К вопросу о недискурсивности смысла и субъектности дискурса

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Литературоведение


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

ОНТОЛОГИЯ И ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ
УДК 165.8 + 159. 923.2 + 111. 1
Е. В. Биричева
К ВОПРОСУ О НЕДИСКУРСИВНОСТИ СМЫСЛА И СУБЪЕКТНОСТИ ДИСКУРСА
Данная статья посвящена исследованию вопроса соотношения языка и онтологии, рассматриваемому с позиции авторского концепта «субъекта», который, в свою очередь, предполагает выявление статуса и взаимосвязи таких категорий, как «смысл», «бытие», «мир», «дискурс», «Я».
This article is devoted to investigating of the question of relations between language and ontology that is considered from position of the author'-s concept of the «subject», which involves detection of the status and interconnection of such categories as «sense», «being», «world», «Discourse», «I», in its turn.
Ключевые слова: смысл, субъект, дискурс, язык, онтология, бытие, мир, Я.
Keywords: sense, subject, Discourse, language, ontology, being, world, I.
Философия по природе парадоксальна, но не потому, что отстаивает наименее правдоподобные мнения или принимает мнения взаимно противоречивые, а потому, что она пользуется фразами стандартного языка, чтобы выразить нечто выходящее за рамки мнения и даже вообще предложения.
Ж. Делёз
Сказать, что смысл парадоксален, — это не просто значит поставить языковой штамп, но отослать к вопросу о смысле, одному из самых сложных и одновременно неизбежных для философии [1]. Традиционно категория смысла связывается с понятием языка, но представляется, что только через язык её определить невозможно. «Обитая» в языке, смысл с ним не совпадает и, более того, не может быть высказан в языке. С другой стороны, как и в словах, «в вещах самих по себе смысла нет» [2]. «Смысл мира должен лежать вне его» [3]. Но мож-
© Биричева Е В., 2011
но ли приблизиться к разрешению проблемы смысла, утверждая его трансцендентальность? И да и нет. Эти одновременно сосуществующие «да и нет» показывают парадоксальную природу смысла и ведут на ветвящуюся дорогу, пролегающую через смысл. Прийти к смыслу нельзя, но пройти через него можно (в отличие, например, от «пути к языку» [4]). Поэтому, возможно, отвечая на каждый встречающийся на пути вопрос «и да и нет», мы не приблизимся к смыслу, однако нам представляется, что данная методология позволяет под одним из углов зрения показать, что такое смысл, через его парадоксальные отношения с понятиями «язык» и «онтология», «переживание» и «Я», «дискурс» и «субъект».
И тем не менее, вступая на дорогу парадоксов, то есть определившись с переменными величинами (а лучше сказать «неделимыми вариациями» [5]), мы должны в начале пути оговорить «условия» задачи, те «постоянные», которые будут задавать характер движения, и методы — «инструменты», которые помогут не сбиться с пути. Поэтому, прежде чем говорить о соотношении смысла с обозначенными выше категориями, стоит ответить на вопрос о связи последних друг с другом, набросать некоторый «план действий», определиться с контекстом.
Например, то, что язык связан с онтологией (под онтологией в данном контексте мы понимаем определённый способ организации бытия), наверное, сегодня уже не ставится под сомнение. Любой искусственный язык, не имея своей онтологии, не получил бы конкретики и специфических свойств, отличающих его от других языков, а онтология без воплощения в языке осталась бы лишь интуицией. Как в контексте такой взаимосвязи понимаются данные категории? Принадлежит ли язык онтологии или онтология — языку? Уместен ли вообще вопрос о первичности той или иной категории? Ответы на эти вопросы могут быть даны совершенно в разном ключе, более того, они могут быть абсолютно противоположны. Поэтому значимым «условием» контекста становится выявление соответствующих онтологических допущений.
Изберем в качестве меодологии творчество концептов [6], «мышление зрением» [7], которое включает «множественность центров, смещение
перспектив, путаницу точек зрения» [8] как неизбежный характер движения через смысл. Пусть основным онтологическим положением будет следующее: «Субъект — это способ бытия Я в Мире». Основное отличие «субъекта как способа бытия» от «онтологии как определённого способа организации бытия» (см. выше) заключается в том, что, в нашем понимании, субъект является тем моментом в бытии, который вызывает к жизни эту организацию, то есть «активным началом» в некой «структуре» бытия. Поэтому если под способом здесь понимается «способность» как активное начало, тогда способ бытия Я предполагает то, что Я постоянно устанавливает границы с дискурсами, само при этом имея событийную природу, то есть Я «находится» в Мире, одновременно и совпадая с ним, и прочерчивая (и перечерчивая) «свои» границы с дискурсами. Я, как и дискурсы, с другой стороны, имеет природу среды и поэтому граничит с дискурсами. Граница между Я и дискурсами — это движение установления отношений, текучая, постоянно изменяющаяся и подвижная пористая мембрана, одновременно несущая функцию соединения Я и Мира и функцию их разграничения. «Мембраны… несут потенциалы и возрождают полярности, они приводят в соприкосновение внутреннее и внешнее пространства» [9]. Это и есть субъект как способ бытия: «сшивание» Я и Мира, движение «туда-обратно», которое само по себе является необходимым условием для существования и Я, и Мира. Субъект для Я как кожа для человека: человек не может существовать без этого жизненно важного органа, «кожа обладает некой чисто поверхностной жизненной потенциальной энергией» [10] (подробнее о коже как биологически важной мембране см. [11]). Но субъект не всегда подразумевает человека. В современном понимании субъект перестаёт выполнять функцию «кто?» («что?») бытия, основы бытия, «почвы» бытия, подлежащего (место классического субъекта теперь занимают дискурсы), но, с другой стороны, субъект становится текучей, подвижной основой бытия, самой способностью давать бытие, то есть отвечает на вопрос «как?» бытия (и в этом смысле субъект приобрёл совершенно иной статус по отношению к субъекту классической традиции).
Чтобы показать связь языка и смысла, представляется целесообразным начать с момента соприкосновения дискурса и смысла. «Язык состоит из множества несводимых друг к другу дискурсов, каждый из которых имеет свою логику, свои законы» [12]. Эта особенность была обозначена М. Фуко как «порядок дискурса». Имея ри-зомную структуру, дискурс представляет собой «активное динамическое пространство, в рамках которого не просто происходит определённое структурирование языка и реальности, но и их
постоянное переструктурирование» [13]. Дискурс также имеет «властную» природу: каждый «локальный» дискурс стремится захватить всё собой, распространиться как можно шире (по словам Р. Барта, «власть. гнездится в любом дискурсе, даже если он рождается в сфере безвластия» [14]). «Каждый дискурс стремится расширить свое локальное пространство, захватив и подавив окружающие разбивы, способы организации пространства, что, конечно, никогда не удается ему полностью» [15]. Пространство дискурса постоянно детерриториализируется и ретерриториализирует-ся: внутри и снаружи вновь и вновь прочерчиваются границы. И это смысловые границы, смысловые поверхности. «Гладкая поверхность — это характер дискурса», — цитирует Ж. Делёз Л. Кэрролла [16]. И в этом смысл парадоксально дис-курсивен: он, как и дискурс, имеет природу поверхности (не плоскости, а сложной, развитой, складчатой поверхности, имеющей свои измерения и толщину). Но в то же самое время смысл недискурсивен, потому что его нельзя высказать -можно только выразить. «Смысл — это выражаемое предложения, это бестелесное на поверхности вещей. чистое событие, которое упорствует и обитает в предложении» [17]. Ни в словах, ни в вещах (ни в языке, ни в телах, в терминологии Делёза) смысла нет. Он между ними — буквально это поверхность, которая их разделяет. «Вещи и предложения находятся. на двух сторонах границы, представленной смыслом. Эта граница ни смешивает, ни воссоединяет. скорее, она выступает в качестве артикуляции их различия: тело/ язык» [18]. Тут «смысл» у Делёза можно сравнить с «краской» или окрашенной поверхностью, через которую вещи, находящиеся по одну её сторону, как бы ставят штампы, образуя отпечаток по ту сторону этой поверхности — слова в языке. Однако понимание смысла как дискурсивного в постструктурализме, в частности у Ж. Деррида [19], ведёт к признанию самодостаточности дискурса: «Дискурс… имеет форму структуры толкований. Каждое предложение, которое уже само по себе имеет толковательную природу, поддается толкованию в другом предложении& quot-, — реально имеет место не интерпретационная деятельность субъекта, но & quot-моменты самотолкования мысли& quot- (Деррида)» [20]. Ту же самореферентную, самотолковательную природу предложения подмечает и Ж. Делёз, говоря о постоянной отсылке смысла предложения к тому, что должно быть обозначено в другом предложении. Он называет это «парадоксом неопределённого регресса», который «с необходимостью имеет сериальную форму» [21]. «Говоря нечто, я в то же время никогда не проговариваю смысл того, о чём идёт речь. с другой стороны, я всегда могу сделать смысл того, о чём говорю, объектом следующего предложе-
ния, смысл которого я, в свою очередь, при этом тоже не проговариваю» [22].
В данном случае (в случае нашей локальной задачи и обозначенной методологии) продуктивным является смещение, перемещение «между» различными позициями, что вовсе не означает расстановку приоритетов или признание несостоятельности той или иной точки зрения. Они все по-своему необходимы — каждая для своей локальной задачи. Поэтому, не отдаваясь во власть дискурса, мы способны разглядеть кое-что ещё, что важно для настоящего исследования, но не столь значимо в рамках постструктурализма. «Именно следуя границе, огибая поверхность, мы переходим от тел к бестелесному» [23]. Кто это «мы»? Если мы хотим ответить на этот вопрос, то снова приходится изменить угол зрения, совершить перемещение вслед за Ж. Делёзом (методология концептов которого, кстати, до конца не может быть отнесена ни к феноменологии, ни к логике, ни к постструктурализму — она предполагает перемещение «вдоль» и «между») от одной точки зрения к другой: от постструктуралистской к феноменологической. В этом движении воплощается новое понимание категории «субъект», становится очевидной невозможность отказа от этой категории даже в условиях признания правомерности концепта «смерти субъекта».
Исходя из обозначенного вначале онтологического положения, субъект — это движение установления отношения. Отношение всегда является чем-то «двусторонним», «двунаправленным», то есть это всегда взаимоотношение. Таким образом, как только Я выстраивает отношение к чему-то, имеет место и аналогичный процесс, направленный обратно в сторону Я. Если Я прочерчивает границу внутри себя, чтобы «встретиться» с дискурсом, то образуется подвижная смысловая поверхность: являясь «как?» бытия, субъект Я производит смысл на границе этой «встречи». Но со стороны дискурса таким же образом есть граница — другая сторона смысловой поверхности. Субъекты отношений между дискурсами (в том числе и между дискурсами и Я) населяют смысловые поверхности пересечения дискурсов, активируя дискурсы, вдыхая в них жизнь и производя смысл. Если субъект Я функционирует нормально, происходит взаимное расширение дискурсов с Я за счёт увеличения поверхности их соприкосновения, бесконечного производства складок смысла. Надо понять всю свою несвободу, понять то, что Я может существовать только зависимо от дискурсов — и в этой точке начинается свобода, потому что с признанием зависимости от дискурсов рождается зависимость дискурсов от Я (ведь только Я создаёт дискурсы внутри себя, выделяя себя из Мира). И только плетя ткань взаимосвязей, Я может осуществлять своё
самотворчество, что даёт возможность трансгрессии — постоянного и необходимого выхода за пределы Я, переконструирования границ. Именно поэтому мы занимаемся исследованием дискурсов, под влиянием которых находится Я и на которые оно влияет, — чтобы переживать рождение-смерть субъекта, а значит — чувствовать своё существование.
Посмотрим на «субъект» под другим углом зрения — экзистенциально-феноменологическим. Онтология здесь принадлежит в первую очередь Я (или Другому, где Другой = другое Я), так как бытие всегда индивидуально, а переживание бытия, которое, на наш взгляд, является первичным по отношению к языку, производит онтологическую интуицию Я (или Другого). «& quot-Я"- - не есть определение других вещей, само не предикат, но абсолютный & quot-субъект"-» [24], «Я всегда уже лежит основой» [25]. Я всегда уже находит себя в переживании, которое всегда уже осмыслено. Переживать в точке «здесь и сейчас» — значит уже быть внутри смысла, иметь событийную природу. Что такое «событийная» природа Я? Событие не дискурсивно. Оно по ту сторону от дискурса. Например, Ницше тоже не случайно использует выражение «по ту сторону добра и зла». Он тоже предлагает нам пройти через смысл, поменять угол зрения, чтобы, совершив потом движение обратно из события в дискурс, произвести смысл, осуществить «сшивание». «По ту сторону» — значит, что есть что-то «между» дискурсом и событием. Это парадокс речи: конечность её бесконечности, прерывность, перескок, рождение-смерть — но это нельзя высказать, можно только почувствовать, пережить. Это «этовость» смысла (см. пример про слово «это» из «Алисы в Стране чудес», приводимый Делёзом в «Логике смысла» [26]), являющегося в данном случае асимптотой, к которой с двух разных сторон стремятся дискурс и событие [27]. Переживание — это событие в отличие от дискурса, так же как остановка — в отличие от движения, скачок — в отличие от равномерности, прерывность — в отличие от непрерывности. Переживание как событие — это бытие одновременно и Я, и Мира. Но Я — не «полюс», а скорее «место» переживания. «Полюс», на наш взгляд, предполагает наличие как минимум второго полюса, а если хочется сказать, что «второй полюс переживания -это Мир», то это не так, потому что в этом «месте» (даже лучше сказать, в этом «образе действия») происходит объединение всего. Мир накладывается на Я, Я складывается с Миром. Как? Субъект-но. Переживание — это событие, когда понимаешь-ощущаешь, что Я и Мир — это одно и то же. И тут только субъект остаётся субъектом, потому что всё — в отношении. Например, не случайно тексты С. Жижека, особенно когда он говорит о субъекте, наполнены примерами, анекдотами, от-
сылками к фильмам. Возможно, потому что автор чувствует близость этой границы смысла, ему становится проще показать, чем сказать. Прервать дискурс событийностью, перейдя по ту сторону смысла. Дать возможность читателю ощутить смысл не через дискурс, а через переход сквозь смысл от дискурса к событию. Вызвать рождение смысла явным внутренним противоречием — это относится к стилю Жижека (см., например, «Возвышенный объект идеологии», глава 5 [28]). В Я переживается смысл, поэтому для существования Я необходимо производство смысла, и благодаря этому Я имеет событийную природу.
Таким образом, субъект производит смысл, то есть производить смысл для Я и является его способом бытия (подробнее о производстве смысла субъектом и о методологии Делёза см. [29]). Если это не так, то бытие бессмысленно, что уже противоречит «условиям» нашей задачи. Субъект -это «как?» бытия, это сила, активность, действо-вание, становление. Тогда смысл — это невыразимое выражаемое, это одновременно и «место встречи» субъектов дискурсов и субъекта Я, и то, что есть помимо языка, то, что выражается, производится. Но не было бы Я — не было бы всего этого, так как переживание первично. С другой стороны, не было бы смысла, производимого субъектом, -не было бы Я. Значит ли это, что субъект первичен? Вопрос о первичности здесь несколько некорректен, вернее, ответ на него парадоксален. И да и нет. Субъект дуален, как частица и волна, сила и поверхность, движение и граница. Это волнение частицы, сила поверхности, движение границы. И всё дуально, имеет «оборотную сторону» — это и показывает саму природу смысла. Он сам первичен при том, что его производит субъект- он сам вторичен при том, что даёт бытие. И цель не в том, чтобы разобраться, что было вначале, курица или яйцо, а в том, чтобы показать, увидеть, собрать в этом опыте «зрения» как можно больше оттенков, граней. Это достигается таким вот челночным движением туда-обратно, постоянным смещением точки зрения — и это движение смещения и есть субъект, и сам он «собирается» и «пересобирается» в зависимости от характера его перемещения по смысловой поверхности, потому что он тоже текуч и нестатичен. Он сам — пробегание серий себя самого. Собирание даёт Я возможность посредством субъекта приспосабливаться к разнообразным условиям: в одном дискурсе быть таким, как этого требуют правила этого дискурса, в другом — быть другим соответственно порядку этого другого дискурса, но при этом всегда оставаться Я в непрерывном самотворчестве. Ведь в конечном счёте вне Я и его переживания нет ничего. Всё замкнуто само на себя, но благодаря деятельности субъекта внутри чертятся и перечерчиваются границы, устанавливаются пределы, складывается и
раскладывается смысл. И это субъектный способ бытия Я. Чтобы Я существовало, ему необходимо постоянно вычленять своё Я из хаоса.
И тут наконец становится возможным показать на примерах связь субъекта и смысла, смысла и дискурса, дискурса и события, события и переживания, переживания и Я, Я и субъекта. (Каким же другим способом в условиях нашей задачи можно было бы показать смысл, пройти через него, как не с помощью субъекта, такого близкого по природе к смыслу?) Показывая функционирование субъекта, в силу выбранной методологии мы будем возвращаться, вновь проходя через смысл, к затронутым вопросам и ставить новые.
Прежде всего, вернёмся к постструктуралистскому дискурсу с его концептами «смерти субъекта» и «смерти автора». При всей своей на первый взгляд парадоксальности эти концепты помогают прояснить новое понимание категории «субъект» как с помощью исследования дискурса, так и в свете категории «смерти».
Вообще субъекту свойственно умирать. Это можно показать на жизненном примере, опыт которого имеется, скорее всего, у каждого. Почему говорят, что мы теряем частичку себя, когда теряем близкого Другого? Отчего нам больно, когда происходит такая потеря, связанная либо с уходом близкого из жизни, либо с разрывом, расставанием? Наверное, потому что мы теряем часть наших отношений, то есть субъект данного отношения Я и Другого. Уже ни с кем другим наш субъект не будет тем же, мы не сможем иметь те же отношения. Когда рядом не становится близкого Другого, появляется некая пустота, дырка в прослойке субъекта между Я и Миром. От этого больно — это как будто с участка тела сорвали кожу. Такую рану хочется залечить, эту пустоту хочется чем-то заполнить. Кто-то находит новые отношения в новом Другом, кто-то трансформирует своё отношение к ушедшему Другому, помня о нём, кто-то открывает для себя новые занятия, деятельность в дискурсах, чтобы не терять многогранность своего субъекта. Только новое, являясь пищей для Я, может помочь преодолеть эту боль, отвлечься от неё. Об этой необходимости субъекта быть многогранным, складчатым, с развитой поверхностью и говорит Ф. Гват-тари, когда описывает методы лечения психотических пациентов, используемые в клинике Ла Борд. Лечение проходит в общей атмосфере активности, в приобщении пациентов к деятельности, притом разнообразной, которая направлена на получение многогранного опыта, способного развивать поверхность субъекта [30]. Если же ничего не делать с пустотой, раной на поверхности субъекта, не пытаться преодолеть боль, то рана будет расти, прослойка субъекта будет отмирать, и вскоре между Я и Миром ничего не останется,
никакой связи — тогда оба эти компонента исчезают. Именно из-за боязни такого рода пустоты и последствий для Я мы часто не можем разорвать даже те отношения с Другим, которые приносят страдания. Мы думаем: «Уж лучше знакомые страдания, чем вообще пустота и неизбывная боль на месте этих отношений».
Смерть невозможно пережить (ведь «смерть не событие жизни» [31]). Свою — нет, но мы постоянно переживаем чью-то смерть. И когда в нас что-то умирает — это субъект, потому что умерло отношение. Тогда можно ли сказать, что наша жизнь — это постоянное переживание умирания? С одной стороны, это так, начиная ещё с древнегреческой традиции: таким должен быть мужественный человек, занятый умиранием и смертью. Но с другой стороны, ведь субъект в нас не только умирает, но и рождается, и трансформируется, как бы пульсирует, тем самым, как сердце, приводя в движение все элементы бытия, давая жизнь Я и Миру. Строго говоря, о смерти мы всё равно ничего не можем сказать — только о нашем опыте переживания умирания субъекта, мы также ничего не знаем о рождении, кроме опыта переживания рождения отношения. Кроме того, Я постоянно требуется подтверждение того, что оно живо. Как получить это подтверждение? Почувствовать боль. Как почувствовать боль? Умирать. Таким способом Я и существует во всей своей неполноценности за счёт постоянной смерти субъекта. Но «настоящая» смерть субъекта в дискурсе связана с растворением, которое происходит в отсутствие переживания существования. Тогда Я теряет упругость своих границ, свою событийную природу и, слабое, впускает в себя слишком много дискурсов, которые всегда стремятся распространить себя шире. И дискурсы действительно «убивают» субъект Я или, по крайней мере, настраивают его на работу как бы на службе этих дискурсов, растворяют субъект в их «порядке». Так происходит со многими людьми, которые не производят смысл-для-себя — они становятся жертвами моды, рекламы, идеологии и т. д. Я теряет и не производит смысл, поэтому перестаёт быть Я. Сохранить Я можно только с помощью его постоянного изменения. Можно ли сказать в этом случае, что дискурс безличен? И нет и да. Он безличен, пока Я с ним не сталкивается (то есть пока само Я не захочет с ним столкнуться, чтоб в очередной раз почувствовать свои границы, то есть то, что Я есть). Тогда «лицо» дискурса — это обратная сторона «лица» Я. Когда возникает отношение Я и дискурса, смысловая поверхность становится общей для субъекта Я и субъекта дискурса, то есть любой дискурс безличен, пока Я не организует для себя встречу с ним.
Производить смысл — это как готовить рагу из языка. Во-первых, рагу из овощей — это не то же
самое, что эти овощи отдельно. Нужны сила огня, переработка формы, вкусовые приправки и т. п. Во-вторых, либо оно потом становится пищей для Я, либо дискурс завораживает Я, втягивает Я в себя, блокируя работу субъекта по производству смысла-для-Я на необходимом для существования Я уровне — и тогда Я растворяется, само теряет форму и идёт в рагу дискурсу на съедение, как цветная капуста. Здесь не случайна такая «несерьёзная» метафора: она отсылает к статье Сартра «Экзистенциализм — это гуманизм». Когда автор говорит об экзистенциальном переживании, которое предполагает производство смысла-для-Я, он имеет в виду то же самое: «Человек — это прежде всего проект, который переживается субъективно, а не мох, не плесень и не цветная капуста» [32].
Рождение-смерть субъекта при «встрече» с дискурсом проще всего показать, рассматривая текстуальную реальность, в которой соприкасаются Я автора, Я читателя и язык. Рассмотрим, что происходит между этими участниками взаимоотношения на конкретном примере со стихотворениями, и постараемся объяснить происходящее согласно данной онтологии.
Например, я открываю стихотворение М. Ю. Лермонтова «Мой демон» [33]. Что происходит, когда я читаю текст? Я его читаю. Это значит, что в процессе чтения текст обретает своё бытие, текст живёт. Чтение — это способ бытия текста для читателя, который, соответственно, определяется субъектом текста. По сути, когда я читаю строчку «собранье зол его стихия», «внутри» моего Я работает субъект, доставая из глубины Я ассоциации (даже самые «неконтекстуальные» для данного текста — такие, как ассоциация слова «зло» во множественном числе со словом «зола» 6 «пыль» 6 «песок»), созвучия и ощущения (сочетание звуков [с], [з], [о], воспроизводясь во мне, собираются во вздымающуюся волну ритма, рисуя её гребень переходом к [и] и [х] и давая ощущение того, что эта волна сейчас обрушится превращением пены в следующую строчку, отделённую точкой с запятой «носясь меж дымных облаков»), образы (знакомая с образом-символом Демона, я чувствую его среду уже в первой строчке). Субъект текста — это «как?» текста, то есть «как я читаю текст?». Вот таким способом: плетя из предоставляемого языкового поля литературного дискурса нить моего восприятия текста, то есть смысловую поверхность текста. Текст не может быть статичен, он живёт здесь и сейчас, а это неуловимое, неспособное быть схваченным движение, дающее тексту определённое бытие, не может быть не заметно — он предстает субъектом. Но каким же образом язык связан с онтологией в данном случае? Я автора, исходя из своей интуиции, работает с языком в литературном дискурсе, создавая неповторимый
отпечаток, преломление своей онтологии в тексте. К примеру, стихотворение Пушкина «Демон» [34] никогда не спутать со стихотворением «Мой демон» Лермонтова, потому что за текстом чувствуется разная онтология. У Пушкина «впечатленья бытия» чётко контрастируют с чуждым ему «злым гением», в то время как у Лермонтова Демон при всей своей страсти к бурям и сражениям неотрывно связан с лирическим героем общей «тайной» как бы того «настоящего», «неподдельного» бытия:
Покажет образ совершенства И вдруг отнимет навсегда И, дав предчувствия блаженства, Не даст мне счастья никогда.
И вслед за Демоном лирический герой Лермонтова будет искать пограничные состояния, испытывать судьбу, захлёбываться нереальной красотой, потому что для него бытие вовсе не связано с «жизнью» среди «взоров дев» и «пенья соловья». Тексты разных авторов не спутаешь, потому что каждой онтологии соответствует свой язык, а понимаем мы это благодаря работе субъекта, который переводит язык автора на язык Я читателя вплоть до расстановки пауз (ритм прочтения). А совершенно разные тексты, связанные одной темой или одним образом, у одного автора воспринимаются как тексты именно одного Я по той же причине связи языка и онтологии. Например, у А. А. Блока есть два стихотворения под названием «Демон» (1910 г. [35] и 1916 г. [36]). В первом стихотворении перед читателем предстаёт «Демон поверженный», а во втором — «Демон летящий», и, тем не менее, эти два текста объединяет одна экзистенциальная онтология неизбывного переживания. Авторский языковой стиль возникает из онтологической интуиции автора, но благодаря определённому языковому стилю невозможно создать онтологию, если она изначально не присутствует за создаваемым текстом. Текст ради текста — мёртвый текст. Например, почему только стихотворения В. В. Маяковского, написанные в «футуристическом» стиле, живы для нас сегодня, а все остальные тексты футуристов умерли вместе со своими авторами, так и не став неоклассикой? Представляется, что это произошло потому, что Маяковский писал, производя смысл-для-себя, вкладывая в свою неповторимую смелую, перехватывающую дыхание поэзию неологизмов онтологию не вмещающегося ни в какие пределы вселенского Я, а не просто изображал пляску языковых элементов ради создания языкового стиля.
Жизнь любого текста определяется его автором и его читателем. Их взаимоотношение состоит во взаимном использовании. Текст использует и автора, и читателя с целью рождения нового тек-
ста так же, как душа для того, чтобы родить новую душу, должна использовать тела, в которых возникает душа. С другой стороны, и автор, и читатель, по-разному взаимодействуя с текстом, используют его для производства смысла-для-себя. Текст безличен до тех пор, пока Я не вживается в текст с образованием субъекта. Я (будь оно Я автора или Я читателя) выстраивает отношения с текстом. Автор пишет всегда с целью воздействия (пусть даже это неосознанная цель воздействия на своё Я). Когда пишем, мы всегда надеемся, что кто-то это прочтёт, если это даже будем мы сами через промежуток времени.
Мёртв ли автор для читателя? И нет и да. Нет, потому что в любом тексте Другого есть чуждое что-то, поэтому текст воспринимается читателем как текст Другого. Текст Другого — это текст Другого именно из-за того, что, когда мы его читаем, происходит работа субъекта Я читателя, противоположная по направлению работе субъекта Я автора. Читатель асимптотически приближается к смыслу текста с другой стороны, нежели автор. И тут язык вносит свою долю в положительность различия между Я и Другим, давая почувствовать, что за ним стоит отличная от интуиции Я онтология хотя бы в силу различного наполнения смыслом одних и тех же языковых единиц для Я и для Другого. Да, благодаря той же работе языка, с одной стороны, и благодаря тому, что Я образует всегда свой субъект текста за счёт производства смысла-для-себя — с другой. Читая текст, мы встречаем, конечно, не «труп» субъекта автора, мы встречаем нечто живое — субъект текста (то есть субъект литературного дискурса).
Неизвестно, каким смыслом наполнял текст автор, думал ли он об использовании тех или иных литературных приёмов, чтобы что-то подчеркнуть, на чём-то заострить внимание и т. д. Это и неважно, потому что мой смысл никогда не совпадёт со смыслом автора, мне важен только смысл-для-се-бя. Это происходит в силу того, что, во-первых, мой субъект ткёт сам поверхность смысла, а во-вторых, Я читателя, по крайней мере, находится «по ту сторону» смысловой поверхности от субъекта текста, от литературного дискурса, поверхностью которого является субъект текста в нашем примере. Но тут и проявляется субъектность (и субъективность) автора, так как текст обретает бытие благодаря его, автора, переживанию. Неважно, под влиянием чего родился текст: автор ощутил красоту природы или боль утраты, прочитал текст Другого или стал свидетелем какого-то события, погрузился в мечты или в глубины своей памяти, -неважно- главное то, что имело место переживание, которое отражается в тексте, являясь сигналом движения в Я, сигналом того, что пошла работа на поверхности смысла. И тут ясно видна разница: не субъект что-то переживает, но Я пе-
реживает что-то с помощью субъекта, с помощью его рождения-умирания (а точнее можно было бы сказать «способом субъекта»). Тексты создаются не просто ради текстов, а, по крайней мере, с целью вызвать переживание в Другом, и это, на наш взгляд, главный, а не побочный продукт языка как смыслоозначения. Это помогает поддерживать жизнь дискурсов, которые являются изоморфными дискурсами наших Я, т. е. нашу среду Мира. Образуется субъект-субъектное отношение, благодаря которому живёт Я. Также можно сказать, что в тот момент, когда мы задаёмся вопросом «каково было переживание автора, когда он писал текст?», в этот же момент автор для нас рождается (а вовсе не умирает) как концептуальный персонаж.
Надо отметить, что в такого рода онтологии отношение (взаимоотношение) может быть только субъект-субъектным, поскольку Я, да и любой дискурс (просто про Я говорить топологически роднее), здесь не знает другого способа бытия, кроме субъекта. Вследствие этого встречное движение отношения дискурса к Я тоже субъектное, то есть если Я имеет дело с текстом, то субъект Я вступает во взаимодействие и взаимопроникновение с субъектом текста. Всё здесь находится в тесной взаимосвязи: без автора не было бы текста, без текста в Я за счёт субъекта не возникло бы переживание, а значит, и не было бы Я — без движения субъекта всего этого не было бы. У многих людей так всё и происходит: у них не включается производство смысла на глубоких уровнях, достаточное для переживания, то есть вместо работы субъекта Я работают дискурсы своими субъектами, блокируя резонанс любых отношений в Я. Кто-то может посчитать, что субъект здесь представляет собой мёртвую маску, искусственный конструкт, пустое слово, но без субъекта Я не имеет бытия. Просто бытия не может быть (самого по себе) — нужен как минимум способ фиксации бытия: его смысловая поверхность осуществляется только тогда, когда на ней субъект осуществляет способ бытия своего дискурса (или Я). Субъект — это такое движение обострения поверхностных эффектов между дискурсами, которое их активизирует, изменяет, конструирует, давая самим дискурсам бытие.
Со своего «угла зрения» не согласимся с Р. Бартом, утверждающим, что «письмо есть изначально обезличенная деятельность» [37]. Процесс письма не может быть обезличенным, так как Я автора производит в этом смысл-для-себя. Когда заканчивается работа Я автора, его субъект текста умирает, отсюда берёт начало субъект текста читателя. Авторский субъект текста вовсе не то же самое, что и субъект текста читателя. Авторский субъект связан с «творчеством-в-язык», когда материалом для производства смысла становятся
интуиции и вообще Я автора: происходит как бы перевод смысла-для-себя на письменный язык (вытягивание смысла из глубин Я на поверхность языка). Читательский субъект текста занимается обратным переводом с письменного языка на интуиции своего Я — «творчеством-из-языка». Но эта направленность показывает лишь направление работы субъекта текста, который является как бы видом субъекта литературного дискурса. В обоих случаях, и с автором, и с читателем, существует движение субъекта Я, которое направлено в обратную сторону для контроля перевода с языка текста на язык Я, для дешифровки образов и неязыковых элементов, наконец, для изменения самого текста с помощью наполнения его смыслом конкретного Я. И цель этого субъекта всегда «самотворчество» (через производство смысла-для-се-бя), для Я не важно, из какого дискурсивного материала оно производится (то есть это происходит не только с литературным дискурсом). А если мы говорим о бытии конкретного текста, это значит, что уже есть субъект, его оживляющий, у конкретного текста есть только настоящее время. Почему бывает по-светлому грустно после прочтения текста, который понравился? Возможно, потому что после прочтения субъект текста для меня как читателя умер, совершив работу производства смысла-для-меня, изменив моё Я. Слившись со мной в процессе смыслорождения, субъект текста с его окончанием теперь умер, как шов умирает в отсутствие ткани, которую он сшивает. Однако после прочтения текста во мне остаются не только образы, эмоции, чувства, воспоминания, отпечаток смысла и т. п., но и концептуальный персонаж самого автора (что-то вроде лирического героя автора). Получается, что Я автора умудряется каким-то образом жить во мне как в читателе. Это происходит, потому что имеет место и обратное (эту связь через пропасть и осуществляет смысл, через который мы можем пробраться друг к другу) — в авторе всегда живёт читатель, потому что, производя смысл-для-себя, мы поддерживаем нашу общую среду бытия (даже, наверное, не среду, а «бытийную» природу Я, а вместе с ним и Мира, и дискурсов) — мы всегда неотъемлемо от производства смысла-для-себя производим смысл-для-Другого. Изначально автор влияет на текст, создавая его для того, чтобы текст повлиял на читателя. Читатель тоже влияет на текст, потому что создаёт из него смысл-для-себя. Но и текст влияет как на автора, так и на читателя, так как бесконечный процесс производства смысла ничего не оставляет неизменным. Если бы не было Другого, который живёт в авторе, не родился бы текст. И чтение текста имеет только настоящее измерение, потому что здесь и сейчас идёт творчество как самотворчество. Тут Я и Мир, сшиваясь, накладываются друг на друга и совпадают. Если я читаю Лермон-
това, то его концептуальный персонаж здесь и сейчас нашёптывает мне коды, раскодируя которые я получаю пищу смысла, одновременно давая смысл Миру. Вот эта процессуальность переживания и есть субъект. А то, что есть помимо Я — это смысл (поэтому мы говорим о недискурсивности смысла), и с такой точки зрения получается, что «смысл является его [Я] формой» [38].
Примечания
1. Здесь мы не касаемся различия понятий «субъектности» и «субъективности», но пользуемся первым из них, показывая тем самым то, что мы говорим о категории «субъект». Подробнее об этом см. Комаров С. В. Метафизика и феноменология субъективности: исторические пролегомены к фундаментальной онтологии сознания. СПб.: Алетейя, 2007. С. 714−726.
2. Бакеева Е. В. Принять парадокс, или Усилие смирения. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2009. С. 10.
3. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат / Либрусек. URL: www. lib. rus. ec/b/139 598/read (дата обращения: 02. 10. 2011).
4. Хайдеггер М. Путь к языку // Хайдеггер М. Время и бытие: статьи и выступления / пер. с нем.- сост., пер., вступ. ст., коммент. и указ. В. В. Бибихина. СПб.: Наука, 2001. С. 359−378.
5. Делёз Ж., Гваттари Ф. Что такое философия? / пер. с фр. и послесл. С. Зенкина. М: Академический проект, 2009. С. 167.
6. Там же. С. 6.
7. Комаров С. В. Указ. соч. С. 656.
8. Делёз Ж. Различие и повторение / пер. с фр. Н. Б. Маньковской, Э. П. Юровской. СПб.: Петрополис, 1998. С. 78.
9. Делёз Ж. Логика смысла / пер. с фр. Я. И. Свир-ского. М.: Академический проект, 2011. С. 140.
10. Там же. С. 140.
11. Там же. С. 140−141.
12. Котелевский Д. В. Понятие локального дискурса и его границы // Многообразие жанров философского дискурса: кол, монография: учеб. пособие / под общ. ред. д-ра филос. наук В. И. Плотникова- Рос. филос. о-во и др. Екатеринбург: Банк культурной информации, 2001. С. 107.
13. Там же. С. 110.
14. Барт Р. Актовая лекция, прочитанная при вступлении в должность заведующего кафедрой литературной семиологии в Колледж де Франс 7 января 1977 года / Библиотека Гумер. URL: www. gumer. info/ bogoslov_Buks/protestant/Bart_lecture. php (дата обращения: 02. 10. 2011).
15. Котелевский Д. В. Указ. соч. С. 112.
16. Делёз Ж. Логика смысла. С. 22.
17. Там же. С. 32.
18. Там же. С. 39.
19. См. Дeppuда Ж. Письмо и различие | пер. с фр. А. Гараджи, В. Лапицкого и С. Фокина- сост. и общ. ред. В. Лапицкого. СПб.: Академический проект, 2000. [На с. 7−42 находим: «смысл должен дождаться, пока его выскажут», «смысл предстаёт как… прочитанный», «оно [письмо] творит смысл» и т. д. Здесь же есть и указание на отличия феноменологического и постструктуралистского дискурса, которые в рамках данной работы подразумеваются, но не проговариваются. ]
20. Mo? e^o M. А. Дискурс || Энциклопедия постмодернизма I Электронная библиотека Infolio. URL: www. infoliolib. info| philos| postmod| diskurs. html (дата обращения: 02. 10. 2011).
21. Дeлeз Ж. Логика смысла. С. 54.
22. Там же. С. 44.
23. Там же. С. 20.
24. Xайдeггep M. Бытие и время | пер. с нем.
B. В. Бибихина. Харьков: Фолио, 2003. С. 358.
25. Там же. С. 359.
26. Дeлeз Ж. Логика смысла. С. 41.
27. Там же. С. 41.
28. Жuжeк С. Возвышенный объект идеологии | пер. с англ. В. Софронов. M.: Художественный журнал, 1999. С. 155−200.
29. Бupuчeва E. В. Концепт «субъекта» в онтологии Ж. Делёза: производство смысла II Актуальные проблемы российской философии: межвуз. сб. науч. тр. (по материалам Всерос. науч. конф., Пермь, 29−30 сентября 2011 г.): в 2 т. | Перм. гос. нац. иссл. ун-т. Пермь, 2011. Т. 1. С. 191−197.
30. Guattari F. Chaosmosis: an Ethico-Aesthetical Paradigm | Translated by Paul Bains and Julian Pefanis. Indiana University Press, Bloomington& amp-Indianapolis, 1995. P. 6−7.
31. Bumгeншmeйн Л. Логико-философский трактат.
32. Cаpmp Ж. -П. Экзистенциализм — это гуманизм II Сумерки богов I Библиотека Фонда содействия развитию психической культуры (Киев). URL: www. psylib. org. uaIbooksIsartr01Iindex. htm (дата обращения: 02. 10. 2011).
33. Лepмoнmoв M. Ю. Сочинения: в 2 т. Т. 1 | сост. и коммент. И. С. Чистовой- вступ. ст. И. Л. Андроникова. M.: Правда, 1988. С. 121.
34. Пушёт А. С. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 2. Стихотворения 1823−1836. M.: Гос. изд-во художественной литературы, 1959. С. 13.
35. Блoк А. А. Стихотворения. Поэмы. M.: Дрофа: Вече, 2002. С. 233.
36. Там же. С. 252.
37. Баpm P. Смерть автора || Барт Р. Избранные работы: семиотика: поэтика I пер. с фр., сост., общ. ред. и вступ. ст. Г. К. Косикова. M.: Прогресс, 1989.
C. 385.
38. Бакeeва E. В. Указ. соч. С. 12.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой