Культурологический и социологический «Повороты» в современных историко-научных исследованиях

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Философия


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

УДК 101. 1
КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ И СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ «ПОВОРОТЫ» В СОВРЕМЕННЫХ ИСТОРИКО-НАУЧНЫХ ИССЛЕДОВАНИЯХ
Е. А. Сергодеева
CULTURAL AND SOCIOLOGICAL & quot-TURN"- IN MODERN HISTORY
RESEARCH
E. A. Sergodeeva
В статье анализируются общие тенденции развития истории науки в свете социологического и культурологического «поворотов» современной эпистемологической проблематики- раскрывается эвристический потенциал методологии социального конструктивизма в историко-научных исследованиях.
This article analyzes the general trends in the development of the science history in the light of sociological and cultural & quot-turn"- of contemporary epistemological problematic- heuristic potential of the methodology of social constructivism in historical research is disclosed.
Ключевые слова:
эпистемология, история науки, конструктивизм, социологизация философии науки, культурологические концепции науки.
Keywords:
epistemology, history of science, constructivism, the sociologisation of the philosophy of science, cultural science concepts.
Сегодня неуклонный рост объема исследований в области истории науки свидетельствует о том, что эти знания стали играть качественно иную роль не только в объяснении и прикладном применении научных открытий, но ив подготовке научных кадров. Тем не менее вопрос о концептуальных основаниях истории науки на настоящий момент является достаточно дискуссионным. Данная дискуссия, на наш взгляд, вызвана двумя рядами обстоятельств: внешними, связанными с изменением образа науки и условиями ее функционирования в современном обществе, и внутренними, обусловленными развитием научной рефлексии ХХ столетия.
Масштаб социального влияния науки в настоящее время достигает своей максимальной отметки, но одновременно с этим проявляются и деструктивные аспекты ее развития. Постепенно приходит понимание того, что она не может считаться абсолютной культурной ценностью, подчеркивается принципиальная ограниченность возможностей науки в решении коренных мировоззренческих проблем, акцентируется внимание на том, что современная наука выступает как враждебная человеку сила. Конец 60-х — начало 70-х годов отмечены развертыванием острой критики науки. Возникают контрнаучные движения, стремящиеся возродить иные — традиционные — формы культуры. Появляются антисциентистские концепции, подвергающие критике науку и пессимистично настроенные по отношению к ее
способностям обеспечить прогрессивное развитие. Известный социолог Э. Шилз видит в появлении контрнаучных движений серьезный симптом кризиса науки, который касается не столько интеллектуальных возможностей последней, сколько ее взаимоотношений с обществом.
Что касается внутренних (когнитивных) причин актуализации дискуссий о концептуальных основаниях историко-научного знания, то они связаны с эволюцией методологии исторической науки вообще и когнитивной истории в частности. История науки, несмотря на более длительную, чем у философии науки и других когнитивных дисциплин, собственную историю, практически до XIX века не была предметом специального рассмотрения и существовала только в качестве описательной дисциплины, основными жанрами которой были либо обзоры состояния конкретной науки, либо научные биографии. Началом ее институционализации можно считать 1832 год, когда О. Конт обратился с письмом в адрес министра просвещения Франции, известного историка Ф. Гизо, в котором писал о необходимости создания в одном из главных учебных заведений Франции — Коллеж де Франс — кафедры по истории науки. Уже с этого времени она развивается в тесной взаимосвязи с философией науки и представляет собой, в той или иной степени, основанную на философских идеях рациональную реконструкцию реального историко-научного процесса, что иллюстрирует известная перефразировка И. Лакатосом афоризма И. Канта: «История науки без философии науки слепа, а философия науки без истории науки пуста».
Однако еще сам Лакатос указывал на существование помимо внутренней истории науки, презентирующей на философском фундаменте в более внятной форме действия акторов историко-научного процесса, внешнюю — реальную — историю, выходящую за рамки рационального объяснения. Разница этих двух проекций истории науки с наибольшей отчетливостью начала осознаваться во второй половине ХХ века, когда в рамках постпозитивизма произошел переход к экзистенциальной парадигме в философии науки, в русле которого утверждаются идеи множественности исторических образов науки, гетерогенности научного знания, процессуальности научной истины. Это тем не менее не привело к размежеванию истории и философии науки, а лишь сделало их взаимоотношения более многовариантными и «уважительными». Поворот современной философии науки к истории и тенденция ее социологизации и кулыурологизации фокусируются в методологии социального конструктивизма, который на сегодняшний день является одним из самых распространенных направлений в сфере гуманитарных исследований.
Термин «конструктивизм» появился в конце 70-х — начале 80-х годов ХХ века для обозначения большой группы течений. Основные принципы конструктивизма в наиболее развернутом виде изложены К. Дж. Джерджен, автором понятия «социальный конструкционизм» и его главным теоретиком. Как отмечает А. Корбут, «.. конструкционизм является, с точки зрения Джерджена, той призмой, сквозь которую мы можем рассмотреть любой подход. Несмотря на то, что за ним тоже стоят определенные социокультурные ценности и ожидания, конструкционизм, выявляя относительную обусловленность конкретных форм знания, выходит за рамки собственных предпочтений и устанавливает такие формы взаимодействия, которые позволяют создавать новые отношения, а не продолжать старые. Он тем самым расширяет поле коммунального конструирования значения, рассматривая в качестве мест его производства не только локальные интерпретативные сообщества, но и
отношения между ними. Критика становится способом выявления форм отношений внутри конкретной группы, вырабатывающей знание, и между такого рода группами. Иными словами, конструкционистская критика направлена на локализацию тех или иных форм относительности и их размещение в более широком пространстве отношений. Она разрушительна только в том смысле, что стирает границу между замкнутыми анклавами значений» [1].
Сам Джерджен выделяет общие признаки конструктивизма:
1) критический подход к «само собой разумеющимся» знаниям или скепсис в отношении любого наличного знания-
2) антиэссенциализм — тезис об исторической и культурной обусловленности любого знания-
3) взаимосвязь между познавательной деятельностью и социальными процессами.
Социально-конструкционистские исследования, по словам Джерджена, «обращены к пониманию способов производства того, что мы считаем объективным знанием, к изучению литературных и риторических приемов обоснования, освещению идеологической и ценностной нагруженности того, что считается само собой разумеющимся, определению исторических корней различных форм понимания, исследованию диапазона изменчивости человеческих смыслов в разных культурах» [2]. Конструктивистская установка требует переосмысления традиционной оппозиции объекта и субъекта и обосновывает тезис о центральной значимости социальной деятельности для формирования представлений о реальности. Идеи социального конструктивизма позволили историкам науки осуществить новую саморефлексию и обнаружить, какое значение их собственный опыт и практики играют в конструировании исторического текста и исторической «реальности» в целом. Это дало возможность по-новому взглянуть на задачи и предмет историко-научного исследования, являющийся сложным конструктом, сочетающим в себе дискурсы, практики и институты, затрагивающие научную деятельность.
Можно выделить три основных версии применения принципов социального конструктивизма к историко-научному исследованию.
1. Макроподход в социальной истории науки, представленный «Сильной программой» социологии знания.
2. Микроподход в социальной истории науки, развиваемый в теории «лабораторной жизни».
3. Феминистская программа истории науки.
Стоит отметить, что все эти программы развиваются в рамках социальной истории науки, которая выступает как приложение методов и понятий социологии к реальной истории науки. Ее появление существенно расширило горизонт историко-научных исследований, задало им новые перспективы и сформировало новые исследовательские области и проблемные ситуации, которые ранее — при сугубо когнитивном подходе — оставались вне поля рассмотрения историков науки [3]. Это дало возможность найти конкретно-исторические механизмы связи когнитивных аспектов научного творчества с социальными процессами, раскрыть зависимость между интенциями исследователей и формированием исследовательской программы в группе и научной школе.
Во второй половине 70-х годов ХХ века при Отделении изучения науки в
Эдинбурге объединилась группа ученых (Д. Блур, С. Шейпин и другие), разработавшая исследовательскую программу, получившую название «Сильной программы» (СП). Проект существовал еще с 1974 года, но как программа он оформился лишь в 1976 году в книге Дэвида Блура «Знание и социальные представления». Общими исходными пунктами программы является взгляд на науку как на специфическую форму культуры, которую можно анализировать эмпирически при помощи методов социологии знания. Поскольку сторонники «Сильной программы» не считают вескими демаркационные критерии традиционной философии науки, они в противовес им формулирует собственную концепцию. При этом выдвигаются следующие требования к объяснению научного знания.
«1. Социология знания должна быть каузальной, т. е. иметь в качестве своего предмета условия, вызывающие те или иные представления и состояния знания. Естественно, будут иметь место и другие, отличные от социальных, типы причин, которые соучаствуют в производстве представлений.
2. Социология знания должна быть беспристрастной в отношении истины и лжи, рационального и иррационального, достижений и провалов. Обе стороны данных дихотомий будут требовать объяснения.
3. Форма ее объяснений должна быть симметричной. Одни и те же типы причин будут объяснять, например, и истинные и ложные представления.
4. Социология знания должна быть рефлексивной. В принципе, ее объяснительные конструкции должны быть применимы к самой социологии. Подобно требованию симметрии данный принцип является ответом на необходимость поиска общих объяснений. Это очевидное требование, так как в противном случае социология являла бы собой опровержение собственных теорий» [4].
Сторонники «Сильной программы» доказывают, что понимание науки социально определено, а значит, вовсе не обязательно построено на рациональном основании. Кроме того, научные знания могут быть использованы какой-либо социальной группой для обоснования своего доминирования или контроля за другими социальными группами и содержание знания оценивается по социально институционализованным меркам, что также свидетельствует о контроле. При истолковании «социального» данные исследователи зачастую понимают его как продукт общества в целом. К примеру, Д. Блур, говоря о социальном влиянии на научные концепции, имеет в виду, прежде всего, культурный контекст возникновения тех или иных научных теорий, С. Шейпин при анализе роли социальных факторов в дискуссиях относительно френологии понимает под ними классовые интересы главных участников дебатов.
Критикуя прежние программы социологии науки, Д. Блур отмечает, что они исходят из ложного тезиса о привилегированном статусе научного знания. В соответствии с этим представлением обосновывается асимметричная объяснительная модель: историко-научная рефлексия должна объяснять лишь ложность и иррациональность, истинность и рациональность в этом не нуждаются. Блур провозглашает, что один и тот же тип причин должен привлекаться для объяснения как рациональных, так и иррациональных научных идей. Поскольку при этом предполагается, что превалирующими должны быть поиски именно социальных причин, получается, что не только «отклоняющаяся», но и «правильная» наука должна исследоваться средствами социологического анализа. Данная позиция была названа
«принципом методологической симметрии». В этом принципе зафиксировано мнение о том, что наука является продуктом человеческой деятельности, одним из аспектов человеческой культуры. В силу этого она может изучаться теми же методами, что и другие сферы человеческой интеллектуальной деятельности, в том числе и методами социологии. Таким образом, «Сильная программа» рекомендует по отношению к феномену знания применять ту же установку, что естествоиспытатели применяют относительно своего объекта познания — природы. Есть определенные причины того, почему знания и наука имеют именно такой вид, как сейчас, и интересны как сами эти причины, так и эффект их воздействия. Такие причинные связи можно анализировать независимо от того, истинно ли знание или ложно.
В противоположность «Сильной программе», микроаналитическая стратегия ориентирует историков на исследование отдельных случаев (case studies), акцентирует внимание на описании изолированных социально-исторических и социокультурных событий, абстрагируется от раскрытия закономерностей и общих социальных процессов, преемственности отдельных этапов. Эта программа историко-научных исследований базируется на методологических принципах этнометодологического направления в социологии знания (этнографии науки).
Бруно Латур на протяжении двух лет жил повседневной жизнью сотрудников лаборатории нейроэндокринологии под руководством профессора Роджера Гиллемина в Калифорнии. На основе этнографического изучения лаборатории им в соавторстве с английским социологом Стивом Вулгаром в 1979 году написана работа «Лабораторная жизнь: социальное конструирование научных фактов». Авторы показывают, что лабораторная жизнь оказывается тем микрокосмом, в котором деятельность ученого обретает смысл и социальную направленность. Основная методологическая посылка, из которой исходят «этнографы науки», заключается в том, что невозможно понять характер любых явлений независимо от контекста их выражения. Поэтому для того, чтобы осмыслить, что же понимали под явлениями участники коммуникации (в данном случае лабораторных исследований), необходимо изучить организацию контекстов, в которых они находились и были доступны для участников коммуникации [5].
В теории «лабораторной жизни» наука исследуется в соответствии со следующими принципами:
1. Жизнь исследовательской лаборатории анализируется с помощью метода включенного наблюдения.
2. Вся совокупность утверждений, подслушанных, зафиксированных исследователем или самими учеными, классифицируется на 5 типов — от произвольных допущений до утверждений, принимаемых всеми членами лаборатории в качестве чего-то само собой разумеющегося и оцениваемого как реальный факт.
3. Факт трактуется как результат достижения консенсуса в группе и как нечто, конструируемое в ходе исследования.
Вулгар и Латур обращают внимание на ряд особенностей функционирования научной лаборатории:
1. Лаборатория функционирует как нечто предельно искусственное. Латур приводит следующий пример из истории науки: Пастер, пытаясь определить причины падежа скота, осуществил создание модельных условий в лаборатории. он получил в лабораторных условиях чистую культуру сибирской язвы — полностью
искусственный объект. Имея подобную культуру, Пастер создал вакцину, которую успешно протестировали на специально организованной ферме с искусственными условиями.
2. Люди, работающие в лабораториях, зачастую не озабочены проблемами истинности результатов, мотивы их деятельности далеки от идеальных мотивов естествоиспытателей, они носят скорее инструментальный характер — желание проверить эффективность нового прибора, его работу с новыми реактивами и т. д.
3. На стадии оформления результатов опыта в дело вмешивается много факторов, не имеющих отношения к науке — личные предпочтения исследователя, экономические интересы и пр.
По мнению Вулгара и Латура, научная деятельность может рассматриваться как последовательность операций по преобразованию одних типов высказываний в другие с различными степенями достоверности. Как пишет Ф. Коркюф, «факт -это высказывание, которое более не оспаривается друзьями-конкурентами. В более широком смысле исторический генезис факта отмечен научными разногласиями, различными стратегиями, публикациями, включающими риторические формы убеждения, связи, установленные с финансирующими организациями, а также логикой профессиональной карьеры в том виде, в котором она складывается в повседневной деятельности лаборатории, например, в ходе неформальных разговоров. Таким образом, конструирование научного факта связано не только с интеллектуальным трудом и дискурсом, оно приводит в действие целый ансамбль практик, равно как и объектов, которые являются материализациями предшествующих дебатов» [6].
Таким образом, ключевая роль при подобном подходе к науке отводится производственному процессу и коллективу, как его носителю. Научное познание начинается как производственный процесс и заканчивается обсуждением результатов на уровне сообщества. Тем самым программа «лабораторной жизни» отказывается от ключевых для традиционной философии науки вопросов о рациональности (демаркации науки от ненауки) и репрезентативности (истинности — ложности) результатов. Научная лаборатория не изучает мир, она его конструирует, что приводит к множеству локальных историко-научных ситуаций, не укладывающихся в единый историко-научный процесс.
Феминистская программа истории науки акцентирует внимание на изучении воздействия такой социальной конструкции, как гендер, на развитие познавательно-коммуникативных практик, предпринимая попытки опровержения господствующей «маскулинистской» модели знания. Данные теории основываются на концепции власти-знания М. Фуко, который показал, что власть пропитывает общество, создавая тот фон, на котором развиваются любые практики, в том числе научные. Дж. Скотт утверждает, что гендер есть первичное поле, внутри которого или посредством которого артикулируется власть. Созданные как объективный набор указателей, концепции гендера структурируют восприятие и конкретную и символическую организацию социальной жизни [7].
В. А. Гайденко выделяет следующие направления феминистской эпистемологии: эмпиризм, концептуализм, или основополагающая эпистемология, постмодернизм и социальная эпистемология [8].
Феминистский эмпиризм (Э. Келлер, Э. Фаусто-Стерлинг) исходит из тезиса о том, что феминистское исследование более объективно, чем его предшественники,
поскольку не связано с андроцентристскими стереотипами. Эти стереотипы проникают в исследовательский процесс особенно на этапе идентификации и дефиниции научных проблем, но также их появление возможно при оформлении исследования, сборе и интерпретации фактов. Логика феминистского эмпиризма состоит в том, что сексистские и андроцентристские предрассудки могут быть элиминированы или «скорректированы» женщинами-учеными посредством строгой приверженности существующим методологическим нормам научного исследования.
Феминистский концептуализм (С. Хардинг, Х. Роуз, Н. Хартсок) основывается на том, что феминистское исследование более моральное и «понимающее», чем предыдущие, поскольку в основе его ведущей позиции лежит опыт борьбы женщин против различных форм угнетения (политического, экономического, культурного, морального, физического и др.).
Феминистский постмодернизм (Р. Брайдотти, Л. Николсон, С. Хекман) центральной частью своей программы заявляет критику фаллоцентризма как дискурсивной формы подавления женщин. В феминистском постмодернизме постулируется отказ от рациональной модели, признание, что не существует единой, универсальной эпистемологии, а есть лишь «плавающие горизонты», где нет границ между субъектом и объектом, присутствует взаимодействие языка и мира как конституирующих значение и реальность.
Феминистская социальная эпистемология, с точки зрения В. А. Гайденко, является синтезом размышлений по поводу определения феминистской перспективы в науке. Социальные эпистемологи (Э. Андерсон, Х. Лонгино) не отбрасывают идеалы рациональности и объективности, как «устаревшие» или «маскулинные», а включают их в анализ гендерных структур и настаивают на «ценностно-нагруженном» исследовании.
Основной целью феминистской эпистемологии, таким образом, становится изучение влияния гендера на характер, развитие, производство знания и анализ гендерных стереотипов в научном исследовании.
Следовательно, негативизм истории науки по отношению к философии, долгое время претендовавшей на установление универсальных нормативных стандартов построения научного знания, привел к тому, что в качестве теоретических оснований исследований историки науки все чаще обращаются к социологии и культурологии. Данная тенденция имеет не только положительные последствия в виде открытия новых областей и методик анализа, но и немало отрицательных. В частности, это появление широкого спектра постмодернистских версий истории науки (деконструктивистские, феминистские, социоконструктивистские варианты, эпистемологические), которые исходят из тезиса о том, что социальное влияние на науку является атрибутивным, то есть любая компонента научной деятельности, от исследовательской организации до методик и типов научных утверждений, социально определена.
ПРИМЕЧАНИЯ:
1. Корбут А. Кеннет Джерджен: логика воображаемого // Джерджен К. Дж. Социальный конструкционизм: знание и практика. Минск: Изд-во БГУ, 2003. С. 13.
2. Цит. по: Улановский А. М. Конструктивизм, радикальный конструктивизм, социальный конструкционизм: мир как интерпретация // Вопр. психологии. 2009. № 2. С. 38.
3. Огурцов А. П. Социальная история науки: стратегии, направления, проблемы // Принципы историографии естествознания: XX век. СПб.: Алетейя, 2001.
4. Блур Д. Сильная программа в социологии знания // Логос. 2002. № 5−6 (35).
С. 166.
5. Латур Б. Дайте мне лабораторию, и я переверну мир // Там же. С. 211−241.
6. Коркюф Ф. Новые социологии. М: Ин-т эксперимент. социологии- СПб.: Алетейя, 2002. С. 40.
7. Скотт Дж. Гендер: полезная категория исторического анализа // Введение в гендерные исследования. Ч. 2. Харьков — СПб., 2001. С. 422−424.
8. Гайденко В. А. Феминистская эпистемология как постнеклассический феномен: дис. … канд. филос. наук. Киев, 2000.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой