Раскольников, ставрогин, верховенский, Иван Карамазов – старец Зосима: атеистическая идея в свете христианского сознания

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Литературоведение


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

Т. А. Кошемчук
Санкт-Петербург
РАСКОЛЬНИКОВ, СТАВРОГИН, ВЕРХОВЕНСКИЙ, ИВАН КАРАМАЗОВ — СТАРЕЦ ЗОСИМА: АТЕИСТИЧЕСКАЯ ИДЕЯ В СВЕТЕ ХРИСТИАНСКОГО СОЗНАНИЯ
t. a. koshemchuk
st. petersburg
RASKOLNIKOV, STAVROGIN, VERKHOVENSKY, IVAN KARAMAZOV -ELDER ZOSIMA: ATHEISTIC IDEA IN THE LIGHT OF THE CHRISTIAN CONSCIOUSNESS
В статье исследуется система персонологических характеристик героев-атеистов у Достоевского, свидетельствующих о плененности злом героев бунта. Ситуация показана с точки зрения христианского сознания старца Зосимы, с помощью которого Достоевский дает ответ на вызовы атеистической идеи. Ключевые слова: персонология Достоевского, система характеристик, идея героя, атеистическое сознание, христианское сознание.
Te system of features of Dostojevsky'-s characters having atheistic ideas is studied in the article as testifying their subjection to the evil. Te situation is shown from the point of view of elder Zosima'-s Christian consciousness through which Dostojevsky gives his own answer to the atheistic idea. Key words: Dostojevsky'-s personology, the system of features, ideas of the characters, atheistic consciousness, Christian consciousness.
I Внутренний мир Раскольникова с позиции всезнания абсолютно авто -А-^ритетного автора, точного духовного диагноста своей эпохи, предстает на страницах романа — вопреки симпатии к этому герою многочисленных критиков романа — как мир зла. Это становится очевидным, если посмо треть на ситуацию с позиции традиционной христианской духовности,
© Кошемчук Т. А., 2012
в поле которой разворачивалась персонология Достоевского — его пони мание личности человека как духовно душевного единства.
Душевная жизнь Раскольникова — это, в прямых авторских проник новениях, целый поток зла, поток симптомов одержания, так что роман буквально пестрит такими подробностями, как злоба, раздражение, судороги, конвульсии, скрежет и щелканье зубов, вспенившиеся от злобы или дрожащие губы, перекосившееся лицо, кусание ногтей, злобное раздражение, презрение, отвращение, злоба захлебывающаяся, задыхающаяся, зверская, неистощимая, сжатые от злобы кулаки, сводящее с ума бешенство, бесконечная ненависть, пароксизмы ненависти, ярость, исступление, желание наплевать, укусить, оскорбить, наконец, о чем далее, — убить, задушить. Итог не случаен и не объясним только ошиб кой в теории — кровавое убийство, к тому же повторенное в бешенстве — во сне, отражающем глубины душевной жизни. Приведенные ключевые слова подтверждаются десятками цитат из «Преступления и наказания», так что в целом их оказывается, при отборе самых характерных, более двухсот1. И все эти тонкие, тщательно разработанные, постоянно варьи руемые Достоевским симптомы одержания духом зла, очевидные в кон тексте православной пневматологии (т. е. система авторских приемов при воссоздании душевной и мыслительной жизни героев бунта, героев атеистической идеи), станут повторяющимися, типологическими в сле дующих романах Достоевского.
Здесь я обращаюсь именно к кульминационным проявлениям зла — характерным персонологическим характеристикам теоретиков и прак тиков бунта, доморощенных философов без всякой выучки и элемен тарной дисциплины мысли, бесноватых философов отрицания, в силу своей подвластности злу — готовых на убийство (при различной глу бине плененности): Раскольникова, Ставрогина, Верховенского, Ивана Карамазова. Конечно, Верховенский — нелестное соседство для «обая тельных» бунтарей. Но авторская персонология здесь едина, хотя раз личны исходы — от возможности прозрения до полной невозвратности.
Для всех названных героев характерны агрессивные внутрен ние импульсы с оттенком патологической злобности. Об отношении Раскольникова к людям всеведущий автор пишет:
… это было какое то бесконечное почти физическое отвращение ко всему встречному и окружающему, упорное, злобное, ненавистное. Ему гадки были
1 См. подробно: Кошемчук Т. А. Персонология Ф. М. Достоевского: полемические размышления // Кошемчук Т. А. Русская литература в православном контексте. СПб., 2009. С. 92−137.
все встречные, — гадки были их лица, походки, движения- просто наплевал
бы на кого-нибудь, укусил бы, кажется, если бы кто-нибудь с ним заговорил…
(Здесь и далее курсив мой. — Т. К.)2.
Старуха, убитая Раскольниковым, это злобное желание осущест вила — укусила со зла Лизавету, чуть палец не отрезали. Это, говоря пушкинским словом, странное сближение можно усилить еще одним: Ставрогин поддается подобному же патологически злобному импульсу: у всех в памяти эпизод, когда Ставрогина увещевает добрейший Иван Осипович:
Скажите, что побуждает вас к таким необузданным поступкам. (10-
42). Вдруг как бы что-то хитрое и насмешливое промелькнуло в его взгляде (10- 42).
Здесь с точки зрения духовной диагностики чувствуется присутствие того, кто и Раскольникова тащил убить старушонку.
— Я вам пожалуй скажу, что побуждает (10- 42).
Ставрогин «вдруг прихватил зубами и довольно крепко стиснул в них верхнюю часть его уха» (10- 43), Иван Осипович задрожал, и «дух его прервался» (10- 43). Здесь бес глумления, одержимость — отсюда и смерт ный страх, и нестерпимое безобразие этой изуверской сцены. Вполне внятно для духовной диагностики звучит далее: арестованный, вдруг взбесившийся, стал неистово бить в дверь, с неестественной силой оторвал железную решетку — феномен подобного беснования описан многократно. Раскольников и черт — эта тема вполне развернута еще Мережковским3. Ставрогин и черт (его демон, как он назван в романе) — вот еще один из подтверждающих фрагментов: после своей летаргиче ской неподвижности во сне «он вдруг сам открыл глаза и, по прежнему не шевелясь, просидел еще минут десять, как бы упорно и любопытно всматриваясь в какой то поразивший его предмет в углу комнаты, хотя там ничего не было ни нового, ни особенного» (10- 182). А в последнем романе эта ситуация Достоевским развернута в полную картину — как реальная встреча с реальным духом зла Ивана Карамазова, которая также началась с неподвижного сидения и упорного всматривания
2 Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1973. Т. 6. С. 87. Далее произведения Ф. М. Достоевского цитируются по этому изданию, том и страница указываются в тексте в скобках.
3 См.: Мережковский Д. С. Л. Толстой и Достоевский. М., 1995.
в одну точку, на стоящий у противоположной стены диван, на какой то тоже «предмет».
Понятен источник зла в героях — жестокой демонической злобно сти, как в этих ситуациях, когда герою неудержимо хочется, напри мер, укусить кого-то. Или — наплевать, что буквально осуществляют и Раскольников, и Карамазов. Еще одно общее проявление: все герои вы бранного ряда в бешенстве стучат кулаком. Более общее для всех них — острое желание убить, агрессивность в чувстве, в мысли, в желании, в намерении, в поступке. У Раскольникова — в пяти ситуациях: по вре менам ему «хотелось кинуться и тут же на месте задушить Порфирия» (6- 262) — «…в это мгновение такая ненависть поднялась вдруг из его усталого сердца, что, может быть, он бы мог убить кого-нибудь из этих двух: Свидригайлова или Порфирия. По крайней мере, он чувствовал, что если не теперь, то впоследствии он в состоянии это сделать…» (6- 342) — «Если Свидригайлов что-нибудь интригует против Дуни, то. тогда я убью его» (6- 355) — о Лужине: «он, кажется, убил бы его!» (6- 36) — о Заметове: «Он бы, кажется, так и задушил в эту минуту Заметова» (6- 195). Наконец, злобная ненависть направлена и на убитую уже старуху:
О, как я ненавижу теперь старушонку! Кажется, бы другой раз убил, если б очнулась! (6- 212).
Что и происходит во сне.
Ставрогинская способность убить, как и у Раскольникова, подтвер ждается не только фактами его прошлой, до романного времени жизни. Верховенский хватает Ставрогина за локоть, чувствуя бешенство:
… схватив Верховенского за волосы левою рукой, он бросил его изо всей силы об земь и вышел в ворота (10- 321).
Таков же исход злобы и при встрече с Федькой:
Он схватил бродягу за шиворот и, со всею накопившеюся злобой, изо всей силы ударил его об мост (10- 220).
Еще одна неконтролируемая вспышка злобы и еще удар, направлен ный — в этот раз это женщина, своего рода юродивая (подобное не оста новило и Раскольникова):
«Что ты сказала, несчастная.» — возопил он и изо всей силы оттолкнул ее от себя, так что она даже больно ударилась плечами и головой о диван (10- 219).
В этом ряду, конечно, и Иван Карамазов: у Ивана не раз вспыхи вает желание убить. Его отношение к Катерине Ивановне — любовь
и ненависть, вплоть до того, что мог даже убить. Убить он готов и Смердякова:
«Я убью его, может быть, в этот раз», — подумал он дорогой (15- 57) — Надо убить Смердякова!.. Если я не смею теперь убить Смердякова, то не стоит и жить! (15- 54).
По пути к Смердякову его порыв злобы к мужичку, ничем перед ним не провинившемуся, едва не привел к убийству:
Тотчас же ему неотразимо захотелось пришибить сверху кулаком мужичонку (15- 57).
И эта бешеная злоба тотчас же выплескивается:
… мужичонко, сильно качнувшись, вдруг ударился изо всей силы об Ивана. Тот бешено оттолкнул его.
И оставил упавшего на земле, подумав: «Замерзнет» (15- 57). Он в ярости бьет также и Смердякова:
Иван Федорович вскочил и изо всей силы ударил его кулаком в плечо, так что тот откачнулся к стене (15- 51).
Так Иван дважды бьет в неудержимом бешенстве — слабых, ничем не защищенных людей. Еще и нечто любопытное — он говорит черту:
«Молчи, или я убью тебя!» (15- 83).
Далее об иных сходных симптомах тяжкого духовного недуга, при чем привожу здесь по два три примера из десятка и более в каждом случае. Лишь отметив такой симптом, как раздражение, эту постоянную питательную почву острых злобных вспышек, у Раскольникова, Ивана Карамазова, Ставрогина, у всех без исключения персонажей «Бесов», а также злобу как таковую (здесь к каждому герою — десятки и десят ки цитат), перехожу к более ярким. Это судороги, крайне болезненный симптом, отмечены автором у Раскольникова: лицо его искривлено судорогой- лицо его перекосилось как бы от судороги. То же и у Ивана Карамазова: шел он точно судорогой — уходя от Смердякова- по пути к Смердякову чувствовал судороги в кистях рук.
«Пальцы то у вас все дрожат с, в судороге», — заметил Смердяков (15- 60).
Порой, как у Раскольникова, доходит и до конвульсий: Иван вдруг затрясся в конвульсивном испуге. И у Верховенского судороги и кон вульсии: лицо передергивается какой-то злобной судорогой- в разговоре со Ставрогиным:
«Помиримтесь, помиримтесь», — прошептал он ему судорожным шепо
том (10- 321).
Роднит Раскольникова с Верховенским такой крайне болезненный симптом, как пена на губах: у Раскольникова в сцене на мосту после удара кучера, вспенившиеся губы также реакция злобы на Порфирия- у Верховенского: кидается на Ставрогина в бешенстве, с пеной у рта. Кстати и о ногтях — еще один раскольниковский симптом (Раскольников кусает ногти в состоянии злобы) обнаруживается у Верховенского: на собрании «своих» он стрижет свои длинные и нечистые ногти.
Скрежет зубов — общее для всех проявление крайней злобы: Раскольников злобно заскрежетал и защелкал зубами после удара куче ра, а также скрежещет при мысли о том, что он эстетическая вошь. Это нередко в «Бесах»: скрежещет зубами в ярости Шатов- скрежещет зуба ми Ставрогин не раз в разговоре с Марьей Лебядкиной. Иван же скрежещет зубами — чаще и страшнее всех, скрежещет с яростным презрением- говорит с Алешей скрежещущим шепотом- «Нет, клянусь, нет! — завопил скрежеща зубами Иван» — Смердякову (15- 53) — «А! Так ты намеревался меня и потом мучить, всю жизнь! — проскрежетал Иван» (15- 63).
Стоит отметить у всех и такие симптомы, как дрожание и искривив шееся, перекосившееся лицо. Нервная дрожь — постоянное проявление болезненного состояния Раскольникова: от злобы дрожат его руки, ноги, губы, голос, все тело — в разговоре с Порфирием дрожит от бешенства- чувствует беспрерывную дрожь во всем своем теле- дрожит от дикого истерического ощущения. Кривится и искажается его лицо, как бы после какого-то припадка.
В «Бесах» симптомы болезненной злобности разлиты по всему ро ману: дрожь, дрожащие губы, искривленное лицо — подобные авторские наблюдения относятся практически ко всем персонажам. В «Братьях Карамазовых» именно Иван в проявлении этих симптомов напоминает «бесов»: у Ивана дрожат руки при встрече со Смердяковым от нена висти к нему, он весь дрожит мелкою холодною дрожью. Одновременно искривляется от злобы лицо: «…что-то как бы перекосилось и дрогнуло» (14- 249) в его лице- «Э, черт! — вскинулся вдруг Иван Федорович с перекосившимся от злобы лицом» (14- 246).
Злоба Ивана, как у «бесов» и у Раскольникова, естественно перера стает в ненависть, бешенство, исступление, ярость. Ивану, пожалуй, ненависти достается больше всех остальных героев этого же типа (такое острое состояние, кстати, не характерно для окамененного нечувст вия Ставрогина). Тут же и исступление и ярость: Иван вопит в исступлении, в ярости разговаривает с чертом, кричит яростно. Подобные
проявления крайней злобы многочисленны в романе «Бесы» — читатель легко обнаружит многочисленные авторские характеристики с выделен ными ключевыми словами.
Стоит сделать из приведенных наблюдений ряд выводов. Прежде всего, подробная симптоматика злобной одержимости Ивана, прове денная Достоевским, не оставляет никакого сомнения: не только ото ждествление, но даже и частичное приравнивание Ивана и автора рома на (столь частое в исследовательской литературе) недопустимо.
В названном ряду героев общая болезнь, характера сверхфизическо го, пневматологического — одержимость духом зла. Всех объединяет и эмпирический характер: нетерпеливая раздражительность, разнуздан ные злобные чувства, бесконтрольно отпущенные на волю, безумные вспышки самой неистовой злобы со всеми ее болезненными симпто мами. Общее и миросозерцание, допускающее преступление, злые по ступки, эксперименты над собственной природой — все это, душевное, духовное и жизненно конкретное в персонологии Достоевского являет собой единый личностный комплекс, определяемый в сфере метафизики идеи, точнее говоря, в сфере демонологии. В антропологическом поле реализма Достоевского, распахнутом в пневматологическую перспек тиву, кульминацией оказывается встреча героя, носителя атеистической идеи, с чертом — первоисточником идеи.
Стоит отметить: различны степень одержимости и вероятность ос вобождения в этом ряду героев, и одним из симптомов преодолимости болезни — здесь я лишь намечаю ракурс темы — является страдание. Бесы — не страдают, но глубокое мучение сопутствует истории болезни Раскольникова и Ивана Карамазова.
Не раз говорилось о делении всех героев Достоевского на две группы: верящих в Бога и отрицающих Бога. Это деление безусловно подтвер ждено всеми приведенными персонологическими наблюдениями: все перечисленные выше характеристики ни в малой степени не употре бляются при авторском проникновении в души героев веры (Мышкин, Зосима, Алеша).
Достоевским в последнем романе дана ослепительно яркая идея бунта и отрицания — позиция, до самых глубин и пределов им продуман ная, прожитая и оставленная, причем она даже усилена, казалось бы, не отразимо бьющими в цель аргументами вроде затравленного собаками мальчика — кто не содрогнется и не повторит сказанное Алешей слово.
Но дан и ответ на вызов бунта, ответ небывалой силы, безусловно дан, иначе зачем бы возводилось все здание. Именно старец Зосима отвечает героям атеистического сознания, причем не сюжетно, не только своим
присутствием в тексте, но прежде всего словесно. Здание возведено проч но, без перекоса в одну сторону, на кульминацию отрицания приходится и невиданная ранее кульминация света, злу дано противоядие — дейст венный христианский путь преодоления, и читатель безусловно вознаг ражден за свои мучения, им пережитые вместе с Алешей. Достоевский точно обозначил, где этот ответ: он пишет К. П. Победоносцеву о бунте Ивана и о том, что опровержение его будет дано в книге «Русский инок», но не по пунктам, а косвенно, в художественной картине.
Слова Достоевского стоит принять всерьез и сопоставить две по зиции. Окажется, что все сказанное Иваном, его самые броские идеи — отнюдь не неопровержимы, даже не новы — для старца Зосимы. В упо мянутом письме Достоевский проясняет характер современного богохульства с точностью духовного диагноста: «…отрицается изо всех сил создание Божие и смысл его». И ниже: «Опровержение сего (не пря мое, то есть не от лица к лицу) явится в последнем слове умирающего старца"4. Как же именно?
Старец Зосима, «наш русский положительный тип"5, с его огромным опытом претворения собственной души и проникновения в души других, отвечает Ивану — и в его лице героям атеистического типа сознания — прямыми и точными словами.
Иван мучается злом мира, людским страданием? Ответ старца таков: прежде всего нужно обратиться от зла в мире — к злу в самом себе. Необходимо в этой ситуации прежде всего самосознание, т. е. умение видеть свое зло. Он призывает: смотри за собой, и знай, что ты хуже других:
Всяк ходи около сердца своего, всяк себе исповедайся неустанно (14- 149) —
На всяк день и час, на всякую минуту ходи около себя и смотри за собой,
чтоб образ твой был благолепен (14- 289).
Начало самопознания таково:
Главное, убегайте лжи, всякой лжи. Наблюдайте свою ложь и вгляды
вайтесь в нее каждый час, каждую минуту (14- 54).
4 Достоевский Ф. М. Письмо к К. П. Победоносцеву от 19 мая 1879 г // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 30. Книга первая. Письма 18 781 881. Л., 1988. С. 66.
5 Он же. Письмо к А. Н. Майкову от 25 марта 1870 г // Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 29. Книга первая. Письма 1869−1874. Л., 1986. С. 118.
Ивану же недостает именно этого — глубины самосознания, умения мужественно вглядываться в свои злые импульсы6, фиксировать, проду мывать и оценивать свои злые мысли. Это действенный путь — путь пре одоления зла: «…то, что вам кажется внутри себя скверным, уже одним тем, что вы это заметили в себе, очищается» (14- 54), — говорит старец. Этот путь претворения зла, тщательно разработанный в православной традиции, в романе писателем дан троекратно: им прошел Маркел, сам старец и идет Алеша. Подробно показано, как из осознания своего безобразия рождается мысль, которая стала основой всей христианской жизни старца Зосимы:
… думаю, — воистину я за всех, может быть, всех виновнее, да и хуже всех на свете людей! (14- 270).
И Раскольникову, и Ивану предстоит обратить свой внутренний взор на себя, открыть многообразное зло мира не в других, а в своих собст венных мыслях, чувствах, импульсах воли. Вместе с этим отпадут и лож ные теории самочинного ума. Старец Зосима говорит о теории вседоз воленности, допустимости преступления, словно впрямую обращаясь к Ивану, имея в виду вообще современных молодых людей:
Те вослед науке хотят устроиться справедливо одним умом своим, но уже без Христа, как прежде, и уже провозгласили, что нет преступления, нет уже греха. Да оно и правильно по ихнему: ибо если нет у тебя Бога, то какое же тогда преступление? (14- 286).
Логика безбожия для старца Зосимы прозрачна, он видит правоту умозаключений Ивана, если в качестве предпосылки взят отрицательно решенный вопрос — о Боге и о бессмертии.
Можно ли его разрешить иначе? Ведь у Ивана в глубине души нет окончательного решения, чем он и мучается. Можно, — отвечает старец: «. доказать тут нельзя ничего, убедиться же возможно» (14- 52). Как?
Опытом деятельной любви. Постарайтесь любить ваших ближних дея тельно и неустанно. По мере того, как будете преуспевать в любви, будете убеждаться и в бытии Бога, и в бессмертии души вашей. Если же дойдете до полного самоотвержения в любви к ближнему, тогда уж несомненно уверу
6 Об этом подробно см.: Кошемчук Т. А. Человек самосознающий в романах Ф. М. Достоевского (Раскольников и князь Мышкин) // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. 2008. № 4 (97) — Русская литература в православном контексте. СПб., 2009 (гл. 3 «Персонология Ф. М. Достоевского: полемические размышления». С. 137−187).
ете, и никакое сомнение даже и не возможет зайти в вашу душу. Это испы тано, это точно (14- 52).
Здесь Достоевский устами своего героя выражает святоотеческий опыт, действительно испытанный веками: чтобы приобрести веру и лю бовь, нужно совершать дела любви, даже и не имея любви — таков пер вый шаг. Этот труд души должен быть постоянным:
Делай неустанно. Если вспомнишь в нощи, отходя ко сну: «я не исполнил, что надо было», то немедленно восстань и исполни (14- 291).
И в другом месте старец говорит:
Братья, любовь учительница. она трудно приобретается, дорого поку пается, долгою работой и через долгий срок, ибо не на мгновение лишь слу чайное надо любить, а на весь срок. А случайно то и всяк полюбить может, и злодей полюбит (14- 290).
Предложенный старцем Зосимой опытно выверенный путь удосто верения в Божьем бытии доступен любому человеку, этот путь описан, но он не предлежит готовым и гарантированно успешным, а возника ет только из самих тех шагов, которые сделает человек, и в их меру. В полноте же своей он проходится в монашестве: монах в своем духов ном праксисе познает, «что не только он хуже всех мирских, но и пред всеми людьми за всех и за вся виноват, за все грехи людские, мировые и единоличные.» (14- 149). Причем не только по общей мировой вине, а единолично каждый за всякого человека. Иван мучается злом других так, что готов расстрелять виновных во зле, — старец предлагает сделать себя ответчиком за весь грех людской и предупреждает: прожив ис кренно эту мысль, тотчас же увидишь, что оно так и есть в самом деле. Из этого чувства вины, по словам старца, рождаются духовные плоды:
Тогда лишь и умилилось бы сердце наше в любовь бесконечную. Тогда каждый из вас будет в силах весь мир любовию приобрести и слезами сво ими мировые грехи омыть… (14- 149).
Здесь все обращено к Ивану и в его лице ко всем: можно принять на себя ответственность за зло и не ненавидеть людей, заботясь о челове честве вообще. Об этом слова старца из его разговора с Хохлаковой — о неком человеке, с которым у Ивана (как и у Раскольникова) прямое и явное сходство:
Я, говорит, становлюсь врагом людей, чуть чуть лишь те ко мне прикос нутся. Зато всегда так происходило, что чем более я ненавидел людей в част ности, тем пламеннее становилась любовь моя к человечеству вообще (14- 53).
Иван не может понять любви к ближнему и на Бога негодует из любви к человечеству. Начало же любви к ближнему — здесь опять же предло жен опытно проверенный путь — в сожалении о нелюбви к нему- о не любви к конкретному человеку, говорит Зосима, нужно сокрушаться:
.и того довольно, что вы о сем сокрушаетесь. Сделайте, что можете, и сочтется вам (14- 53).
Здесь необходим переход к главному аргументу Ивана — к страдающим детям: любовь Ивана к детям — это именно любовь вообще, а рядом с ним в романе тоже дети, но любит их, этих конкретных детей, Алеша, а не Иван. Иван мучается глубоко — тем злом, о котором он в газетах прочитал, о тех дальних детях, не о ближних, которые страдают рядом. Вот, например, си туация, где воочию явлено детское страдание, — Илюша Снегирев и брат Дмитрий. Кстати, и Смердяков не без участия Ивана становится одной из причин этого детского страдания, ибо все отзывается. Но этого словно не видит Иван. Об Илюше Алеше рассказывает Катерина Ивановна, как он бежал рядом и за отца просил, — знал ли об этом Иван, в этом эпизоде рома на не сказано. Но при постоянном общении Ивана с Катериной Ивановной это событие недельной давности, связанное с братом Дмитрием, вряд ли осталось ему неведомо. И не случайно в композиции романа речь Ивана о страданиях «дальних» детей следует сразу же за эпизодом глубокого дет ского страдания — здесь, вблизи, в тесной связи с семейной ситуацией, а не где-то вдали, и — безразличного ему. Иван как будто ни при чем. И Катерина Ивановна не случайно обращается к Алеше, не к Ивану, с просьбой передать вспомоществование семье штабс капитана Снегирева.
Сердце Ивана могло бы быть пронзено Илюшиным страданием — зачем тут другие истории. Но ведь ближний то страдающий ребенок может быть куда как непривлекателен, сам камни кидает в других детей, в злобе может и за палец укусить. Слова старца Зосимы об образе зверином взрослого че ловека, отпечатавшемся в детском сердце, сказались вполне, так и Снегирев это выражает, говоря о том, как Дмитрий его за «мочалку» тащил:
. родословная фамильная картина навеки у Илюши в памяти душевной отпечатлелась (14- 186).
Впрямую о невинных детях — старец Зосима:
Деток любите особенно, ибо они тоже безгрешны, яко ангелы, и живут для умиления нашего, для очищения сердец наших и как некое указание нам. Горе оскорбившему младенца (14- 289).
Иван напрасно возмущается, не желая, чтобы вот взяли и простили мучителя ребенка- по Зосиме, здесь отнюдь не легкое прощение, но аб солютная неизбежность страшной ответственности: горе оскорбившему
младенца. Это горе поясняется в мистическом рассуждении старца об адском огне, о страшнейшей муке духовной — страдании о том, что нельзя уже более любить, которое нельзя, и простив, отнять у тех, кто упустил возможность любви на земле, что же говорить об оскорбивших младенца и поправших любовь.
И далее старец вновь как будто об Иване, ведь причинить зло ре бенку, о котором на словах так печется Иван, можно и самим фактом своего «нечестия" — проходя мимо мужичонка, Иван не останавливается ведь перед тем, чтобы из одной только внутренней злобы ударить его:
Вот ты прошел мимо малого ребенка, прошел злобный со скверным сло вом, с гневливою душой- ты и не приметил, может, ребенка то, а он видел тебя, и образ твой, неприглядный и нечестивый, может, в его беззащитном сердечке остался. Ты и не знал сего, а, может быть, ты уже тем в него семя бросил дурное, и возрастет оно, пожалуй, а все потому, что ты не уберегся пред дитятей, потому что любви осмотрительной, деятельной не воспитал в себе. … Ибо все как океан, все течет и соприкасается, в одном месте тро нешь, в другом конце мира отдается (14- 290).
Исход из мучений о детских страданиях для Ивана — бунт. Но тут бы не бунтовать, а себя сделать благолепнее, тогда всем было бы легче, го ворит старец. А потом, мучаясь о том ребенке, помочь — этому. Слова же о чужом зле могут быть и при искреннем страдании — сокрытым ли цемерием, о чем говорит старец Зосима:
И да не смущает вас грех людей в вашем делании. … Скидывая свою же лень и свое бессилие на людей, кончишь тем, что гордости сатанинской при общишься и на Бога возропщешь (14- 290).
Именно это и происходит с Иваном.
Скорбь о зле и чужом невинном страдании — и здесь речь идет дейст вительно о страшных злодействах — может стать почти непереносимой, об этом вновь как будто впрямую говорит старец Зосима Ивану, и здесь предлагая исход:
Если же злодейство людей возмутит тебя негодованием и скорбью уже необоримою, даже до желания отмщения злодеям, то более всего страшись сего чувства- тотчас же иди и ищи себе мук так, как бы сам был виновен в сем злодействе людей. Приими сии муки и вытерпи, и утолится сердце твое, и поймешь, что и сам виновен, ибо мог светить злодеям даже как единый безгрешный и не светил. Если бы светил, то светом своим озарил бы и дру гим путь, и тот, который совершил злодейство, может быть, не совершил бы его при свете твоем (14- 292).
И, более, о суде над преступником и мучителем:
. не может быть на земле судья преступника, прежде чем сам сей судья не познает, что и он такой же точно преступник, как и стоящий пред ним, и что он то за преступление стоящего пред ним, может, прежде всех и ви новат (14- 291).
Последнее: о прощении — вот контраст двух сильнейших душевных движений Ивана и — старца Зосимы и Алеши на двух разных путях: не прощать! — простить. Читатель вправе выбрать сам. Иван, с его отрицанием прощения:
Я убежден как младенец, что страдания заживут и сгладятся. что нако нец в мировом финале, в момент вечной гармонии, случится и явится нечто до того драгоценное, что хватит его на все сердца, на утоление всех негодо ваний, на искупление всех злодейств людей, всей пролитой ими их крови, хватит, чтобы не только было возможно простить, но и оправдать все, что случилось с людьми. но я то этого не принимаю и не хочу принять!
Не хочу я наконец, чтобы мать обнималась с мучителем, растерзавшим ее сына псами! Не смеет она прощать ему!. Она не имеет права простить, не смеет простить мучителя, хотя бы сам ребенок простил их ему! А если так, если они не смеют простить, где же гармония? (14- 223).
Алеша в ночь его видения Каны Галилейской думает в потоке пере живаний: «Все, что истинно и прекрасно, всегда полно всепрощения…» — а далее о круговой поруке прощения:
Простить хотелось ему всех и за все, и просить прощения, о! не себе, а за всех, за все и за вся, а «за меня и другие простят», прозвенело опять в душе его (14- 328).
Старец Зосима говорит грешнице о возможности прощения:
Ничего не бойся, и никогда не бойся, и не тоскуй. Только бы покаяние не оскудевало в тебе — и все Бог простит. Да и греха такого нет и не может быть на всей земле, какого бы не простил Господь воистину кающемуся. Да и совершить не может, совсем, такого греха великого человек, который бы истощил бесконечную Божью любовь (14- 48).
Итак, в композиции романа Достоевский словами старца Зосимы от вечает на все кажущиеся неразрешимыми сомнения Ивана, на его про вокационные вызовы- нужно лишь последовать мысли писателя и сопо ставить одну позицию с другой, и в системе сцеплений романа выявится строгая иерархическая соотнесенность точек зрения, не равенство их, конечно, вопреки Бахтину, но главенствующее положение одной среди других, в ней исход всех вопрошаний — путь проверенный, верный. Таков смысл соположения героев в художественной концепции Достоевского: героя христианина и героев атеистов.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой