Эстетика власти в поисках терминологического аппарата

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Политика и политические науки


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

УДК 7. 01: 316. 462
А. Ю. Дорский
Эстетика власти в поисках терминологического аппарата
В статье утверждается, что природа политической власти может быть понята при использовании категориального аппарата эстетики. Властвующий субъект является символом подвластного общества. Смена символического характера политических отношений репрезентативным ведет к снижению роли власти и ее замене другими способами социальной интеграции.
The article affirms that the nature of the political power can be understood by using the categorial apparatus of aesthetics. The dominating subject is a symbol of a subject society. The change of a symbolical character of political relations by the representative ones causes the reduction of the role of the government and its replacement by other means of social integration.
Ключевые слова: эстетика власти, политика, символ, репрезентация, социальная интеграция, абсолютизм, представительная демократия.
Key words: aesthetics of power, politics, symbol, representation, social integration, absolutism, representative democracy.
Словосочетание «эстетика власти» не является новым для мировой науки. Более десяти лет назад В. Ф. Халипов дал этому термину характеристику, почти исчерпывающим образом описывающую и современное его понимание: «…Идеи эстетики, восходящие к Платону и Аристотелю…, в сфере науки о власти находили пока мало применения. … Проблематика обслуживания власти миром прекрасного решалась по другим „ведомствам“, прежде всего в области литературы и искусства» [8, с. 236]. Существенна здесь и констатация относительной нераспро-страненности рассматриваемого понятия (независимо от причин этого положения), и содержание, которое вкладывается в него автором. Действительно, большинство исследователей подходят к явлению эстетики власти именно как к институту, обслуживающему политическую власть. С этой точки зрения особенно интересен материал тоталитарных государств, в которых красота была явным образом поставлена на службу политике [14- 19]. Так или иначе, но этот подход предполагает, что соответствующее явление культуры — чаще всего произведение искусства -анализируется на предмет выражения в нем политического содержания, в нем отыскивается политический заказ. Несколько особняком стоит сборник статей Кэрол Дункан, в котором вообще любое, а вовсе не только заведомо ангажированное произведение искусства рассматривается
© Дорский А. Ю., 2012
как проявление политики [13]. Впрочем, автор всего лишь в духе постмодернистского феминизма предлагает распространить безгранично понимание власти, но понимание ее эстетики от этого ничуть не меняется. В том же ключе выяснения политических отношений в системе художественных образов построено и еще одно исследование, содержащее в своем заглавии термин «эстетика власти», — статья Харуо Ширане [21].
Принципиально иначе предлагает взглянуть на проблему Майкл Ло-рьо [20]. Для него сама власть — и в этом он ищет поддержки у Фукидида
— представляет собой инсценировку движения, некий театральный эффект, производимый непредсказуемой и необузданной динамической мощью. Власть и эстетика связываются не как заказчик (власть) и исполнитель (эстетика), а самым существенным образом: власть эстетична по своей природе. Эстетика власти — не одна из многих «комплексных (междисциплинарных) наук в составе кратологии» (В. Халипов), а обращение к сути проблематики власти. Однако развитие этой идеи в работах Лорьо — дело ближайшего будущего1, пока же нам остается только констатировать важность и перспективность замысла.
Позиция Лорьо нам принципиально близка, хотя мы бы не стали выдвигать на первый план фукидидо-ницшеанский пафос бунтующей силы2. Это, конечно, не снижает для нас значимости тех исследований, которые стремятся показать политическое в художественном. Напротив, их значимость лишь возрастает от того, что связь между этими сферами становится не случайной, зависящей от конкретных политических режимов и лидеров, а фундаментальной, вечной, лишь по-разному проявляющейся в разных обстоятельствах.
Политическая власть — это портрет Дориана Грея, в который смотрится общество, только с той существенной разницей, что отражает он не худшие, а лучшие черты, и потому не прячется под покрывалом в тайной комнате, а выставляется напоказ в парадной зале. В образе власти общество находит самое себя. Сказанное означает, что для понимания власти нам необходимо выработать такой эстетический инструментарий, который был бы не только эстетическим «в чистом виде» [1], но и отражал бы социальные реалии. Для его разработки очень многое сделано в блестящем труде М. Ямпольского «Физиология символического» [9], в диалоге с которым мы будем находиться на протяжении всего исследования.
П. Бурдье пишет: «Символы — это инструменты „социальной интеграции“ par excellence: в качестве инструментов познания и коммуникации они позволяют возникать консенсусу относительно значения социального мира,
1 Об этом можно прочесть на персональном сайте исследователя: Ц^: http: //web. me. com/mloriaux/Michael Loriaux/current project. html (дата обращения: 15. 01. 2012).
2 Для англо- или франкоязычных исследований этот ракурс вполне естественен, но мы-то существуем в пространстве русского языка, который связывает власть не с мощью, а с владением.
консенсусу, который играет фундаментальную роль в воспроизведении социального порядка» [11, р. 166].
Речь в данном случае не идет и не может идти о символе Ч. Пирса [6], имеющем случайное отношение к обозначенному им предмету. Это -символ русских символистов, который теснейшим образом связан с тем, что он символизирует, открывая посредством этой связи смысл означаемого, позволяя этому смыслу быть, но при этом и указывая на неисчерпаемость смысла.
«…Идейная образность в символе обязательно есть Общность, закономерно разлагаемая в ряд отдельных единичностей. & lt-… >- Символ есть та обобщенная смысловая мощь предмета, которая, разлагаясь в бесконечный ряд, осмысливает собою всю бесконечность частных предметов, смыслом которых она является.» [4, с. 64−65].
Отметим важнейшую характеристику политической власти как символа общества: это символ олицетворяющий, он носит субъектный характер.
Общество существует только как свой собственный образ, по необходимости отличающийся от того, образом чего он является. Отличие наглядно проявляется в распространённых легендах о призвании власти со стороны или, напротив, об уходе власти «на сторону» (в варианте ли Ликурга или Александра I). Мы принципиально не согласны с М. Ямпольским, который связывает дистанцирование носителя власти от народа только с эпохой абсолютизма и сменой эстетики символизма эстетикой репрезентации: «.в отличие от символа, который действует в режиме непосредственной близости, репрезентация всегда предполагает дистанцию, расстояние» [9, с. 91]. Символ, с нашей точки зрения, действует не только в режиме «непосредственной близости», причем именно «удаленность» и делает символ символом. Та древнегреческая дощечка, от которой пошло слово «символ», была призвана сохранять единство, будучи разделена и разнесена. Узнавание единства при непосредственном соединении половинок не имело бы смысла, если бы не предполагало преодолеваемой дистанции. Точно так же и эта дистанция обретала свой смысл в преодолении при складывании частей. «Обобщенная смысловая мощь», по Лосеву, реализуется при разложении в бесконечный ряд предметов, а не при удержании их в кругу непосредственной очевидности.
Поэтому с точки зрения теории символа совершенно закономерно, что не только в ХУП-ХУШ вв. в Европе, но и в другие эпохи и других краях большинство подданных обычно не имело возможности лицезреть царя, а в Китае даже собственное имя императора было под запретом. В ряде культур и при развитом портретном искусстве изображение политического лидера было или относительной редкостью (Древняя Греция), или абсолютным исключением (Древний и Средневековый
Китай). Даже на монетах, вопреки распространенному мнению, государь изображался далеко не всегда и не везде, причем монеты с царственным ликом редко были доступны простолюдинам.
М. Ямпольский утверждает, что исключение тела монарха из политической жизни является признаком нового политического сознания, адекватное описание которого представляет теология Р. Декарта. По мнению Ямпольского, французский философ отказывает Богу в протяженности, ибо Он властвует над всеми вещами, не совпадая ни с каждой из них по отдельности, ни со всеми вместе. То же случается и с королем: его тело теперь не обязательно для осуществления его власти. Скорее наоборот — власть тем сильнее, чем недоступнее тело [9, с. 94−97]. Нам, однако, представляется, что ни Декарт, ни христианство, ни «новое политическое мышление» тут ни при чем. Мы полагаем, что дистанцированность от подданных является сущностной характеристикой власти и нарастает по мере ее абсолютизации, точнее говоря, находит свое все более полное выражение по мере все более полного выражения сущности власти.
Преодоление разрыва являлось актом особой значимости и не случалось просто так именно потому, что разрыв был нормой, известные триумфальные процессии властителей, далеко не всегда связанные с военными победами, приобретали сакральный смысл. Король, проникая сквозь социальное тело, в западной традиции нередко проходя в триумфальную арку, «оплодотворял» народ своим присутствием. Результатом этого символического акта было (воз-)рождение общества как единого целого в едином теле короля. Р. Джизи в качестве подобных «государственных церемоний» для средневекового общества выделил королевские похороны, коронации, торжественные вступления короля в город и оглашение королевских указов. Исследователь отмечает: «В государственном церемониале события ясно отмечены приостановкой обычного времени в том смысле, какой вкладывал в это Хейзинга: каждый посвящает себя „игровой“ ситуации на хорошо известный промежуток времени, после которого вещи возвращаются в нормальное состояние» [16, р. 49−59]. Мы, впрочем, уточнили бы: игровое, по Хейзинге, связано с осознанием того, что происходящее -«невзаправду». Во властных церемониях все по-настоящему. Реальное, но исключенное из обычного времени и нормального состояния, — это чудесное. Непосредственное общение с монархом было источником чуда, да и само по себе было чудом, совершить которое невозможно без помощи джинна или черта. Когда Лжедмитрий I стал принимать всех желающих на Красном крыльце, народ потянулся к Кремлю не столько, чтобы пожаловаться на свою жизнь, сколько чтобы увидеть это диво -доступного царя.
Именно констатация разрыва между властью и обществом обеспечивает власть непререкаемым авторитетом, делает её образом данного общества. Новоевропейская теория общественного договора, утверждая, что политическая власть — всего лишь избранные обществом должностные лица, не может избежать постулирования того же (хотя не такого же) разрыва. Неслучайно один из самых ярких представителей этой теории говорит о государстве как о Левиафане, а её «демократические апологеты» утверждают — в сущности, вслед за тем же Гоббсом — взаимное недоверие власти и общества, требующее создания гражданского общества.
Разрыв может играть образотворческую роль только при наличии чувства родства, превосходящего по своей силе ощущение разрыва. Вот почему все баталии между властью и обществом, доходящие порой до кровопролития и характеризуемые со стороны как системный кризис, на деле часто являются и нередко осознаются как «семейная вражда». В случае же отсутствия этого осознания древним проверенным средством его достижения является «небольшая победоносная война», позволяющая объединиться «домочадцам» против внешнего врага, причём сами характеристики — «небольшая» и «победоносная» — не столь уж необходимы: вспомним иракские и югославские события, когда внешнее поражение не сломило (до поры) существующей власти, а возможно, и продлило её жизнь. Вообще, в процессе образотворчества общества воин играет непереоценимую роль, а выделение воинского сословия имеет в истории значение ничуть не меньшее, чем отделение скотоводства от земледелия. Неслучайно первыми носителями публичной политической власти были именно воины. Ж. Дюби справедливо подчеркивает военную функцию как основную функцию властителя [12, р. 77−79 et аШз^]. Он связывает этот факт с тем, что для раннесредневекового общества основным источником приобретения богатств были завоевания. Отрицать эту — экономическую — основу приобретения воинами своего влияния бессмысленно. Однако воинское сословие оказывается у власти и в обществах более благополучных и менее воинственных, чем германские племена. Вероятно, это связано с тем, что воин имел непосредственный контакт с Другим, т. е. представлял общество как единое целое, оказывался носителем социальной субъектности1.
Вторым после военного механизмом связывания власти и общества является представление о власти как самосознании общества. Носитель публичной политической власти лучше любого другого члена общества знает это общество и его потребности. Разные эпохи выдвигают разные
1 Очевидно, что другой «контактер» — купец — справиться с такой ролью в традиционной культуре не мог. Ведь рынок нарушал мировой порядок, а потому был минимизирован [3].
объяснения-обоснования этого факта. Древнейший вариант связан с властью старейшины, хранителя общественного опыта. Впоследствии носитель власти оказывается ближе других к Богу или, в случае наличия многих богов, к главному из них. Предела мудрости достигают обожествлённые правители, что, кстати, свойственно не только древнему Египту или Риму, но и более близким нам временам. Современность выражает интуицию мудрости властителя в представлении об их потрясающем профессионализме. Так или иначе, но оказывается, что «первое лицо» наиболее приближено к ценностям своего общества. При этом фундаментальное аксиологическое значение имеет институт государственной тайны [5, с. 50−67 и др.].
Наконец, третьим связывающим политическую власть и общество звеном является ассоциирование этой власти с властью отца. При том, что патриархальная теория происхождения государства не выдерживает никакой критики, образ политической власти действительно формируется по образцу власти семейной. Так, например, Э. Тодд показывает, какое значение имел для становления французской государственности образ отношений с отцом и братьями. Постоянное дробление сначала франкской, а потом и французской семьи с высокой степенью самостоятельности каждого брата, проецируясь на политическую жизнь, приводит к развитию политического сепаратизма (в том числе в форме классической феодальной раздробленности), который может быть преодолён только при особенной активности политического центра (абсолютизм, бонапартизм, голлизм) [22- 23].
Хотя наше понимание символа и символического характера власти отличается от понимания М. Ямпольского, мы склонны согласиться с ним и его предшественниками, обозначающими «несимволическую» представленность лидера обществу термином «репрезентация"1. Нам также кажется перспективным указание на вытеснение репрезантацией символа как на причину падения «Старого режима». Само слово «репрезентация» обозначало первоначально пустой гроб, над которым Церковь совершала похоронный обряд, а с 1327 г. (по другой версии — с 1275 г.) -манекен, который сопровождал труп короля на похоронах [17, р. 1220, 1231]. Подобные манекены использовались во II — III вв. при прощании с римскими императорами. Это был своего рода «идол власти», который изображал ту нетленную сторону покойного, которая переходила к его преемнику, в то время как тело предавалось земле, а душа отправлялась к
1 К. Г инзбург, посвятивший этому термину специальное исследование, отмечает, что он вошел в интеллектуальную моду в начале 80-х гг. ХХ в. [17]. Вероятно, одним из первых подобных исследований была работа Ж. -М. Апостолидеса [10].
2 Впрочем, есть сведения об использовании репрезентации не только на королевских похоронах, причем даже более раннем. Но, судя по всему, такая практика не получила широкого распространения [17, р. 1221].
Богу. Р. Е. Джизи выразил это так: «Тело уходило в могилу, а изображение возносилось к славе» [15, р. 176].
Королевские и императорские манекены прекрасно показывают, как происходит переход от символизации к репрезентации. Эти манекены еще должны быть похожи на свои прообразы, с ними еще обращаются, как с живыми людьми. Так, восковую фигуру Септимия Севера посещали врачи еще неделю после смерти императора, а изображение Франциска I несколько дней «участвовало» в придворных трапезах. Эти действия настолько похожи на реальные, что многие исследователи даже видят в репрезентантах полные аналоги мумиям или мощам. Реконструкции похоронных процессий, сделанные Р. Джизи, показывают, что первоначально манекены предшествовали въезду мертвого тела короля в город, т. е. «играли» роль живого монарха [15, р. 166−167]. Но, с нашей точки зрения, дело заключается именно в том, что в реальное бытие Франциска в манекене никто не верит.
Репрезентант отличается от символа отчетливо осознаваемым конвенциональным характером. Нечто представляется через то, что заведомо этим нечто не является, причем это очевидно именно для тех, для кого и существует данная репрезентация. Манекен не является ни покойным королем, ни его наследником. Он не является ни живым, ни нетленным. И он, однако, репрезентирует живое и нетленное. При этом репрезентация не является абстрактной эмблематичностью. Она не тождественна математическим символам, которые А. Ф. Лосев называл эмблемами, потому что не имеет чисто функционального характера. То есть, с одной стороны, данного репрезентанта можно заменить другим -это всего лишь дело договоренности, — но, с другой стороны, коль скоро репрезентант есть, с ним нельзя обращаться по нашему усмотрению. По отношению к манекену короля требуется определенное поведение, его нельзя просто взять и выбросить, как можно просто стереть математический знак.
Репрезентирующее сознание, зародившись в Высоком Средневековье, разовьется значительно позже. По мере ослабления роли «олицетворяющего символа» в существовании социального на первый план будут выходить различные репрезентанты. В те периоды, когда, как сказал бы И. А. Ильин [2, с. 459], художественная потребность народа ослабевает, «первое лицо» перестает в полной мере выражать единство общества, в социуме развивается «новый фетишизм». Отдельные предметы — например, гербы, флаги, гимны — способны отчасти компенсировать снижение роли лидера.
Плодом репрезентирующего сознания является и представительная демократия. В отличие от вождя, короля или императора депутат заведомо не символизирует народ, он лишь представляет избирательный округ. Репрезентация делает представительную демократию не просто возможной — необходимой. Если символ связан внутренним законом, то
закон репрезентации определяется теми, кому она представляется. Для репрезентации важна точка зрения. И нет никаких оснований — во всяком случае, внутри самого репрезентирующего сознания — полагать какую-то точку зрения привилегированной. Подданный (subject) становится субъектом (subjectus), т. е. сами властители еще долго полагают, что обладают подлинным видением. Они активно участвуют в строительстве своих дворцов, проектировании парков, просто диктуют художнику, как писать их портреты или вообще картины (а позже — как снимать фильмы, и что самое главное — как их смотреть). Людовик XIV пишет знаменательный труд — «Способ показывать сады Версаля», «в котором он подробно описывает идеальный маршрут по парку, построенный так, чтобы поражать наблюдателя странными иллюзионными эффектами. Это означает, что всякое отклонение от центральной оси «истины», той оси, на которой в идеале располагался король, буквально вводило зрителя в мир «обмана», неистинности» [9, с. 182−183]. Эта позиция власти существует и по сей день и будет всегда, покуда есть власть. Но подданные — и художники раньше других — уже понимают, что и сама «ось линейной перспективы», «ось истины» — не единственно возможная и к точке зрения властителя никакого особого отношения не имеет. И. Айвинс, анализируя учение о перспективе в эпоху Ренессанса, пишет: «До Альберти проблема, кажется, сводилась к простому двухэлементному отношению между наблюдателем и единичным предметом, в котором наблюдатель видел предмет, но никто не видел наблюдателя. & lt-… >- Гениальная находка Альберти заключалась в практическом понимании того, что проблема не может быть решена, если думать только о медведе, как его видят глаза Джона, но что-то, что Генри и Томас увидели сбоку, тоже должно быть принято во внимание. … Иными словами, Альберти открыл, что, во всяком случае в живописи, форма и местоположение являются функцией друг друга, а потому относительны, а не постоянны.» [18, p. 32]. Веласкес показывает зрителю, разглядывающему «Менины», его (зрителя) королевскую сущность1.
Таким образом, наше исследование показывает, что термины «символ» и «репрезентация», будучи органически связаны с эстетикой, являются адекватным инструментарием для описания исторически развертывающейся сути политической власти. Эстетическая теория предоставляет не случайный, т. е. могущий быть использованным или отброшенным инструментарий, а обязательный для постижения политической власти категориальный аппарат. Смена репрезентацией символа в оформлении общественных отношений ведет к коренному изменению и самих этих отношений, постепенной минимизации роли власти, ее замены другой формой руководства (назовем ее менеджментом) и
1 Веласкес Д. Менины. 1656. Мадрид, Прадо. См. об этом знаменитое толкование М. Фуко [7].
другими способами социальной интеграции (назовем их публичными коммуникациями). Запрещая слово «представитель», Павел I стал объектом общих насмешек. Но нельзя не отметить и той тонкости слуха, которая позволила императору уловить, что любая репрезентация таит в себе угрозу власти как символическому явлению. Даже если это репрезентация великих русских лесов.
Список литературы
1. Дорский А. Ю. Эстетика власти: о языке описания // Изв. Рос. гос. пед. ун-та им. А. И. Герцена. — СПб., 2011. — № 140. — С. 92−102.
2. Ильин И. А. О монархии и республике // Ильин И. А. Собр. соч.: в 10 т. Т.4 / сост. и коммент. Ю. Т. Лисицы. — М.: Рус. кн., 1994.
3. Козловски П. Этика капитализма. Эволюция и общество: Критика социобиологии / пер. с нем. и ред. М. Н. Грецкого. — СПб.: Экон. шк., 1996.
4. Лосев А. Ф. Проблема символа и реалистическое искусство. — М.: Искусство, 1976.
5. Пигров К. С., Секацкий А. К. Социальная философия тайны (метафизика эзотерического): курс лекций. — СПб.: Изд-во СПбГУ, 2010.
6. Пирс Ч. С. Логические основания теории знаков / пер. с англ. В. В. Кирющенко и М. В. Колопотина. — СПб.: Лаборатория метафизических исслед. при филос. фак-те. — СПбГУ: Алетейя, 2000.
7. Фуко М. Слова и вещи: Археология гуманитарных наук / пер. с фр., вступ. ст. Н. С. Автономовой. — СПб.: A-cad: Талисман, 1994.
8. Халипов В. Ф. Кратология как система наук о власти. — М.: Республика, 1999.
9. Ямпольский М. Физиология символического. Кн. 1: Возвращение Левиафана: Политическая теология, репрезентация власти и конец Старого режима. — М.: Новое лит. обозр., 2004.
10. Apostolides J. -M. Le roi-machine: Spectacle et politique au temps de Louis XIV. — P.: Edition de Minuit, 1981.
11. Bourdieu P. Language and Symbolic Power. — Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1991.
12. Duby G. Feodalite. — [P. ]: Gallimard, 1996.
13. Duncan C. The Aesthetics of Power: Essays in the Critical History of Art. -Cambridge- New York: Cambridge University Press, 1993.
14. Falasca-Zamponi S. Fascist spectacle: the aesthetics of power in Mussolini'-s Italy. — [Los Angeles:] University of California Press, 1997.
15. Giesey R.E. Le roi ne meurt jamais. Les obsequies royales dans la France de la Renessance / Trad. de l’anglais par D. Ebnother. Preface de F. Furet. — [P. ]: Flammarion, 1987.
16. Giesey R.E. The King Imagined // The Political Culture of the Old Regime.
— Oxford: Pergamon Press, 1987. — P. 49−59.
17. Ginzburg C. Representation: le mot, l’idee, la chose // Annales. Economies. Socetes. Civilisations. — V. 6. Nov. -Dec. — 1991. — P. 1219−1234.
18. Ivins W.M., jr. On the Rationalization of Sight. — N.Y.: Da Capo Press,
1973.
19. Koepnick L. Walter Benjamin and the Aesthetics of Power. — Lincoln and London: University of Nebraska Press, 1999.
20. Loriaux M. Constructivist Historicism in the Light of Thucydides: Aesthetics of Power // On Rules, Politics and Knowledge. Friedrich Kratochwil, International Relations, and Domestic Affairs. — NY: MacMillan Palgrave, 2010. -P. 127−144.
21. Shirane H. The Aesthetics of Power: Politics in The Tale of Genji // Harvard Journal of Asiatic Studies. — V. 45. № 2 (Dec., 1985). — P. 615−647.
22. Todd E. La diversite du monde: structures familiales et modernite. — P.: Editions du Seuil, 1999.
23. Todd E. La troisieme planete: structures familiales et systemes
ideologiques. — P.: Editions du Seuil, 1983.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой