привычной» для читателя борьбы персонажей экзистенциальной литературы с «диктатурой публичности», «репрессивной идеологией» и «анонимной всеобщностью» (Das Man) на труд по воспитанию в себе ответственной личности, способной на
борьбу за создание условий, обеспечивающих «естественную саморегуляцию общественной жизни» (В. Райх). Отвоевание у «модуса обладания» «модуса бытия» (Г. Марсель, Э. Фромм и др.) вырастает в неотложную задачу психофизического выживания, обусловливающего возможность становления — главного назначения человеческой жизни. «Сверхзадача» их безотчетных усилий в отношении конечной победы над обстоятельствами заключается в том, чтобы самоиден-тифицироваться — преодолеть страх смерти, изоляции и сковывающего абсурда существования. Однако на пороге перерождения — ка-тарсического самообретения — их караулит «защитный» страх перед ответственностью, превосходящий по своему парализующему воздействию кошмары небытия, одиночества и абсурда. Свобода, которую страстно взыскуют и в той же мере страшатся герои, «вымещается» в бессознательное, где сохраняется в качестве травмирующей, «патогенной информации». «Проще» вечно искать, вместо того чтобы убедиться в собственном ничтожестве. Прибегая к терминологии Ж. -П. Сартра, можно сказать, что героям П. Модиано недостает мужества сделать решающий шаг от конформизма «существования» к свободе «сущности».
Напряженные усилия пробиться к собственной «самости», пробудить ее волевым экзистенциальным решением, блокируются «защитной» реакцией «цензора», догадывающегося о непосильном для данного индивида грузе ответственности, и вытесняющего эту «догадку» в бессознательное. Бессознательное, со своей стороны, благодаря архетипическому «всеведению», «предвидит» разочаровывающий итог усилий по самоидентификации: вместо искомого единства личности герой, объединяющий в одном лице следователя и психотерапевта, сталкивается с нарциссической пустотой своего собственного существования, воссозданного, в частности, в романе «Кафе утраченной юности». Таков действительный «разочаровывающий» итог экзистенциального «выбора» в новых «постмодернистских» условиях человеческого существования.
Экзистенциально-психоаналитический подход к романам Мо-диано позволяет раскрыть их сюжетообразующую проблематику, порождаемую психопатологическими состояниями жертв обострившихся проблем экзистенции.
Из предыстории французского литературного экзистенциализма
Революционизированное экзистирующее сознание заново открывает для себя рационализм, однако теперь уже не объективируя, а «не-антизируя» (Сартр) неподлинное бытие. Такова поэтика этического (ницшеанского) нигилизма А. Жида (А. П. Гийома). В соти «Плохо прикованный Прометей» Миглионер, «гений бескорыстных поступков», разрабатывает методику разрушения укорененных в бессознательном социально-психологических мотивировок. В романе «Имморалист» витальный герой Мишель бытийствует «по ту сторону добра и зла», противопоставляя себя примитивному «аморалисту», который, даже бросая вызов общественной морали, все равно остается психологическим узником отвергаемых им этических требований. Лафкадио из романа «Подземелья Ватикана» видит назначение своей лишенной оснований жизни в разрушении откристаллизовавшихся в автономные психические комплексы социокультурных инстинктов. С позиции этического нигилизма убийство Амедея Флериссуара — не преступление, совершенное в социокультурном контексте, а свободный «бескорыстный» поступок.
Социальный нигилизм героев романов А. Мальро ориентирован на разрушение не только этических, как у Жида, но и социальных инстинктов так называемого цивилизованного индивида. Арена их «бескорыстных» онтологических «практик» — «пограничные ситуации», национально-освободительные войны, революции, бунты против всех исторически сложившихся форм социального угнетения. Доминирующим мотивом романов «Завоеватели», «Королевская дорога», «Годы презрения» и др. становится критика «наваждения жизни», «статической» (Бергсон) морали и религии пчелиного улья и муравейника. В романе «Королевская дорога» судьба анархиста Перкена выливается в обреченное усилие отождествления духа и бытия посредством разрушения опосредующей их социальной «метафизики».
Мерсо, герой романа А. Камю «Посторонний», воплощает абстрактный синтез этического и социального нигилизма. «Диони-сийство» Мерсо — результат его инфантильной неспособности к рефлексии относительно конкретно-исторических форм общественной жизни. Двухчастная композиция — важная особенность архитектоники романа. Если в первой части жизнь Мерсо представлена как
«бытие-в-себе», во второй — «априорные аналитические суждения»
о нем пародийно опровергаются как абсолютно неадекватные его «дологическому» мышлению.
В романе «Чума» доктор Рие в самом себе находит побудительные основания для противостояния «абсурду», центральному понятию Экзистенциальной антропологии Камю, понятому как безнадежное и необратимое нарушение законосообразности сознания и бытия, побуждающее отвергнуть суд незрячей истории и «заменить его, насколько возможно, судом мысли» [4, с. 370]. Между тем персонализм доктора Рие — дегероизированный вариант хемингуэевской «победы в самом поражении», когда «победитель не получает ничего». «Соучастие Рие в рамках своей ситуации» сводится к вскрытию чумных бубонов и впрыскиванию сыворотки, оно малоэффективно, и кривая смертности растет день ото дня. Стоический нонконформизм Рие наполняется скорее абстрактно-аллегорическим, нежели практически-утилитарным смыслом.
В романе Ж. -П. Сартра «Тошнота», в трилогии «Дороги свободы», в драматургии и новеллистике («Стена») акцент переносится с обоснования онтологической «идеи человека» на развенчание и деконструкцию всех навязчиво-эмпирических форм жизни. Тошнота, которую испытывает Антуан Рокантен, наблюдая, как с предметов сходит «лак», как они утрачивают форму, обнажая «магму» собственного бытия, исцеляет от «наваждения жизни». По ту сторону неантизирующей онтологии открывается мир «бытия-для-себя», реабилитированной самостоятельности нового картезианства, позволившего Айрис Мердок назвать свою диссертацию о Сартре «Жан Поль Сартр — романтический рационалист».
Французский литературный экзистенциализм в лице своих наиболее ярких представителей отмечен таким радикализмом, который вызывает в памяти «категорический императив» Канта. Он слишком абстрактен в своих требованиях невозможного и потому неприменим на практике.
Французский постмодернизм в лице создателей школы «нового романа» декодировал эту «левую» революционность, иносказательно противопоставив ей противоположную крайность — «убывание» фабулы, героя и автора, их растворение в паутине смысловых опо-средований актуальной «проблемы человека».
П. Модиано, занимающий промежуточную позицию между экзистенциализмом и постмодернизмом, реалистичен постольку,
поскольку продолжает поиски конкретного выхода из абсурда для здесь и сейчас страдающего человека. Н. Ф. Ржевская констатирует: «В 70-е гг. во французской критике была довольно ощутимой тенденция рассматривать его произведения как антипод «новому роману», видеть в них одну из примет возвращения к реализму. Защитников этой точки зрения привлекало то, что Модиано восстанавливал в своих правах романного героя и связную историю изгонявшихся из авангардистской прозы» [8, с. 664].
«Новый», объясняющий, реализм П. Модиано проявляется в обращении его героев к такому «утраченному» в прошлом событию, которое рассматривается как причина разразившейся над ними катастрофы.
Борьба с амнезией — «поиски утраченного времени»
Во французской литературе тема ретроспективных «поисков утраченного времени» восходит к одноименной эпопее М. Пруста. Романное творчество П. Модиано, несомненно, продолжает, но в то же время и опровергает прустовскую традицию.
Для героя М. Пруста возможность обретения «утраченного», т. е. не подлинного, существования открывалась на пути восстановления онтологической связи между биографическими событиями.
Для героев П. Модиано важно прежде всего восстановление логической причинно-следственной связи, обеспечивающей осознание этического смысла события.
Юнгианская традиция в аналитической психологии, учитывая топонимику Ego в констелляции психосоциальных факторов, солидаризовалось бы скорее с М. Прустом, нежели с П. Модиано. Для К. Г. Юнга и его учеников любые претензии сознания на самостоятельность квалифицируются как наивное самомнение рационализма. С точки зрения Джеймса Альберта Холла, попытки отождествить Эго с Самостью не заслуживают серьезного обсуждения: «Естественное стремление Эго рассматривать себя как центр психического, хотя оно является всего лишь центром виртуального сознательного мира, само по себе представляет отдельную от многих архетипических существований конструкцию. Эго напоминает наследственного монарха страны, единственно полномочного правителя, который, однако, не может уследить за всем, что происходит в его вотчине, а кроме того, не вполне осознает все в ней происходящее, или могущее произойти» [14, с. 171].
Сходной позиции придерживается Э. Нойман, исследовавший трагические для XX в. социально-политические последствия инфляции Эго под напором вытесняемых содержаний сознания: «При отождествлении личностного Эго с трансперсональным в форме коллективных ценностей ограниченный индивид теряет связь со своими ограниченными возможностями и, таким образом, становится бесчеловечным» [6, с. 52−53].
Согласно Прусту, эстетическое обретение себя во времени возможно лишь посредством возвращения в субъективно-онтологическое прошлое, пронизанное забытыми, но скрыто живущими в «наследственной памяти» впечатлениями. Пафос первых же строк эссе «Против Сент-Бева» заявляет о решительном разрыве с рационализмом, эмпиризмом и их теологическими аналогами — провиденциализмом и эсхатологией: «С каждым днем я все меньшее значение придаю интеллекту & lt-… >- С каждым днем все яснее чувствую, что сфера, помогающая писателю воскрешать былые впечатления, как раз и составляющие предмет искусства, находится за пределами его досягаемости» [5, с. 31]. Интеллекту, по мнению Пруста, принадлежит второстепенное место. Между тем лишь ему дано осознать свое подчиненное положение: «Ведь если он и не заслуживает пальмы первенства, присуждает ее все-таки он» [5, с. 31]. Отказ Пруста от реализма, выродившегося в позитивизм и натурализм, с необходимостью приводит к освобождению от власти литературных традиций: «Гениальному писателю сегодня предстоит пройти весь путь самому. Он продвинулся не дальше, чем Гомер» [5, с. 35].
Действительным эстетическим импульсом выступает по Прусту не провиденциально или эсхатологически понятая история и не жанрово-мифологическая традиция, а внутреннее «Я», «наследственная память», эмпирическая субъективность, растворяющая в своей непосредственности дискретность временных событий. Погруженная в непрерывную «длительность» бытия и искусства, «наследственная память» одухотворяет всякий момент эмпирического существования, наделяя его вневременной эстетической ценностью.
Заложенная Прустом традиция находит непосредственное продолжение в произведениях постмодернизма, разрабатывающих онтологическую версию самоидентификации. Таков, в частности, пафос «интертекстуального» романа М. Турнье «Пятница, или Тихоокеанский лимб».
Проясняя роль Пятницы в системе романа, М. Турнье замечает: «Деконструкция всех примет цивилизации совершается в человеке, который вовлечен в труд одиночества, обнажающего глубинные основания бытия- затем, на чистом листе бумаги, возводится новый мир посредством эскизных набросков, методом проб и ошибок, внезапных открытий, самоочевидностей и экстатических озарений. & lt-… >- Пятница одновременно и проводник, и повивальная бабка, помогающая рождению нового человека» [22, р. 229].
По замыслу М. Турнье, Пятница призван, возвратив Робинзона онтологическому бытию, утвердить его в новом антропологическом статусе. В отличие от Робинзона, Пятница лучится обаянием «человека для себя», руководствующегося не «законом основания», а открытиями свободных ассоциаций: «Под внешней покорностью Пятницы скрывалось полное неприятие таких категорий, как экономия, порядок, расчет, организация"1.
Благодарное приятие Пятницей природного мира пробуждает животворящие импульсы Робинзона. Если у Дефо отношения Робинзон-господин / Пятница-раб оставались неизменными, у Турнье они поначалу инвертируются (Робинзон-неофит / Пятница-инициатор), а затем уравниваются (Робинзон и Пятница — друзья). Эта система корреляций позволяет Арлетт Булуми усмотреть в отношениях Пятницы и Робинзона литературную реализацию «близнечного мифа"2, воплощающего гармонию противоположных начал. В завязке, в пророчествах капитана Дейсела, Робинзону выпадает карта с детьми-близнецами. Предсказание сбывается, и Робинзон встречает Пятницу, реконструирующего его разорванность до гармоничной целостности.
Словно иллюстрируя педагогику, изложенную Шиллером в «Письмах об эстетическом воспитании человека», Пятница организует на острове не царство самообеспечения производства, а царство эстетизирующей игры. И Робинзон вынужден признать, что по воле Пятницы «преодолел историю» и переселился на иную Сперан-цу: «Ныне я живу в этом «мгновении невинности». & lt-… >- Пятница и я, мы поселились в вечности».
1 Зд. и далее цит. по Турнье М. Пятница, или Тихоокеанский Лимб. — М.: Радуга, 1992. — 302 с.
2 См.: Bouloumie A. Michel Tournier. Le roman mythologique. — P.: Gallimard, 1988. — Р. 57−71.
Герои Модиано, напротив, стремятся перейти из безосновности «существования» в осознанную «сущность», пребывают в поисках не онтологического, а трансцендентального «рая», ибо утратили не «наследственную», а интеллигибельную память, не эстетическую, а этическую позицию. Их умственные усилия направлены на восстановление причинно-следственных связей между диссоциированными событиями.
Такой подход к проблеме человека сближает П. Модиано с экзистенциализмом. Экзистенциализму предстояло стать разновидностью философской антропологии и одному из важных литературных направлений XX в. Он занял промежуточную позицию между модернизмом и постмодернизмом. Самообъективация и самоидентификация, выбор себя и ответственная ангажированность — в этой системе координат происходит встреча П. Модиано с когнитивной моделью экзистенциализма.
Однако есть и отличия. Если экзистенциализм радикально нигилистичен по отношению к «неподлинной» действительности, презумпция П. Модиано исходит из респектабельного отношению к жизни, усматривает в ней законодательную силу такой сложности, которая превосходит разрешающие возможности человеческого сознания и заслуживает самого серьезного отношения. Героев П. Мо-диано объединяет потребность додуматься до оснований собственной судьбы, интегрированной в историческое пространство жизни людей их поколения. Здесь П. Модиано противостоит эпигонскому экспериментализму в области модернистской прозы. Детективная композиция его произведений — двойная дань популярности, выпавшей на долю этого жанра в XX в.: с опорой на опыт минувших лет переоценить однажды ошибочно оцененное, чтобы, отыскав ариаднину нить, претворить беспорядочность «кинематографических наплывов» в логическую последовательность фактов.
Решение этой художественной задачи передоверяется не «жизни, как она есть», опороченной абсурдом мировых войн и будничной повседневности, которую тоже ведь надо, по выражению Д. Фаулза, как-то «претерпеть», а отвергнутому модернизмом, но все же остающемуся неотменяемой реальностью человеческой жизни «благородному разуму» — последнему оплоту «мыслящего тростника».
«Жизнь» в романах П. Модиано — процесс самозарождения иллюзий с последующим их крушением, переживаемым тягостно,
болезненно, сокрушительно. Таков сюжет романа «Вилла «Грусть»» -воспоминания начинающего стареть героя о своей юношеской любви к Ивонне Жаке, подающей надежды актрисе, не пожелавшей, однако, подчиниться «цели» — дисциплинирующей необходимости профессионального труда. Ведь жить, как живется, вроде бы, легче и естественнее, особенно если тебе двадцать два и кажется, что молодость -это всерьез и навсегда. Может быть именно поэтому боль разрыва травмирует на всю оставшуюся жизнь. О такой травме, в которой повинен ты сам, лучше «забыть». В финале некто Пулли убедительно внушает по-детски безутешному герою: «Даже я, старик, стараюсь не оглядываться назад».
Эта реплика многообещающим и многое объясняющим лейтмотивом проходит через самый, пожалуй, знаменитый роман П. Мо-диано «Улица темных лавок». Его немолодой уже герой, трагическая жертва амнезии, влачащий жизнь по паспорту какого-то Ги Ролла-на, сотрудника частного сыскного агентства, предпринимает усилия «разыскать себя», чтобы, во-первых, идентифицироваться с тем, кем он был до разразившейся над ним катастрофы, а, во-вторых, — осознать себя, отвоевав право на продолжение жизни. Труд нелегкий и, судя по сюжету, почти безнадежный: страницы наполнены страшными в своей реальности историями стариков, утопающих в спасительном самозабвении, — настольно нестерпима «экзистенциальная вина» — вытесненное в целях самозащиты гнетущее знание о малодушно не прожитой жизни. Таков трогательный в своей деликатности эмигрант из России Степа Джагорьев. Не желающая стареть и потому покончившая с собой Гэй (Галина) Орлова. Изнуренный своеобразной «манией преследования» фотограф Жан-Мишель Мансур. И сам герой-рассказчик, то ли Джимми Педро Стерн, зарегистрировавший 3 апреля 1939 г. брак с Дениз Иветт Кудрез, то ли Педро Макэвой, подданный Доминиканской Республики… Мало-помалу амнезия фактов отступает, и «из самых глубин забвения» всплывают отдельные эпизоды, лишенные связи и потому не желающие выстраиваться в причинно-следственный ряд.
Художественная реальность сюжета свидетельствует, что, хотя амнезия и «защитила» Ги Роллана от катастрофы, которую он, по всей вероятности, не смог бы пережить, вместе с тем лишила его жизненно необходимой самоидентификации. Тотальная амнезия — ничем не компенсируемая утрата самотождественности — побуждает Ги
предпринять детективное расследование мотивов «преступления», совершенного им по отношению к себе. Как-то раз Хютте, директор сыскного агентства, протянул ему конверт с удостоверением личности и паспортом: «Вас теперь зовут Ги Ролан». На вопрос Хюте, что новоиспеченный Ги Ролан собирается предпринять, Ги отвечает: «Пойду по следу. своего прошлого».
Обеспамятевший в полной мере отдает отчет в собственной без-основности: «Я — никто», — меланхолично констатирует он. Впрочем, и имя, если он его отыщет, мало продвинет его в поисках. Ведь оно -не «говорящая фамилия» просветительской литературы. Модернизм постарался разорвать связь между именем и героем, как в романе Ф. Кафки «Замок». «К» — начальная буква фамилии землемера — не более, чем полемический ответ реалистической традиции. Ги — человек без времени и места рождения, без родственников и друзей, без профессии и характерологических примет своего времени.
Потеря идентичности — явление распространенное, похожее на эпидемию. Ведь и сам Хютте, измученный жизнью старик, за многие годы тоже успел порастратить отпущенное ему время: ведь в молодости он был «теннисистом, белокурым красавцем — остзейским бароном Константином фон Хютте».
Ги, сыщик по профессии, тщательно прорабатывает варианты своего виртуального прошлого. С одной стороны, готовность согласиться с любой версией самого себя свидетельствует о желании сбросить груз неопределенности. С другой — согласие принять любую версию серьезно проблематизирует цель расследования, открывает возможность трактовать амнезию как «бегство от свободы» (Фромм), т. е. от себя, от страха ответственности. Ги готов самоидентифици-роваться то с неким Степой Джагорьевым, эмигрантом из России, то с Джимми Педро Стерном. Не отбрасывается и гипотеза, согласно которой он — эмигрант с острова Маврикий.
«Свадебное путешествие» — не менее детективное повествование о некой Ингрид Теирсен. Герой-рассказчик познакомился с ней в юности, и известие о ее самоубийстве подвигло его, спустя 18 лет, на поиски причины совершенного ею против себя преступления. Поиски приводят к открытию, что жизнь, взятая со своей биологической стороны, лишена смысла. Напротив, судьба — это уже заявка на обобщение — «результирующая» реализованных либо упущенных возможностей. И рассказчик приходит к выводу, что восстановить
линию даже одной человеческой судьбы, значит воссоздать живописное полотно целой эпохи.
Потеря себя — печальная привилегия не только неудачников, обеспамятевших от страха перед нестерпимым для самолюбия осознанием собственного ничтожества. Эмброуз Гайз, герой «Утраченного мира"1, — преуспевающий автор детективных бестселлеров. Тридцатидевятилетний англичанин, отец благополучного семейства, владелец особняка в Лондоне, загородного дома в Клостере и виллы в Монако. Однако скоро выясняется, что никакой он не англичанин, а француз, вынужденный «двадцать лет спустя» «погрузиться на дно колодца, чтобы ощупью найти нечто в его черной воде», т. е. опять-таки осознать себя и свое жизненное назначение. И вот образ благополучного беллетриста двоится, множится, равноценно представая и двадцатилетним Жаном Деккером, и тридцатидевятилетним Эмброузом Гайзом, и «первым мужчиной Кармен Блен», потому что именно таким его любила эта обворожительная женщина. И, разумеется, автором слагаемого на глазах читателя романа. Эмброуз Гайз воспринимает Париж, место своего рождения, как город-призрак. Его охватывает ощущение ирреальности пережитого, и он задумывается о природе этой призрачности: «А может, призраком был я сам? & lt-… >- Жизнь — это ведь смена циклов & lt-. >- У меня такое чувство, будто Эмброуза Гайза больше нет». В результате, если герой и «освобождается от толщи английского панциря, под которым скрывался вот уже 20 лет», то все же так и не обретает себя действительного. «Погружение в глубины времени» болезненно. Гайза охватывает тревога, он возвращается в отель, нащупывает свой английский паспорт, включает радиоканал ВВС, чтобы «убедиться», опять же по внешним признакам, что он все-таки Эмброуз Гайз.
Бродя по городу «утраченной юности», Гайз вспоминает людей, сыгравших ту или иную роль в его жизни, и приходит к выводу, что всех их объединяет усугубленная непомерными амбициями тоска по неосуществленному. Такова судьба расставшегося с жизнью де Рокруа, который «изведал все сполна», но так и не понял себя и бывшего актера Жоржа Майо, покончившего с собой на тротуаре со словами извинения в адрес случайного прохожего: «Мой бедный друг, я старею».
1 В оригинале многозначнее: «Cartier perdu» — потерянный квартал, жилище, часть жизни и даже — колено родословной.
Пытаясь обрести себя, чтобы избежать самоубийства, которое лишь физиологически подтверждает факт давно свершившегося духовного самоистребления, Жорж Майо переселился в Рим, а Эмброуз Г айз — в Лондон. Герои ищут не прошлое и не город. Они мечтают возвратиться в ту «бессознательную интенсивность», которая выступала для них аналогом «жизни».
Как-то де Рокруа заметил молодому герою, что необходимо иметь перед собой цель, что только она, а не вечеринки, на которых так легко завязываются любовные интрижки, способна наделить жизнь смыслом. Такую цель и осуществлял Блен, «человек дела». Его жизнь была «осознанно интенсивна», и это завораживало окружающих: «Пока Блен не погиб, мир сохранял устойчивость, у каждого был центр тяжести, у всех — общий знаменатель и (почему бы и нет?) смысл жизни.».
Вспоминая об «умершем до смерти» де Рокруа, Гайз грезит: «Странно, но я до конца не верил в этого мертвеца & lt-.. >- Во всех этих светлячках и ночных бабочках так мало от реальной жизни.». Если прошлое протекало в «бессознательной интенсивности», подлежит ли оно переводу в регистр «сознательной интенсивности»?
Роман «В кафе утраченной юности» — очередная разновидность социально-психологического детектива — посвящен поиску причин самоубийства некоей Луки. Подлинное имя этой двадцатидвухлетней девушки — Жаклин. Однако и оно не помогло ей обрести себя ни в ночных блужданиях по городу, ни в безлюбовном замужестве, ни в знакомстве с завсегдатаями кафе «Конде» — месте встречи парижской интеллектуальной богемы.
Отказываясь от самого себя, от процесса индивидуации — становления — человек вступает на регрессивный путь. Таковы неумолимые законы психической жизни: «Спасаясь от экзистенциальной раздвоенности, человек идентифицирует себя со своей социальной организацией и забывает про то, что он личность. Таким образом, если пользоваться терминологией Хайдеггера, человек перестает быть личностью и превращается в некое «оно». Он оказывается в состоянии так называемого негативного экстаза- он забывает себя, теряет лицо: он больше — не личность, а вещь» [12, с. 205].
Теоретически проблема героев Модиано давно решена. Дело лишь за душевным трудом по ее практическому разрешению. В эссе «Письмена Бога» из цикла «Алеф» Борхес свидетельствует: «Быть может, магическая формула начертана на моем собственном лице
и я сам являюсь целью моих поисков» [2, с. 289]. Однако спустя несколько абзацев экзистенциальный пафос возвращения к себе осложняется признанием власти обстоятельств, возвышающихся над мужеством субъективной воли: «Человек мало-помалу принимает обличье своей судьбы, сливается воедино со своими обстоятельствами» [2, с. 291].
Быть может, в свете откровения слепого ясновидящего Борхеса, герои Модиано, «слившись со своими обстоятельствами», искупили «экзистенциальную вину» перед собой, людьми и Богом. Однако этому религиозно-примиряющему прощению противостоит реалистически воссозданная в романе «Бульварное кольцо» среда коллаборационистской прессы и неизжитый позор их предательства в период фашистской оккупации.
От экзистенциальной проблематики к романному дискурсу
Архетип утраты памяти, играющий столь важную роль в романах Модиано, восходит к девятой песне «Одиссеи» Гомера, в которой спутники Улисса, отведав «сладко-медвяного» лотоса лотофа-гов, забыли о родине, прошлом и о себе.
Амнезия, разделяющая жизнь на прошлое и настоящее без надежды на их примирение, приводит к раздвоению личности, возрождает романтическую тему двойничества, осложненную страстным желанием преодолеть стадию «несчастного сознания» и выйти на уровень «возмущенного» сознания, предвестника революционного переустройства жизни. Однако для героев Модиано это преодоление свершается не волевым усилием, а безнадежным трудом своеобразного «детективного» расследования.
В создаваемой Модиано новой, философско-психоаналитической, разновидности детектива, роль рассказчика передоверяется не сыщику, а самому сраженному амнезией страдальцу. Иной предстает и технология расследования. Универсальный принцип сш prodest (кому выгодно), лежавший в основе аналитического подхода к поиску преступника, уступает место поиску деструктивной психической функции. Анализ преступления сменяется постановкой диагноза. Ясности злодейской цели противополагается смутная «заброшенность» обеспамятевшего. С философско-экзистенциальной точки зрения «преступной» оказывается не «самоутверждающаяся индивидуальная жизнь» (Бахтин), а парализующая целенаправленную
деятельность взаимообусловленность социального и психологического, побуждающая «следователя-пациента» всматриваться в социально-психологическую «констелляцию».
Перед читателем Модиано разворачиваются «психоаналитические детективы», сводящие в конфликте беспомощное сознание с враждебным ему бессознательным. Ставка в этом единоборстве -перспектива принятия удручающей действительности. В борьбе за адаптацию герою-рассказчику в ней не миновать восхождения по ступеням объясняющих объективаций: биографической, социальноисторической, мировоззренческой, экзистенциальной.
Модиано создает разновидность «романа от первого лица» [20, р. 13], объединяющего образы героя, рассказчика и автора, что осложняет процедуру расследования, поскольку из романа изымается образ всеведущего эпического автора, а весьма ненадежным «отражателем» выступает сам потерпевший. Подобная комбинация «точек зрения» создает художественный эффект «таинственного и чудесного», открытый «готическим романом» XVIII—XIX вв., а также «страшными» рассказами Э. По, которые, в свою очередь, продолжают традицию французского «антивоспитательного» романа: «Герой антивос-питательного романа продолжает жить так, как если бы ход истории по-прежнему оставался провиденциальным, освящающим правомерность его борьбы за счастье. Он словно не замечает, что провиденциализм вырождается в подрываемую его аморализмом эсхатологию- он проникается ее демонизмом и обосновывает свое право на счастье «философией наслаждения», сенсуалистской и атеистической, освобождающей от социальных и религиозных запретов» [1, с. 68].
Открытие романа «тайн и ужасов» состояло в том, что во «внутреннем» человеке добра он обнаружил человека зла: «Глубокому церковному учению о первородном грехе, — писал Гегель, — противостоит учение современного просвещения, что человек от природы добр, и он, поэтому, должен оставаться верным природе». Между тем «человек, поскольку он дух, не есть природное существо, поскольку же он ведет себя как таковое и следует целям вожделений, он хочет зла» [3, с. 131]. Со временем неуклонно вовлекающееся в производственный процесс буржуазное общество объявило «злого» человека сумасшедшим и изолировало его от «здорового» большинства [13, с. 94]. В психоаналитическом детективе Модиано, в функции «здорового» выступает потерпевший, а в функции злого — вытесненная им «патогенная информация» о жизни и о себе.
Литература модернизма и постмодернизма возрождает и варьирует тему амнезии как отклик на обострившуюся «проблему человека». В романах Густава Майринка «Голем», Макса Фриша «Назову себя Гантенбайн», Патрика Зюскинда «Повесть о господине Зоммере», Питера Акройда «Дом доктора Ди» и др. идет речь о патологической реакции героев на замутняющее «картину мира» влияние Id и Super Ego, сплотившихся против «Я». Для воссоздания этой жизненной коллизии привлекаются приемы ретроспективной и проспективной диахронии, сюрреалистического коллажа, кинематографических «наплывов», композиционных сбоев и свободных ассоциаций с целью усложнения структуры фабульного события: не исключено, что главным героем романа Г. Майринка является сам Голлем.
Художественная манера Модиано не забывает об открытиях, сделанных аналитической прозой классического XIX в.: воссоздание «набегающих» внутренних и внешних впечатлений восходит к социально-психологическим романам Г. Флобера.
Творчество Патрика Модиано вызывает неослабевающий интерес постановкой общечеловеческих проблем такой сложности, для художественного воссоздания которой требуется не менее изощренная техника романного дискурса.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Бондарев А. П. Поэтика французского романа XVIII века: учебное пособие. — М.: ИПК МГЛУ «Рема», 2008. — 105 с.
2. Борхес Х. -Л. Алеф: Письмена Бога // Собр. соч.: в 4 т. — Т. 2. — СПб.: Амфора, 2007. — С. 288−292.
3. Гегель Г. В. Ф. Наука логики // Энциклопедия философских наук: в 3 т. -Т. 1. — М.: Мысль, 1974. — 452 с.
4. Камю А. Прометей в аду // Избранное. — М.: Радуга, 1988. — С. 369−371.
5. Пруст М. Против Сент-Бева: статьи и эссе. — М.: ЧеРо, 1999. — С. 25−144.
6. Нойман Э. Глубинная психология и новая этика. — СПб.: Азбука-классика, 2008. — 254 с.
7. Овчаренко В. И. Амнезия // Психоанализ: Новейшая энциклопедия. -Минск: Книжный дом, 2010. — С. 40.
8. Ржевская Н. Ф. Патрик Модиано // Французская литература 19 451 990. — М.: Наследие, 1995. — С. 654−665.
9. Турнье М. Пятница, или Тихоокеанский Лимб. — М.: Радуга, 1992. — 302 с.
10. Фрейд З. Будущее одной иллюзии // Ницше, Фрейд, Фромм, Камю,
Сартр. Сумерки богов. — М.: Прогресс, 1990. — С. 94−142.
11. Фромм Э. Психоанализ и религия // Ницше, Фрейд, Фромм, Камю, Сартр. Сумерки богов. — М.: Прогресс, 1990. — С. 143−221.
12. Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. — М.: Республика, 1994. — 447 с.
13. Фуко М. История безумия в эпоху рационализма. — СПб.: Университетская книга, 1997. — 575 с.
14. Холл Д. А. Юнгианское толкование сновидений. — СПб.: Азбука-классика, 2008. — 223 с.
15. Шеллинг Ф. Философия искусства. — М.: Мысль, 1996. — 496 с.
16. Ялом И. Экзистенциальная психотерапия. — М.: РИМИС, 2008. — 604 с.
17. Ясперс К. Духовная ситуация времени // Смысл и назначение истории. -М.: Республика, 1994. — С. 287−418.
18. «Elle», le 8 decembre 1969. — P. 139.
19. Bouloumie A. Michel Tournier. Le roman mythologique. — P.: Gallimard, 1988. — 278 p.
20. Demoris R. Le roman a la premiere personne. Du Classicisme aux Lumieres. — P., 1975. 501 p.
21. Dominique Viart, Bruno Vercier. La litterature francaise au present. Heritage, modernie, mutations. 2-ieme edition augmentee. — P.: BORDAS, 2008. -544 p.
22. Tournier M. Vendredi dans le recueil d’essais philosophiques le Vent Para-clet. — P.: Folio, 1977. — Р 213−237.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой