Европейское общество перед Первой мировой войной: уловки пропаганды и коллективные психозы

Тип работы:
Реферат
Предмет:
История. Исторические науки


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

Вестник Омского университета. Серия «Исторические науки». 2015. № 2 (6). С. 74−78.
УДК 930. 1
А. Е. Лазаревич
ЕВРОПЕЙСКОЕ ОБЩЕСТВО ПЕРЕД ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНОЙ: УЛОВКИ ПРОПАГАНДЫ И КОЛЛЕКТИВНЫЕ ПСИХОЗЫ
Автор ставит задачу охарактеризовать один аспект общественного сознания европейских держав накануне Первой мировой войны — коллективные психозы как фактор, скрепляющий перед образом врага. Предпринимается попытка дать не только исторический, но и психологический срез проблемы.
Ключевые слова: Первая мировая война- коллективный психоз- историческая психология- образ врага- А. Брусилов- М. Палеолог- Э. Людендорф.
A. E. Lazarevich
EUROPEAN SOCIETY ON THE EVE OF THE FIRST WORLD WAR:
TRICKS OF PROPAGANDA AND COLLECTIVE PSYCHOSES
It is an attempt to describe one aspect of public consciousness of the European powers on the eve of the First World War — in particular, collective psychoses as a factor that holds the image of an enemy. An attempt is made to analyze the problem at historical and psychological slices.
Keywords: World War I- the collective psychoses- historical psychology- an enemy- A. Brusilov- M. Paleologos- E. Ludendorff.
Первую мировую войну нередко называют «творением» масс, которых уже нельзя считать совокупностью личностей. Огромное количество гражданского населения, прямо или косвенно задействованного в войне 1914−1918 гг., разрушило некую элитарность военной профессии- война перестала быть делом избранных. Развитие техники и появление новых способов массового уничтожения противника явилось толчком к обесцениванию индивидуальности каждого причастного к войне и выдвижению вперед коллективного: общих усилий, общих целей, общего психологического климата. Мгновенно ушла в прошлое былая романтика военных походов, доставшаяся в наследство двадцатому веку от века девятнадцатого. В целом эти четыре военных года показали миру нечто такое, что смело всё прежнее мироустройство, явив людям новый период истории.
Но возникает вполне закономерный вопрос: почему настолько резкая смена пред-
ставлений о войне не привела к мгновенному и окончательному краху самой армейской системы? Почему государства-участники смогли продержаться три-четыре года, учитывая тяжелейшие условия непрекращающейся окопной войны?
Чтобы выявить движущий механизм любого явления, чтобы разобраться в его последствиях, оценить, к какой группе он принадлежит, и в целом для адекватного понимания сути явления следует обратиться к его истокам.
В научной литературе, посвященной Первой мировой войне, традиционно ставка делалась на объективные политические и экономические факторы. Социальная сфера рассматривалась как бы вскользь, а психологические факторы не затрагивались вовсе. Автор ставит своей целью рассмотреть только часть из них, а именно явления, сформировавшие психологию предвоенного общества, в особенности будущих комбатантов, явления, которые не дали рухнуть старым
© Лазаревич А. Е., 2015
74
Европейское общество перед Первой мировой войной…
идеям пропаганды под давлением новой реальности.
Ответ на вопрос о том, почему установки, данные будущим комбатантам в довоенный период, не разрушились от столкновения с реальностью, а начали лишь деформироваться, следует искать в идейно-мировоззренческом пласте предвоенного европейского общества, прежде всего — в государственной политике, в формировании властью зачатков нового мировосприятия, новых установок, опиравшихся на любезно предоставленные государством нужные знания и явную игру на сильных эмоциях сопричастности к великому делу.
Ничего удивительного в таком направлении государственной политики не было. Со времён Великой французской революции быстрота военных действий, ситуации форсмажора и непредвиденные обстоятельства на войне невольно подталкивали сильных мира сего проявлять преждевременную «заботу» о комбатантах и тех, кто будет обеспечивать их функционирование в тылу. Требовался отрезок достаточно мирного времени, чтобы подготовить людей к войне и избежать в будущем фатальных для правительства ситуаций. На это, в частности, указывал Э. Людендорф -один из тех, кто руководил перед 1914 г. подготовкой Германии к боевым действиям. «При невыгодах нашего военно-политического положения, с врагами со всех сторон, — писал он, — нам приходилось учитывать значительное превосходство неприятеля- мы должны были вооружаться, если не хотели добровольно дать себя задушить» [1, с. 150].
В преддверии войны в Германии зародилась идея, которая безотказно сработала на эмоциях толпы в ХХ в. дважды и дважды знаменовала собой наступление мировой войны. Это был образ родины как маленькой гордой страны, окруженной со всех сторон врагами, варварскими странами, не способными на диалог, но мечтающими стереть единственный оплот цивилизации с лица земли. Эта идея, прибывшая вместе с прибалтийскими немцами-эмигрантами 1870-х гг. и нашедшая отражение в их публицистике, прекрасно легла на идеологическую почву довоенного периода, сдобренную значительной порцией предрассудков и немецких стереотипов о других нациях.
Одним из первых развивать эту идею стал германский генерал и военный писатель Ф. фон Бернхарди (1849−1930) [2, с. 52]. В работе 1912 г. «Германия и ближайшая война» он формировал образ «исторического врага» германцев и озвучил первые призывы к защите и обороне. Вид маленькой гордой родины перед лицом окруживших её воинственных, алчных и трусливых соседей провоцировал в гражданах Второго рейха механизм защитной реакции: напади первым, пока не напали на тебя. Таким нехитрым способом достигалось сразу две цели: создание образа внешнего неприглядного врага и сплочение собственного народа перед опасностью, исходящей извне. Тот же Э. Людендорф, составляя «Мои воспоминания» уже после окончания Первой мировой войны, упоминал эту модель предвоенной «космографии», находя резонные причины для её появления [1, с. 148]. Позиция немецкого генерала была весьма показательна, поскольку демонстрировала то, насколько живуча оказалась идея.
В том же 1914 г., накануне войны, идея «врага Германии» проникает в школьную учебную литературу, пока ещё в виде незначительных поправок. По мере развития идеи пангерманизма и попутного создания образа внешнего врага в Германии пробудилась деятельность разнообразных союзов, клубов и обществ по поддержке провоенного направления политики рейха. Прессу Германии и соседней Франции начали занимать показательные печатные войны между противниками и сторонниками надвигающейся войны. Похожие идеи проскальзывают и в мемуарах российского генерала А. Брусилова, правда, пока ещё в качестве идеи, подходящего решения: «Если бы царь в решительный момент жизни России собрал обе законодательные палаты для решения вопроса о войне и объявил, что дарует настоящую конституцию с ответственным министерством и призывает всех русских поданных, без различия народностей, сословий, религии и т. д., к общей работе для спасения отечества, находящегося в опасности, и для освобождения славян от немецкого ига, то энтузиазм был бы велик и популярность царя сильно возросла бы. Тут же нужно было добавить и отчетливо объяснить, что вопрос о Сербии — только предлог к
75
А. Е. Лазаревич
войне, что все дело в непреклонном желании немцев покорить весь мир. Польшу нужно было с высоты престола объявить свободной с обещанием присоединить к ней Познань и Западную Галицию по окончании победоносной войны» [3, с. 49−51].
Интересную картину можно было наблюдать к 1914 г. и в Италии, в научных кругах которой разгорались споры о вопросе принадлежности европейской культуры к романской или же к германской ветви. Само собой, эти споры, подкреплённые надвигающейся войной, были идеологическими, и их результат не в последнюю очередь должен был показать окончательное тяготение правительства к одной из сторон.
Показательны в этом плане выступления итальянского историка и публициста Гуль-ельмо Ферреро, в прошлом явного прогерманиста. Кардинально поменяв свою точку зрения, он уже на манифестации в честь латинской культуры в феврале 1915 г. произнёс привычное: «Восток — это масса, тяжеловесность, огромность, повторение, многословие». Но Германия, добавил Ферреро, — «это тот народ в Европе, который более всего одержим страстью к колоссальному, что является лишь грубой формой её спеси» (цит. по: [4, с. 47]).
По задумке ли авторов этих идей или же по просчёту, но они внесли свой ощутимый вклад в создание не просто коллективного (классового или же сословного), но уже массового сознания — сознания, загнанного в тревожное состояние и оттого крайне нестабильного, готового отреагировать на малейший идеологический толчок.
Российский нейрофизиолог В. М. Бехтерев уже в период до Первой мировой войны обнаружил явление, которое назвал психической эпидемией [5, с. 111] и которое современными авторами определяется как «коллективный психоз». Довольно расплывчатое, понятие это включает в себя индуцированные психотические состояния разного толка — от десятисекундной массовой паники до проповеднического движения детей перед Пятым крестовым походом, отчего, конечно же, страдает точность классификации и формулировки, но пока что лучшего термина для данного явления нет. Среди характеристик «коллективного психоза» указывается обычно психическое возбуждение и охват им зна-
чительной части населения. Последствия же этого явления чаще всего катастрофические.
Находясь среди толпы, человек начинает подчиняться её внутренним законам. Согласно Бехтереву, сигналы, передающиеся при помощи органов чувств от одного компонента толпы к другому, формируют у «реципиента» модели поведения, иногда достаточно примитивные, вроде желания бежать при панике или ломать и крушить во время ярости.
В. М. Бехтерев относил к разновидностям психических эпидемий также и погромы, условный вариант которых в виде «показательных» погромов прокатился волной в 1914 г. по странам Четверного союза. Если поближе рассмотреть механизм этих погромов, становится ясно, что происходили они по приблизительно похожему сценарию, со скидкой на местный колорит.
Сразу же после прозвучавших 28 июня 1914 г. в Сараево выстрелов, унесших жизнь австро-венгерского престолонаследника и его жены, австрийские и германские газеты «выбросили» в народ сообщения об общесербском заговоре, что явилось не просто очередным кирпичиком в строительстве образа «врагов народа», а вылилось в масштабные «антисербские враждебные демонстрации», о чём с тревогой сообщал российский посол в Германии С. Свербеев (цит. по: [6, с. 48]).
А. А. Брусилов в своих мемуарах оставил зарисовку подобной демонстрации, свидетелем которой он стал в Германии ещё до начала войны. Генерал особенно отмечал чрезвычайно воинственный и даже кровожадный характер того, что он видел.
«В тот памятный вечер, — писал Брусилов, — весь парк и окрестные горы были великолепно убраны флагами, гирляндами, транспарантами. Музыка гремела со всех сторон. Центральная же площадь, окруженная цветниками, была застроена прекрасными декорациями, изображавшими московский Кремль, церкви, стены и башни его. На первом плане возвышался Василий Блаженный. … Когда начался грандиозный фейерверк с пальбой и ракетами под звуки нескольких оркестров, игравших „Боже, царя храни“ и „Коль славен“, мы окончательно поразились. Вскоре масса искр и огней с
76
Европейское общество перед Первой мировой войной…
треском, напоминавшим пушечную пальбу, посыпаясь со всех сторон на центральную площадь парка, подожгла все постройки и сооружения Кремля. Перед нами было зрелище настоящего громадного пожара. Дым, чад, грохот и шум рушившихся стен. Колокольни и кресты церквей накренялись и валились наземь. Все горело под торжественные звуки увертюры Чайковского „1812-й год“. Мы были поражены и молчали в недоумении. Но немецкая толпа аплодировала, кричала, вопила от восторга, и неистовству её не было предела, когда музыка сразу при падении последней стены над пеплом наших дворцов и церквей, под грохот фейерверка, загремела немецкий национальный гимн. „Так вот в чем дело! Вот чего им хочется!“ -воскликнула моя жена. Впечатление было сильное».
«По дороге нигде не было заметно особенного возбуждения, — продолжает он несколькими абзацами спустя. — Не то нашли мы в Берлине. Переезжая на автомобиле из Anhalter Banhof к центральному вокзалу по круговой железной дороге, мы были остановлены на улице Unter den Linden, у нашего посольства, громадным скоплением народа в несколько тысяч человек, которые ревели патриотические песни, ругали Россию и требовали войны. С трудом добрались мы до вокзала, добыли билеты и ночным скорым поездом уехали на Александрово» [3, с. 50].
Такие же яркие выступления сотрясут позже, весной 1915 г., и Италию. Молодёжь под предводительством интервенционали-стов, т. е. националистов, ратовавших за вступление Италии в войну, причём не на стороне прежних союзников, а на стороне Антанты, выйдет на улицу с лозунгами против отставки провоенного правительства [4, с. 48].
Нужно отметить, что подобное яркое эмоциональное психотическое состояние проявилось не во всех странах-участницах. Российская империя продемонстрировала его в те дни своеобразно. «Война, по-видимому, возбудила во всём русском народе удивительный порыв патриотизма, — записал в своём дневнике французский посол в России Морис Палеолог. — Везде одни и те же восклицания, одинаковое сильное и благоговейное усердие, одно и то же объединение во-
круг царя, одинаковая вера в победу, одинаковое возбуждение национального сознания. Никакого противоречия, никакого разномыслия» [7, с. 95].
Единой почвой для августовских погромов 1914 г. в Петрограде стала, возможно, не столько национальная ненависть, обращённая вовне, на новоиспеченного врага, сколько ненависть ко всему германоязычному внутри своей страны, подпитываемая долгие годы панславистами. При этом, по свидетельству М. Палеолога, преподносимая информация подавалась как бы мимоходом, что, впрочем, придавало ей вполне определённый окрас. Так, согласно записи его дневника о больших демонстрациях, продолжавшихся «в фабричных кварталах Петербурга», на них градоначальник «утверждал, что среди арестованных вожаков опознали несколько известных агентов немецкого шпионажа» [7, с. 37]. В данном случае связь ненависти к врагу с декларируемыми целями ближайшей войны прослеживается слабо, если не отсутствует вообще. Можно предположить, что в России, по-видимому, ещё не сложились условия для формирования единого массового сознания нужной окраски, поскольку целенаправленная политика государственной власти по пропаганде и даже элементарному объяснению целей наступающей войны ещё не сложилась, что сыграет свою роль в усилении антивоенных группировок к 1917 г., а затем и в выходе России из Первой мировой войны [3, с. 71−72].
В ведущих же странах Четверного союза — в Германии и Австрии — сложилась достаточно устойчивая система формирования массового сознания на основах, заложенных идеями пангерманизма, по формированию образа врагов и друзей, подкрепляемая деятельностью разнообразных клубов с похожими целями и оживляющими её мелкими «психическими эпидемиями», вроде волны демонстраций и погромов лета 1914 г. Помимо помощи в ангажировании людей на сторону правительства и милитаристских идей, эта система создавала также особое отношение к грядущей войне. Массовым сознанием, которому долгое время прививалась мысль о причастности к войне, о самом её величии, мировая бойня уже не могла восприниматься иначе, чем война масс, что
77
А. Е. Лазаревич
и легло в основу качественного отличия Великой войны 1914−1918 гг. от предыдущих военных конфликтов.
ЛИТЕРАТУРА
1. Мировые войны XX века: в 4 кн. — Кн. 2: Первая мировая война: док. и материалы / отв. ред. В. К. Шацилло. — М.: Наука, 2002. -581 с.: ил.
2. Первая мировая война: пролог XX века / под ред. В. Л. Малькова. — М.: Наука, 1998. — 698 с.
3. Брусилов А. А. Воспоминания. — М.: дат, 1946. — 263 с. Воениз-
4. Лопухов Б. Р. Эволюция буржуазной Италии. — М.: Наука, 1986. — 277 с. власти в
5. Бехтерев В. М. Внушение и его роль в обще-
ственной жизни. — СПб.: Питер, 256 с. 2001. -
6. Шацилло В. К. Первая мировая война 19 141 918. Факты. Документы. — М.: ОЛМА-ПРЕСС,
2003. — 480 с.: илл.
7. ПалеологМ. Царская Россия во время мировой войны / пер. с фр. М. Павлович. — М. -
Пг., 1923. — 240 с.
78

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой