Гендерные, социальные и национальные перформативные конструкции в романе Т. Фонтане «Эффи Брист»

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Литературоведение


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

УДК 821. 112.2. 01:7−043. 5
Вестник СПбГУ. Сер. 9. 2014. Вып. 1
А. В. Елисеева
ГЕНДЕРНЫЕ, СОЦИАЛЬНЫЕ И НАЦИОНАЛЬНЫЕ ПЕРФОРМАТИВНЫЕ КОНСТРУКЦИИ В РОМАНЕ Т. ФОНТАНЕ «ЭФФИ БРИСТ»
Санкт-Петербургский государственный университет, Российская Федерация, 199 034, Санкт-Петербург, Университетская наб., 7/9
В статье речь идёт о конструировании гендерных, социальных и национальных стереотипов в речи персонажей романа Теодора Фонтане «Эффи Брист». Показано, каким образом герои создают на речевом уровне рамки «воображаемых сообществ». Способы конституирования тендера, нации и социума рассмотрены в свете концепции перформативного гендера Джудит Батлер, а также теории национализма Бенедикта Андерсона. Библиогр. 17 назв.
Ключевые слова: немецкая литература XIX века, речь персонажей, гендер, национальная проблематика, перформатив.
GENDER, SOCIAL AND NATIONAL PERFORMATIVE CONSTRUCTIONS IN THE NOVEL & quot-EFFI BRIEST& quot- BY T. FONTANE
A. V. Eliseeva
St. Petersburg State University, 7/9, Universitetskaya nab., St. Petersburg, 199 034, Russian Federation
This article is about the construction of gender, social and national stereotypes in the characters'- speech of Th. Fontane'-s novel & quot-Effi Briest& quot-. It is shown how the heroes create the framework of & quot-imagined communities& quot- on the speech level. The ways of gender, nation and society consruction are considered in the light of Judith Butler'-s performative gender concept and of Benedict Anderson'- nationalism theory. The study reveals the generation mechanisms affinity between gender, nation and class constructs as exemplified by the concrete work of 19th-century German literature. Refs 17.
Keywords: German literature of the 19th century, characters'- speech, gender, national problems, performatives.
Роман Теодора Фонтане (1818−1898) «Эффи Брист» (& quot-Effi Briest& quot-, 1895) является одним из самых известных произведений немецкой литературы. Обычно этот роман рассматривают как социально-критическое сочинение, образец так называемого буржуазного (или поэтического) реализма [1, 2, 3]. В последнее время в литературоведческих исследованиях все чаще встречается мнение о том, что роман тесно связан с культурой fin de siecle, с тенденциями рубежа веков [4, 5], с модернистской парадигмой [2]. Разумеется, оба прочтения текста не исключают друг друга и наличие элементов литературы fin de siecle (фигура женщины-ребёнка, флоральные мотивы, повышенный интерес к теме смерти и т. п.) вполне вписывается в «картину общества» Германии бисмарковского периода с его иерархичностью, сословными границами, законами чести, подчинённым положением женщины. Значительное внимание исследователи уделяли гендерной проблематике в романе [6, 7, 8].
В данной статье будет сделана попытка проанализировать конструирование социальных, гендерных и национальных стереотипов на речевом уровне — прежде всего, в речи персонажей романа (огромное место занимают в тексте диалоги — так, уже первая глава состоит больше чем на 60% из диалогов, в других главах их доля ещё больше, например, в пятой главе они составляют около 73% текста, в десятой главе — около 82% [9, S. 338, 342]), а также в тексте нарратора — повествование в произведении ведётся от третьего лица. При создании статьи использована ме-
тодика тендерных исследований, в частности, концепция перформативного гендера Джудит Батлер, а также достижения теории национализма Бенедикта Андерсона.
В многочисленных диалогах романа обращает на себя внимание склонность героев к обобщениям, реализующаяся на речевом уровне в частом использовании личного местоимения «мы» (& quot-wir"-), за которым следует приложение, а затем предикат. Примером этой часто фигурирующей в романе конструкции является заявление Эффи из восьмой главы: «Мы, женщины, вовсе не так плохи» [10, с. 73]. В той же главе говорится об острой интуиции женщин. Так, Эффи обращается к Гизгюбле-ру: «А потом, сразу видно, что вы совсем не такой, как другие. На это у нас, женщин, острый глаз» [10, с. 73]. Необходимо заметить, что, в отличие от перевода текста, в оригинале повторяется характерная конструкция с именительным падежом: «…dafur haben wir Frauen ein scharfes Auge& quot- [11, S. 64]. Встречаются также вариации этой конструкции. Так, в четвёртой главе мать Эффи, Луиза Брист, декларирует: «Но, милая моя Эффи, в жизни нужно многого остерегаться, и тем более нам, женщинам» [10, с. 43], в оригинале подлежащее тоже стоит в именительном падеже: «wir mussen vorsichtig im Leben sein, und zumal wir Frauen& quot- [11, S. 29]. В данном случае высказывание, сначала имеющее генерализирующее значение, относящееся ко всем людям, в конце особо выделяет категорию женщин. Большинство подобных обобщений относится к сфере гендерных качеств и ролей.
В двадцать первой главе Эффи заявляет о большей догадливости женщин по сравнению с мужчинами: «Мы, женщины, к которым я теперь могу себя причислить (и, рассмеявшись, она протянула ему руку), мы, женщины, наделены способностью быстро угадывать. Мы не такие тяжелодумы, как вы» [10, с. 179]. Речь идёт также об особой сложности душевной организации женщин: доктора Руммшюттеля, как замечает героиня, многие называют «дамским доктором». «Но в этих колких словах, по-моему, скрывается похвала — к нам, женщинам, далеко не всякий умеет найти подход» [10, с. 201]. Иногда в данной конструкции пропущено приложение — «женщины», но остаётся генерализирующее «мы»: в пятнадцатой главе Эффи говорит мужу: «Мы должны быть обольстительными, иначе мы ничто.» [10, с. 126].
Интересно, что из всех фигур романа к таким обобщениям с местоимением «мы» чаще всего прибегает сама Эффи, затем её мать. В рамках распространённой бинарной оппозиции: «женщины — мужчины» противоположностью обобщению «мы, женщины» выступает сочетание «мы, мужчины». Его формулирует в двадцать первой главе муж Эффи, барон Инштеттен: «Мы, мужчины, действительно эгоисты» [10, с. 183]. Контекстуальным антонимом местоимения «мы» при конституирова-нии гендерных ролей выступает в романе «вы». Именно противопоставление «мы» и «вы» создаёт бинарную оппозицию мужского и женского. Эту линию продолжает Инштеттен, находящий поддержку у Эффи: «Ты просто маленькая кокетка». — «Слава богу, что ты так говоришь. Для вас, мужчин, это самое лучшее, чем может быть женщина», — отвечает героиня [10, с. 126].
Нужно отметить, что использование местоимения «мы» характерно для героев романа и в прочих сферах жизни, оно соотносит говорящего с неким целым (не только гендером, но и социальным слоем). Местоимением «мы» интенсивно пользуется Инштеттен в разговоре с Вюллерсдорфом, решающем судьбу Эффи. В этом диалоге он эксплицитно выражает представление о принадлежности каждого человека общественному целому: «Каждый из нас живет не сам по себе, все мы являемся
частицами единого целого, и нам приходится считаться с ним, с этим целым, хотим мы этого или нет» [10, с. 234−235].
В этих конструкциях присутствуют формы местоимений не только первого и второго лица множественного числа, но и третьего лица множественного числа. Так Эффи обобщает представления мужчин о «шарме, обращаясь к знакомой»: «Ведь у вас есть то., что мужчины называют & quot-шарм"-, — вы очаровательны, жизнерадостны, пленительны» [10, с. 250]. В свою очередь, Инштеттен и Крампас продуцируют или воспроизводят гендерные стереотипы, используя форму третьего лица множественного числа: «Ах, сударыня, когда дело касается прекрасных юных дам, которым нет еще и восемнадцати, всякое знание души терпит крах», — заявляет майор Крампас в четырнадцатой главе [10, с. 121]. В семнадцатой главе он отмечает недоверчивость «молодых женщин» [10, с. 138]. Инштеттен также обобщает тенденцию женщин (в оригинале фигурирует слово «die Weiber») к псевдоанархии, пренебрежению законом и дисциплиной: «женщины первыми зовут полицейского, но о законе они и знать не желают», на что Крампас отвечает: «Это — право всех дам с древнейших времен, и тут мы вряд ли что изменим, Инштеттен» [10, с. 132]. В двадцатой главе Инштеттен претендует на знание женских вкусов («weiblicher Geschmack»), заявляя, что предпочтение, отдаваемое им Гизгюблеру перед Крампасом, не получит поддержку у женщин: «Мне лично белое жабо Гизгюблера, хотя таких жабо никто не носит, куда приятнее золотистой бородки Крампаса. Но я не уверен, что женщины разделяют мой вкус», на что Эффи вновь реагирует конструкцией с местоимением «мы»: «Ты считаешь нас гораздо податливее, чем мы есть» [10, с. 164]. В длинном диалоге с Вюллерсдорфом Инштеттен приписывает женщинам тягу к обсуждению других: «И если ей случится заговорить о неверности мужу или судить о других — все женщины любят поговорить о таких вещах, — я буду сидеть, не зная, куда девать глаза» [10, с. 236]. В третьем лице множественного числа выносит суждения и отец Эффи: «Eigentlich argern sich die Weiber, wenn sie wen schatzen mussen- erst argern sie sich, und dann langweilen sie sich, und zuletzt lachen sie» [11, S. 223]. На русский язык фрагмент переведён с использованием третьего лица единственного числа: «Женщина всегда начинает досадовать и сердиться, если ей приходится уважать, не любя. Да, сначала сердиться, потом понемногу скучать и, наконец, развлекаться» [10, с. 214].
Примечательно, что только из-за личного несоответствия поведения героини существующим клише начинается конструирование некоего зазора между «мы» и «я», соответственно некоей субверсивной тенденции по отношению к генерализирующим конструкциям: «Да, меня мучает страх, и мне стыдно, что я все время лгала. Но своей вины я ничуть не стыжусь. Мне почему-то кажется, что у меня ее нет, во всяком случае, она не такая большая. По-моему, это страшно, то, что я не чувствую за собой вины и греха. Если все женщины таковы, это ужасно. А если, как я надеюсь, они не такие, значит, со мной дело плохо, значит, в моей душе нет настоящего чувства» [10, с. 219].
Важно, что гендерные стереотипы в их речевом выражении создают в романе именно представители господствующего слоя общества, то есть дворянства (Эффи, её мать, барон Инштеттен и Крампас). Интересен и механизм преемственности стереотипов от матери к дочери — как мать Эффи обобщает в своей речи гендерные идеалы и предписания, так и её дочь создаёт речевые формулировки гендерных клише, закрепляет в языковой форме ценностные установки гендерных ролей. Перфор-
мативы вложены и в уста эпизодических персонажей романа: жена министра, к которой Эффи приходит с просьбой походатайствовать о свидании с дочерью, также использует конструкцию с местоимением «мы» и приложением: «Ведь мы, женщины, можем многого добиться, стоит лишь с умом приняться за дело и не слишком перегнуть палку» [10, с. 268].
Реже тендерные обобщения высказывают социально дискриминированные персонажи, как, например, Розвита, при этом она заметно огрубляет и видоизменяет суждения своих господ: «Нет, я вижу, мужики куда хуже, чем о них говорят» [10, с. 175]. Её высказывание заметно инвертирует процитированную выше сентенцию Эффи о женщинах, которые не так плохи, как их себе представляют. Созданию пародийного эффекта на фоне высказываний её господ способствует также использование Розвитой грубого слова «Mannsleute» [11, с. 182]. После переезда в Берлин она демонстрирует скептическое отношение к способностям Эффи заниматься ребёнком: «Уход же за Анни Эффи брала на себя, над чем Розвита, конечно, смеялась — знает, мол, она этих молоденьких дам» [10, с. 206].
Возникает вопрос, какой рисунок поведения дворянки второй половины XIX века создают эти высказывания? Из процитированных высказываний следует, что женщины должны проявлять особую осторожность в жизни, что они неплохи по своей натуре, что главное качество их — обольстительность. Женщины ловки, проницательны, чувствуют людей и могут умело решать проблемы, но также иррациональны и склонны к непоследовательности, так, с одной стороны, они не уважают закон и дисциплину, с другой стороны, нуждаются в защите государственных структур. Дворянским женщинам приписывается также неловкость в решении практических задач, например, в уходе за собственным ребёнком. Главное место в жизни женщины отводится любви. Постулирован также некий «женский вкус», то есть эстетические и эротические предпочтения.
Высказывания персонажей романа, фиксирующие гендерные роли и предписываемые им ценности, вполне закономерно рассмотреть в русле теории перформатив-ного гендера, созданной Джудит Батлер в работе «Гендерное беспокойство» (& quot-Gender Trouble& quot-, 1990) [12]. Концепция перформатива имеет истоки в трудах английского учёного Джона Остина, восходит в частности к его книге «Как действовать с помощью слов» (& quot-How to do things with words& quot-, 1962) [13], где противопоставлены два типа высказываний: констативов, то есть описательных фраз, с одной стороны, и перфор-мативов, выполняющих функцию действия, с другой стороны. Отрицая существование предискурсивного субъекта и раскрывая «призрачный или фантазматический статус & quot-мы"-» [14, с. 164], в том числе и феминистского «мы», Батлер, на протяжении всей книги «Гендерное беспокойство» доказывающая отсутствие определённых критериев как пола, так и гендера, показывает, что субъект «есть следствие определённых дискурсов, управляемых по правилам, которые регулируют интеллегибельное обращение индивидуальности» [14, с. 168]. Формирование гендерной идентичности происходит, по Д. Батлер, именно в результате многократного повторения перфор-мативных конструкций и соответствующим закреплением их содержания в сознании. Такими перформативами власть, по теории Д. Батлер, создаёт иллюзию некоей изначально данной, природной субъектности. Фигуры романа «Эффи Брист» соответственно позиционируют себя с точки зрения гендерной принадлежности в речевых фигурах, без сомнений принимают бинарную оппозицию бисмарковского
общества, перформативно конституируют гендер и соответственно свою роль в социальной, властной, структуре.
Перформативные конструкции с местоимениями «мы», «вы», а также в третьем лице множественного числа относятся в контексте романа Т. Фонтане не только к гендерным ролям, но и к иным пластам социальной иерархии, а также к национальной и региональной специфике. Эффи идентифицирует себя не только с определённой гендерной ролью, но и со своим сословием, используя опять же местоимение «мы»: «Мы, представители старинных фамилий, считаем это естественным, потому что приветствуем хороший образ мыслей, откуда бы он ни шел» [10, с. 74], — заявляет она в восьмой главе аптекарю Гизгюблеру, признавая его право на «аптекарское дворянство» [10, с. 74]. Как и в сфере гендерных ролей, оппозицию местоимению «мы» представляет собой в социальной сфере «вы». Этим местоимением пользуется Эффи, когда расспрашивает Розвиту об её сексуальном опыте: «Ну, рассказывай. Как это было? Говорят, у вас в деревне всегда одно и то же» [10, с. 177]. Интересно, что устами Эффи, представительницы властного дискурса, социально дискриминируемым кругам отводится безличность, неиндивидуальность опыта, даже, казалось бы, относящегося к сугубо частной сфере. Примечательно, что в этом эпизоде гендерная генерализация сливается с социальной.
Мать Эффи, Луиза Брист формулирует представления об офицерах, используя конструкцию с «вы»: «именно вы, офицеры, особенно молодые, совершенно не разбираетесь в людях» [10, с. 192].
Нечто подобное происходит и с перформативным конструированием национальных и локальных идентичностей. «Андалузки всегда прекрасны», — заявляет Эффи в разговоре с Гизгюблером [10, с. 73]. Жителям Померании приписывается склонность к предрассудкам, так Эффи пишет матери о майоре Крампасе: «У него нет померанских предрассудков» [10, с. 111]. Померанских пасторов героиня считает слишком авторитарными: «Я тоже замечаю, что к пасторам в Кессине относятся недружелюбно: они здесь так строги и властолюбивы. Я думаю, это в духе уроженцев Померании» [10, с. 92]. Отличительной чертой венских жителей Эффи считает лукавую галантность: «Вот именно. & quot-Целую ручку!& quot- Это ваш стиль, это по-венски. А венцы, с которыми мне довелось познакомиться в Карлсбаде четыре года назад, ухаживали за мной, четырнадцатилетней девочкой. Чего мне тогда только не говорили!» [10, с. 138−139]. Помимо Эффи, характеризующей жителей различных городов и регионов, национальные характеристики даёт Инштеттен, особенно пристрастный к полякам. Например, Голховского, фигуру, только эпизодически появляющуюся в романе, он прежде всего наделяет «национальными» чертами: «Помимо всего прочего, Голховский одалживает деньги под проценты, чего обычно поляки не делают. Как правило, бывает наоборот — они сами любят брать в долг» [10, с. 56]. «Польские» черты барон приписывает и майору Крампасу: «Но он, как бы это сказать, наполовину поляк, и на него ни в чем нельзя положиться, особенно, если дело касается женщин» [10, с. 148]. Розвита, которая, как было показано, огрубляет, а соответственно и пародирует гендерные клише, доводит до абсурда и национальные предикации, приписывая китайцам человеческие качества: «Ведь китайцы такие же люди, как и мы, и у них, наверное, бывает то же самое, что и у нас» [10, с. 174]. Примечательно, что в создание перформативов в сфере характеристик локальных особенностей включается и нарратор романа: «.у Эффи была милая черта, свойственная
многим бранденбургским сельским барышням, охотно выслушивать всякие маленькие истории…» [10, с. 119]. Необходимо отметить, что нарратор нечасто открыто проявляет своё отношение к героям и ситуациям и редко выносит оценочные суждения, но при этом именно в генерализации местных, а также гендерных особенностей эксплицируется позиция повествователя: «Да, Эффи легко относилась к вопросам продолжения рода, как это часто бывает с молодыми красивыми женщинами» [10, с. 223], — отмечает рассказчик. В конце романа нарратор сообщает о «женском» любопытстве, которое Луиза Брист проявляла по отношению к прошлому дочери и обобщает особенности её восприятия: «Да, Эффи совсем ожила, и мама, не уступавшая теперь своему супругу в нежности и знаках внимания к дочери, стала, как это часто бывает у женщин, во всей этой истории видеть даже нечто пикантное» [10, с. 274−275].
Речевые практики героев романа, а также самого нарратора, высказывающегося об особенностях «бранденбургских сельских барышень», соответствуют наблюдениям английского учёного Бенедикта Андерсона, указавшего в своей книге «Воображаемые сообщества» («Immagined communities», 1983) на дискурсивные способы создания национальных идентичностей, обязанных своим возникновением как капитализму с его колониальной политикой, так и появлению печати, впоследствии газет, а также деятельности филологов, журналистов и прочих участников речевого поля. Представляется очевидным сходство суждений Д. Батлер о конституировании пола и гендера в процессе дискурса и размышлений Б. Андерсона о дискурсивной природе нации, которое обнаруживает близость конструкта гендера конструкту национальности. В контексте романа Т. Фонтане с данными дискурсивными конструктами сближается и фантазм социального класса (слоя).
Любопытно, что, в отличие от гендерных и классовых обобщений, национальные перформативные конструкции, как и те, что относятся к локальным особенностям, выдержаны в третьем лице. Интересно также, что в период подъёма «официального национализма» Пруссии [15, с. 117] главные герои романа, Эффи и Инштеттен (что особенно загадочно, учитывая его близость к Бисмарку), не идентифицируют себя с пруссаками, в отличие от других, провинциальных (померанских) или берлинских, персонажей, стоя поющих песню «Да, я пруссак и пруссаком останусь.» [10, с. 156]. Эту же песню неодобрительно упоминает в тридцатой главе знакомая Эффи на курорте госпожа Цвикер: именно её любил распевать в пьяных компаниях её покойный супруг [10, с. 252]. Здесь уместно вспомнить размышления Б. Андерсона о роли хорового пения в создании воображаемых сообществ: «Пение. даёт повод для унисонного соединения голосов, для отдающегося эхом физического осуществления воображённого сообщества» [15, с. 163]. Примечательно, что Инштеттен, близкий к политическим верхам Пруссии, скептически относится к подобным проявлениям национализма, о чём свидетельствует его реакция на хоровое исполнение патриотической песни: «Нет, это действительно прекрасно! — уже после первой строфы сказал Инштеттену старый Борке. — В других странах этого нет. — Естественно, — ответил Инштеттен, не особенно ценивший такого рода патриотизм, — в других странах есть что-нибудь другое» [10, с. 156]. Таким образом, Инштеттен и Эффи представлены в романе как персонажи, чуждые прусскому официальному национализму, этот феномен в контексте романа соотнесён скорее с недалёкими, ограниченными персонажами. С другой стороны, Инштеттен формирует свою идентичность,
отграничиваясь от соседних «воображаемых сообществ», в первую очередь поляков, а также евреев. Знаменателен пассаж из тринадцатой главы, намекающий на известный антисемитизм Рихарда Вагнера: «Что влекло его к Вагнеру, было неясно. Одни говорили — нервы (хотя он и казался здоровым, но нервы у него были не в порядке) — другие приписывали это преклонение взглядам Вагнера по еврейскому вопросу» [10, с. 109].
В романе названные перформативные конструкции выполняют различную роль: демонстрируют вовлеченность персонажей в формирование властной структуры, иерархии и системы ценностей социума, маркируют разную позицию по отношению к этим координатам. Например, мягкость и гуманность Розвиты проявляются в её суждении о китайцах, которых она считает «тоже людьми».
Таким образом, перформативные конструкции в романе Т. Фонтане «Эффи Брист», регулируя гендерную, социальную и национальную (региональную) сферу, обнаруживают родство дискурсивной конститутивности данных областей, а также общность средств их создания. Как было показано, основная инициатива в предикации гендера, социальных категорий, национальностей, а также региональных особенностей жителей исходит от персонажей, находящихся у власти — от Эффи и Инштеттена.
Для современного восприятия, безусловно, интересен экскурс в историю — характеристики, навязываемые определённым воображаемым сообществам: так, женщины должны быть осторожными, обольстительными, проницательными и т. п., члены старых дворянских родов призваны к широте воззрений на сословную структуру, готовностью включить в свой класс заслуженных представителей различных профессий, дискриминированным классам приписано однообразие частной жизни, даны характеристики померанского населения как склонного к предрассудкам и властного, а также выражено пренебрежительное отношение к людям, идентифицирующим себя с польским народом. Такое сходство методов конструирования национальной, гендерной и социальной идентичностей обнаруживает скрытое родство между механизмами их порождения. Отдельного внимания заслуживало бы соотнесение гендерных, социальных и национальных конструктов с особенностями художественного направления реализма, особо акцентирующего «социальные связи и отношения» [16, с. 744]. В этом контексте примечательно, что герои Фонтане не только вследствие рождения и воспитания попадают в определённые социальные (в том числе гендерные) отношения, но и сами активно производят их, в том числе при помощи речевой деятельности. Достойно рассмотрения и взаимодействие перформативной практики с жанром романа: В. Е. Хализев отмечает как одну из важнейших черт романа «пристальное внимание авторов к окружающей героев микросреде (курсив автора — А. Е.), влияние которой они испытывают, и на которую, так или иначе, воздействуют» [17, с. 371]. Это взаимодействие героя и его окружения проявляется, несомненно, и в перформативах, которыми персонажи не только принимают, но и сами формируют социальную среду.
В заключение статьи необходимо сказать, что роман «Эффи Брист» уже пять раз был экранизирован. Первая экранизация была создана в нацистской Германии («Der Schritt vom Wege» («Ложный шаг» Густафа Грюндгенса, 1939)), вторая — в ГДР («Эффи Брист» В. Лудерера, 1968), три экранизации были осуществлены в ФРГ (1955, 1974), фильм 1974 г. снят знаменитым режиссёром Р. В. Фасбиндером (1945−1982). Послед-
няя экранизация, вызвавшая много разнородных откликов, была показана относительно недавно — на Берлинале в 2009 г. (режиссёр Хермине Хунтгебурт). Представляется интересным в продолжение данной статьи рассмотреть соответствие между отмеченными перформативными конструкциями в романе и в его экранизациях, а также изучить вопрос о том, насколько это соответствие утрачивается, находит поддержку, развивается или видоизменяется в фильмах, вдохновлённых романом.
Литература
1. Волков Е. М. Роман Теодора «Эффи Брист». М.: Высшая школа, 1979. 88 с.
2. Amrein U., Dieterle R. (Hrsg.) Gottfried Keller und Theodor Fontane: Vom Realismus zur Moderne. Schriften der Theodor Fontane Gesellschaft. Bd. 6. Berlin: de Cruyter, 2008. 248 S.
3. Walker Jo. Truth of Realism: A Reassessment of the German Novel 1830−1900. Oxford: Legenda, 2011. 200 S.
4. Елисеева А. В. Роман Теодора Фонтане «Эффи Брист» как произведение рубежа веков // Российская германистика: Ежегодник Российского союза германистов. M.: Языки славянских культур, 2009. Т. 5. C. 43−49.
5. Жеребин А. И. На стороне Вены. Об одной реалии в романе Т. Фонтане «Эффи Брист» // Национальное своеобразие в немецкоязычных литературах: сб. ст. к 70-летию В. Д. Седельника. М.: ИМЛИ РАН, 2010. С. 28−34.
6. Howe P. Manly Men and Womanly Woman. Aesthetics and Gender in Fontane'-s Effi Briest und Der Stechlin // Orr M., Scharpe L. (Ed.) From Goethe to Gide: Feminism, Aesthetics and the French and German Literary Canon 1770−1936. Exeter: University of Exeter Press, 2005. P. 129−144.
7. Razbojnikova-Frateva M. & quot-Jeder ist seines Unglucks Schmied& quot- Manner und Mannlichkeiten in Werken Theodor Fontanes. Berlin: Frank & amp- Timme Verlag fur wissenschaftliche Literatur, 2012. 334 S.
8. Rohse H. Unsichtbare Tranen: Effi Briest — Oblomow — Anton Reiser — Passion Christi. Psychoanalytische Literaturinterpretationen zu Theodor Fontane, Iwan A. Gontscharow, Karl Philipp Moritz und Neuem Testament. Wurzburg: Konigshausen & amp- Neumann, 2000. 119 S.
9. Hamann E. Theodor Fontanes «Effi Briest» aus erzahltheoretischer Sicht unter besonderer Berucksichtigung der Interdependenzen zwischen Autor, Erzahlwerk und Leser. Bonn: Bouvier Verlag, 1984. 516 S.
10. Фонтане Т. Эффи Брист / пер. Ю. Светланова и Г. Егерман. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1960. 300 c.
11. Fontane Th. Effi Briest. Berlin, Weimar: Auflbau-Verlag, 1976. 343 S.
12. Butler Ju. Gender Trouble. Feminism and the Subversion of Identity. New York, London: Routledge, 2006. 236 р.
13. Остин Дж. Л. Как совершать действия при помощи слов // Остин Дж. Л. Избранное. М.: Идея-Пресс, 1999. С. 13−135.
14. Батлер Дж. От пародии к политике // С. Жеребкин. Ввведение в гендерные исследования / пер. С. Пчелиной. Харьков- СПб.: Алетейя, 2001. C. 164−173.
15. Андерсон Б. Воображаемые сообщества. М.: Канон-пресс-Ц, 2001. 288 c.
16. Wilpert G. von Sachworterbuch der Literatur. Stuttgart: Alfred Kroner Verlag, 1989. 1054 S.
17. Хализев В. Е. Теория литературы. М.: Высшая школа, 2002. 437 c.
Статья поступила в редакцию 18 декабря 2013 г.
Контактная информация
Елисеева Александра Владимировна — кандидат филологических наук, доцент-
elisseeva_alexan@mail. ru
Eliseeva Alexandra V. — Candidate of Philology, Associate Professor- elisseeva_alexan@mail. ru

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой