От дискурса к тексту и обратно: к вопросу о фольклорном текстообразовании

Тип работы:
Реферат
Предмет:
Языкознание


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

УДК 81. 33 А. П. Липатова
канд. филол. наук, УФСКН по Ульяновской обл., эксперт (фоноскопист) — e-mail: Tonya_128@mail. ru
ОТ ДИСКУРСА К ТЕКСТУ И ОБРАТНО:
К ВОПРОСУ О ФОЛЬКЛОРНОМ ТЕКСТООБРАЗОВАНИИ
Цель статьи — проследить «применимость» понятий «текст» и «дискурс» к фольклору. Для фольклорного текстообразования важны и дискурсивные, и текстовые формы. Сосуществование двух форм обеспечивает баланс кон-статного (структурность текста) и трансформантного (актуальность дискурса) начала в традиции. Предложенная концепция позволяет по-новому взглянуть на проблему образования фольклорного текста, пересмотреть понятие «жанр» в фольклоре, не сводя его к литературному или речевому жанру.
Ключевые слова: текст- дискурс- текстообразование- фольклор.
Любое фольклорное произведение — это совокупность стабильных (константных, «текстовых») и изменяемых (трансформантных, «дискурсивных») элементов. Фольклорный текст не сводим ни к тексту, изучаемому литературоведением, ни к тексту, исследуемому лингвистикой. Фольклорный текст есть бытовой рассказ устной речи (рассказ о событии, нарратив), но бытовой рассказ, наделенный особым качеством. Предмет науки о фольклоре — тексты, прошедшие «цензуру коллектива» (Р. Якобсон), способные ретранслироваться во множестве вариантов. Таким образом, фольклорный текст всегда «погружен в культуру». Помимо этого фольклорное высказывание всегда «погружено в жизнь» (по определению Н. Д. Арутюновой, в дискурс), только «в жизни» сообщение обретает качество фольклорности. Для фольклористики разграничение таких понятий, как «дискурс» и «текст» является принципиальным.
В науке не существует единой точки зрения на проблему соотношения текста и дискурса [14, с. 15−19]. «Возникла не только конкуренция терминов, но и элементарная путаница» [3, с. 35].
Дискурс и текст: разграничение понятий
Дискурс и текст понимаются как разные, но связанные диалектически явления. Дискурс отличается от текста так, как «практика» отличается от «творчества», «речевое действие» от «языкового произведения» [2, с. 50−61]. «Творец языкового произведения говорит
иначе, чем практически действующий человек» [2, с. 54]. Если «речь „исполняется“ (осуществляется) в той мере, в какой ей удается реализовать практическое решение проблемы в данной ситуации», то «языковое произведение как таковое стремится к независимости от положения в жизни индивида и переживаний автора» [2, с. 54].
Будучи речью, дискурс ближе к полюсу «практики», текст с его «независимостью от положения в жизни индивида и переживаний автора» — к полюсу «творчества». Дискурс и текст различаются временем, к которому они привязаны. «Дискурс обладает признаком процессности» [3, с. 39], поэтому его «существование» «невозможно вне прикрепленности к реальному, физическому времени, в котором он протекает» [3, с. 39]. Текст, в отличие от дискурса, пребывает в семиотическом времени — во времени и в пространстве культуры. Дискурс и текст различаются своей функцией. Дискурс, в отличие от текста, не способен накапливать информацию, он подвержен энтропии. Дискурс — лишь способ передачи информации, а не ее носитель [3, с. 42−43]. Именно текст противостоит энтропии дискурса, так как «является прежде всего носителем информации, средством ее накопления и — особенно в случае художественного текста — „генератором смыслов“» [3, с. 43]. Дискурс, будучи «речью, погруженною в жизнь», в отличие от текста, не обладает признаком завершенности. По меткому замечанию М. Я. Дымарского, «мы создаем & lt-… >- не дискурс, а текст & lt-… >- до тех пор, пока мы ставим в конце знак, маркирующий конец» [3, с. 46].
Итак, дискурс и текст противопоставляются так же, как практика и творчество, как действие и его результат, как речь и язык, как «функциональность — структурность, процесс — продукт, динамичность — статичность, актуальность — виртуальность» [14, с. 16].
При анализе «текста-как-продукта» и «дискурса-как-процесса» (М. В. Хитина) необходимо обращать внимание на разные аспекты: в первом случае актуальными оказываются исследования структуры, во втором — функциональной направленности сообщения [14, с. 16]. При изучении дискурса особое внимание уделяется проблеме текстообразования1 [7, с. 24−25], т. е. тому, как при
1 В качестве синонимов к термину «текстообразование» используются термины «создание текста», «продуцирование текста», «порождение текста» или «текстопорождение» с оговоркой, что при их использовании имеется в виду собственно лингвистические особенности текста [9, с. 63].
речепорождении осуществляется процесс образования конкретных языковых единиц (высказываний, текстов) [5, с. 51]. Подобная проблематика рассматривается в лингвистике и психолингвистике [9, с. 67]. В случае с текстами актуальными оказываются вопросы сюжетообразования. Из области лингвистики исследователь «попадает» в сферу «сюжетологии» (область литературоведения). Именно сюжет, будучи «сооружением» (К. Бюлер), способствует «выработке» «определенных правил запоминания и воспроизведения текста», «коммуникативных ожиданий и готовности понять текст в соответствии с этими ожиданиями» [17, с. 161], следовательно, именно сюжет противостоит энтропии дискурса. В этом смысле фольклористика, всегда стремящаяся к выявлению структур, хранящихся в виртуальном мире семиосферы, в большей степени имеет дело с «текстом-как-продуктом» (т. е. аппарат науки в большей степени «настроен» на текст, чем на дискурс). Сегодня в науку хлынул поток так называемых разовых текстов: слухов и толков, городских легенд и т. п., которые являются скорее «дискурсом-как-процессом». Не все эти нарративы попадут в «закрома культуры» (К. В. Чистов), т. е. станут фольклорными (в узком смысле этого слова), но исследование этих образований необходимо, поскольку их анализ позволяет выявить предтекст фольклорных жанров, проследить механизмы фольклорного текстообразования.
В работах О. Б. Сиротининой дискурс и текст рассматриваются как явления, обладающие одинаковой природой. Они, наравне с «оборванными текстами», «текстоидами», «разговорами», являются разновидностями одного явления — разговорных диалогов и различаются «степенью спонтанности, завершенности, тематической связанности, понятности для других» [14, с. 59]. Текстам, «соответствующим всем признакам текстовой структуры (примером является рассказ, неоднократно повторяемый рассказчиком)», противопоставлены «дискурсы, являющиеся нетекстовой реализацией разговорной речи- они отличаются нечетким делением на части, наличием преимущественно ассоциативных связей, полной спонтанностью, а также непонятностью для посторонних"1.
Фольклорные сообщения, будучи устными нарративами, по своей природе неоднородны. Условно их можно разделить на два
1 Цит. по: [14, с. 59].
типа: «дискурсивные» («свидетельские показания», былички)
и «текстовые» (мемораты, легенды1. При анализе первых особое внимание следует уделять анализу «внешних по отношению к тексту особенностей и функций коммуникативного процесса» [15, с. 15], а при анализе вторых — на первый план выходят ««внутренние» -внутритекстовые» отношения [15, с. 15], а вопросы прагматики уходят на второй план.
В рамках статьи мы постараемся рассмотреть особенности бытования «свидетельских показаний» — сообщений «дискурсивного» типа — и определить, можно ли говорить о некой устойчивости сообщений-дискурсов и какова природа этой устойчивости.
Под «свидетельскими показаниями» мы понимаем разовые тексты. Разовый текст — это рассказ от первого лица, еще не разошедшийся во множестве вариантов. Разовый текст противопоставлен тексту традиционному, способному ретранслироваться в культуре. «Свидетельское показание» — всегда рассказ о событии экстраординарном, эксклюзивном. Происшествие настолько невероятно, что рассказ
о нем нередко оценивается как слух, фантазия. Невозможность дать однозначную оценку рассказу — важная примета «свидетельского показания». «Свидетельское показание» рассказывает о событии фантастическом, следовательно, по определению Цв. Тодорова, является фантастическим жанром. Главная примета «фантастического» — сомнение, «колебание» рассказчиков и слушателей по поводу текста (является ли рассказываемое событием, истинен рассказ или нет): «Фантастическое же ставит нас перед дилеммой: верить или не верить?» [12, с. 62]. ««Я почти начал верить» — вот формула, обобщающая дух фантастического жанра. Абсолютная вера, равно как и полное неверие, увели бы нас в сторону от фантастического- именно неуверенность вызывает его к жизни» [12, с. 22].
В селе Сара Сурского района Ульяновской области было записано «свидетельское показание» о явлении болящей няни Наташи, почитаемой местными жителями в качестве святой:
«Вот мне нынче весной. У нас вот тут женщина молодая упала в подпол. И с ней получилось так плохо. Да. И вот я иду — у меня дочка в том конце живет. Я иду оттоле, и мне Тая эта и говорит: «Тётя Лида, пойдем-ка, пойдём. У вас там святоя место!». И так рубежом —
1 На практике фольклорист сталкивается и с «оборванными текстами», и с «текстоидами», и с «разговорами».
рубежом — в наш сад. Я подхожу туда — Таи уже около меня нет. И облако-облако-облако-облако. И спускается эта нянюшка. & lt-… >- На горе она с облака спустилась. С облака. Я вот так — меня Кузнецова-то. & lt-… >- Я иду от дочери — оттоль. Она: «Пошли, пошли — у вас там святоя место». Она мне — Тая. Она видно ей сказала — они родня. Ну и я пошла: она мне в эту уху-то говорит-говорит, а потом — не слышу, она не говорит, а её тут и нет. Она отстала. Я подхожу к этому — к сваму огороду. И вот так глянула вот в эту сторону: и облако — такое густоя. И смотрю: кто-то там есть — не так! И спускается, спускается и стала. Стала не так передо мной, а вот как столб [на расстоянии 3 м. — Соб.] - у нас с ней расстояние. И она мне говорит: «Отныне здесь святое место». Вот я стою. Ну, святое и святое, чао буду говорить?! Как те сказать, вот темный или старый человек — не придала значения, что делать, что будет дальше. Ну, обряд [=одежда] на ней нездешный, как она здесь была (но она здесь скромненько ходила одевалась, чистенько). На ней обряда кака-то, и не могу сказать вам: здесь колпачок вот с таким широким отверстием и вышиной вот так. И вот из этого колпачка такее искры огнянны идут, оттоль вверьх так вот. И она вот так вот руки, а здесь такие башлычки идут, как шлём. И из рук отсель искры такее. Три раза поднялась: «Здесь, грит, отныне святоя место, а ещё святоя место, ты знашь, где церковь. & lt-. >- Всегда ходи там: крестись и кланяйся в пояс». Я знаю, вроде б — в пояс, а уточнить, я человек такой, говорю: «Я что-то хорошо не знаю, что за «в пояс»». А она: «Перекрестись и вот так в пояс покланяйся — всегда. Ты знашь, где кланяться. А ещё святоя место, где я нахожусь». И как мы расстались тута, вот не могу сказать & lt-… >-. Куда она ушла, как от меня — я пришла домой. И я очутилась на постели -это мне сновидение это. Ну, я хожу пою [на похоронах] с этими, как их [с соседками]. Она говорит: «Остерегайся их», — мне. Вот я чай попила [у них] и со мной ночью плохо. Я не могла, я будто говорю, думаю, резко, а я не слышу свово голоса и зову: «Володь, Володь [мужа], мне плохо». У него слух хороший. И он не отзыватся. Да что я его, «Володь», надо крикнуть, как я его кричу: «Дедушка!» И дедушка не вышло. & lt-… >-«Мне плохо — я помираю & lt-… >-«. И вот он откчнулся, и я встала, так, как измученная. Встала я и чуть стала оклёмываться. Ну, она мне их объяснила: «Остерегайся — не хороши». Все, так, как знала. & lt-… >- Она мне лично — это не пересказы. Это я вам как перед иконой! «Лид [обращается к подошедшей во время разговора соседке], вон она мне там появилась, где у нас картошка ссадина. И она мне там появилась. Я иду от Вери. А Тайка Науменко меня встречат и говорит [далее пересказывается история со всеми подробностями]» (Ливанова Лидия Дмитриевна, 1927 г. р., уроженка с. Сара Сурскогорайона Ульяновской области. Записано А. П. Липатовой в 2006).
Случай, описанный «свидетельским показанием», не имеет аналогов в жизни рассказчика. Это своего рода первый «религиозный опыт». Такое событие всегда первично («инициально»), «эксклюзивно». Оно обладает «потенциальной» значимостью. Рассказы о таких событиях способны открывать новую реальность, менять статус чего-то привычного. Такое событие вносит определенный «диссонанс» в жизнь человека, который, по мнению Л. Фестингера, обнаруживается тогда, когда у человека имеется мнение, не согласующееся с другими мнениями, которых человек придерживается [13, с. 97−110]. Л. Фестингер пишет об «устойчивости диссонанса: «стремление уменьшить диссонанс» всегда наталкивается на «сопротивление уменьшению диссонанса» [13, с. 104−106]. Традиция «подсказывает» «свои» способы «интерпретации» произошедшего, но у рассказчика нет своего опыта переживания (интерпретации) подобного случая («инициальность» события) и / или нет желания «уменьшить диссонанс».
Событие «непонятно» рассказчику, при этом значимо для него. Поэтому рассказчик старается убедить слушателя в «истинности» рассказываемого, т. е. в том, в чем сам сомневается. Сомнения рассказчика проникают в текст. Создается впечатление, что рассказчик намеренно снабжает текст приметами своей неуверенности или, по крайней мере, не старается от них избавиться. Например, в рассказе о явлении няни Наташи информант как будто намеренно запутывает нас: рассказчица только в конце «вспоминает» о том, что рассказывает сон. При этом само повествование лишено каких-либо прямых маркеров того, что явление произошло во сне1. Возникает вопрос, почему информант «не хочет» преподнести явление святой как сновидение, ведь традиционно такие рассказы облекаются в форму сна. Рассказы о снах, подобно рассказам о всякого рода знамениях, всегда строятся по четко выработанным в традиции схемам (рыба — к болезни, икона
1 «Свидетельское показание» «чужому» человеку (например, собирателю, в данном случае — слушателю текста) становится понятным не сразу, так как текст лишен прямых маркеров того, что действие разворачивается во сне. Косвенные же сведения, которыми рассказчица снабжает нарратив, мало чем помогают слушателю из другой культуры. Например, Тайка Науменко, о которой упоминается в «свидетельском показании», умерла задолго до того, как Лидии Дмитриевне приснился этот сон, но этого собиратель знать не может.
— к терпению), что является своеобразным залогом «истинности» сообщения. Несмотря на это, рассказчица «отказывается» от самого «простого» способа рассказать о столь невероятном событии: возможно ей бы не пришлось клясться в «истинности» рассказа, будь это сном. Для рассказчицы неоднозначность трактовки оказалась принципиальной.
Эксклюзивность события приводит к «гипервербализации» «свидетельских показаний». Тексты перегружены деталями. Т. М. Николаева полагает, что дискурсу (речи) свойственно «стремление сохранить событие, передать его в цельности и коммуникативной важности» [8, с. 198−202]. Тем более это касается рассказа об эксклюзивном, невероятном событии. В. Я. Шабес отмечает, что «текст и фоновые знания, с которыми его «встречает» читатель, образуют в речемыслительной деятельности единую систему. & lt-… >- Отправитель сообщения & lt-… >- вербализует в тексте, в основном, семантическую «разность», полученную путем «вычитания» фоновых знаний предполагаемого читателя [слушателя. — Прим. авт.] из «полного» содержания текста» [18, с. 152]. Событие «свидетельского показания» репрезентируется как нечто эксклюзивное, единичное, следовательно, никаким образом в фоновых знаниях собеседника «неотраженное». Поэтому оно требует максимальной точности, развернутости (отсюда подробности) при подаче.
В один ряд с чрезмерной детализацией встает и желание рассказчика с помощью клятв подтвердить истинность своего рассказа. Событие текста необычно, непривычно (единично) и, конечно, невероятно. Поэтому оно может интерпретироваться слушателем по-разному, следовательно, не только так, как хотелось бы рассказчику. Происходит своего рода «борьба за текст», «борьба за событие».
Все это сопряжено с особой эмоциональностью рассказа, которая проявляется и в сбивчивости, и в постоянных повторах, в оговорках, разрушающих «логику» рассказа. Кажется, что рассказчик «прилаживается» к событию — ищет наиболее удачный и выгодный контекст для его подачи.
«Свидетельское показание» — сообщение, имеющее дискурсивную природу. Рассказчик не старается избавиться от дискурсивности и преподнести сообщение как текст. Дискурсивные черты принципиальны для «свидетельского показания». Это отличает «свидетельское показание» от другого разового текста — мемората, который, как
правило, имеет текстовую природу. Дискурс, как известно, подвержен энтропии. Рассмотрим, как «свидетельское показание» преодолевает энтропию дискурсивности.
Коммуникативные парадоксы «свидетельских показаний»: дискурс или текст
Основной признак дискурса — «погруженность в жизнь»: «Дискурс — живая речь, в ней участвуют конкретные — видимые, осязаемые, понятные коммуникантам люди & lt-. >- Дискурс как живая речь -во многих своих моментах спонтанен, текст же упорядочен по форме изложения. Дискурс как живая речь — динамичен, реплика инициатора вызывает целую реакцию вопросов, ответов, комментариев прочих участников» [10, с. 41]. Но анализируемые нами «свидетельские показания» были записаны в рамках жанра интервью, а не «подслушаны» собирателем в живом общении потенциальных информантов между собой. А это должно свидетельствовать, скорее, о текстовой, а не о дискурсивной природе исследуемых нарративов. Интервью провоцирует появление текстов. Собиратель сам задает параметры текстуализации своими вопросами: в вопросе изначально заложена идея (интрига) текста, которая не может не структурировать ответ, превращая его в цельное и законченное образование, подчиненное единой мысли. Исходя из этого, «свидетельское показание» не может быть дискурсом. Но «свидетельское показание» редко возникает как реакция на вопрос собирателя. Повествователь сам решает рассказать о чем-то, с его точки зрения, очень важном, поэтому он не считает нужным подстраивать свой рассказ под сухой «вопросноответный» диалог. Более того, информант «втягивает» собирателя в живой коммуникативный акт. Рассказчик воспринимает собирателя как полноценного участника общения. «Свидетельские показания» -не просто рассказы информативного характера, а нарративы (в силу своих особенностей, таких как субъективность, эксклюзивность), рассчитанные на ответную реакцию собеседника. Рассказчик «свидетельского показания» намеренно отказывается от текстуализации. Собиратель «рассчитывает» на текст (жанр интервью подразумевает это), а оказывается втянутым в живую жизнь, т. е. в дискурс.
«Продолжительность» дискурса не выходит за рамки физического времени, к которому он прикреплен. Но «свидетельское показание» нередко обращено к прошлому — к памяти рассказчика. А это
не может не свидетельствовать о том, что в дискурсе происходит процесс текстуализации. Но, несмотря на это, рассказ сохраняет все признаки «свидетельского показания». О том, насколько для рассказчика оказываются принципиальны эти признаки, свидетельствует следующий факт. Рассказ о чудесном явлении болящей няни Наташи был записан несколько раз разными фольклористами. Записи, произведенные от одного информанта в разное время разными собирателями, оказались похожи. Коммуникативная ситуация, в рамках которой рождались данные сообщения, была разной. Переменными являются многие характеристики коммуникативного акта: участники (собиратели разные), наличие / отсутствие наблюдателя (в одном случае разговор осуществлялся один на один, во втором присутствует соседка), контекст (темы, в рамках которых работают собиратели), первый / не первый раз рассказывается история и др. Будучи дискурсом, всегда реагирующим на ситуацию, «свидетельское показание» должно было бы измениться. Но этого не происходит. Несмотря на смену ситуации, все отмеченные черты «свидетельского показания» (неструктурированность, незавершенность) сохраняются.
И в первом случае («свидетельское показание» как рассказ о давно прошедшем), и во втором (повторный рассказ «свидетельского показания») должны были запуститься механизмы текстуализации. Но текстуализации как бы не происходит.
Таким образом, «свидетельское показание» — особая форма текста, для существования которой особенно важны дискурсивные механизмы, нежели текстовые. Но дискурс не предполагает повторяемости «формы». А «свидетельские показания» демонстрируют определенные схождения. Возникает вопрос, какое время «свидетельское показание» удерживает свою дискурсивную природу. Можно предположить, что дискурсивность характерна для момента «колебания», пока передаваемое в «свидетельском показании» воспринимается рассказчиком как эксклюзивное, субъективное, интимное знание.
Текст, обладающий воспроизводимостью, имеет определенные механизмы, «обеспечивающие» «устойчивости». Ведущая роль среди них отведена сюжету. Но если нарратив способен определенное время сохранять дискурсивные черты, следовательно, и у дискурса должны быть свои механизмы «воспроизводимости». Возможности воспроизводимости дискурса «скрываются» во внетекстовых
структурах нарратива. Дискурс ««покоится» на ситуации», поэтому «он провоцируется ею и ее отражает», — отмечает В. В. Красных. «Именно ситуация, вызывая определенную реакцию, создает мотив и интенцию для порождения текста (дискурса в нашем понимании. -Прим. авт.)» [6, с. 55].
В конце концов, любой дискурс подвержен энтропии. Чтобы «сохранить» заключенную в себе информацию, дискурс должен «переродиться» в текст, поскольку именно «текст организуется как построение устойчивое, нацеленное на длительное существование, с расчетом & lt-… >- на воспроизведение & lt-… >- в последующее время» [1, с. 63]. Уже при пересказе «свидетельского показания», осуществленном другим лицом, «включаются» механизмы текстуализации.
В селе Сара были записаны пересказы нарратива от родственницы рассказчицы о явлении няни Наташи. При пересказе текст лишается неоднозначности. Рассказчица настаивает, что все происходило именно во сне:
«У нас вот моя золовка видела вот няньку Наташу. Она к ней ходила & lt-… >-. И вот говорит — она мне рассказывала вот: «Мне снится сон. Бежит, грит, соседка. Тожа мертва она, и говорит: «Пойдем-ка в огород-та». Я, грит, да чао там. «Да пойдем скорее». Я выбегаю тожа. И она, грит, вперед. Я за ней. И вот говорит вот эдак вот: «Гляди, грит, сейчас». Я, грит, гляжу, и спускатся сверьху вот эдак вот крутится-крутится, крутится-крутится передо мной — хлоп, и спустилась няня Наташа. И говорит: «Слушай-кася. Ты, грит, крестишься, а ты сходи к святому месту. И поклонись всем святым — церкви». У нас церковь здесь была. «Схожу, няненька, схожу. Поклонюсь». «И так что у тебя вот подруги-ти. Они чернокнижники. Ты к ним не ходи. Они у тебя всю энергию забирают. Не ходи. Найди других каких — ходи, а к ним не ходи». «Поклонюсь схожу». И обратно, говорит, раз-раз закрутилась и все — стою я одна. Отчкнулась, говорит, мама, абатюшки! Вот это, грит, сон! Вот это сон!» (Киреева Евгения Васильевна, 1938 г. р., уроженка с. Сара Сурского района Ульяновской области. Записано Е. В. Сафроновым в 2006). При «пересказе» определение природы события («сон») осуществляется эксплицитно: в тексте, по крайней мере, пять раз встречается указание на то, что речь идет именно о сне. «Фантастическое» получает объяснение: няня Наташа явилась во сне, а во сне может присниться все, что угодно. Объяснение сверхъестественного события опирается на естественные законы жизни, следовательно, текст из сферы «фантастического» попадает в сферу «необычного» (Цв. Тодоров).
«Колебание» смыслов, характерное для «свидетельского показания», не наблюдается в пересказе. Пересказ по своей природе, скорее, текст, чем дискурс. «Гарант» воспроизводимости для рассказчика «свидетельского показания» — ситуация, порождающая особую эмоциональную реакцию. «Свидетельское показание» — повествование об эксклюзивном опыте рассказчика. Слушатель никогда не испытывал ничего подобного. Поэтому он вынужден активизировать другие — не дискурсивные, а текстовые — механизмы усвоения и запоминания информации. Даже если рассказчик «свидетельского показания» всячески старается «замаскировать» рассказ под дискурс (не рассказ о событии, а само событие), слушатель особым образом структурирует услышанное. Чтобы понять, о чем услышанная история, слушатель начинает ее осмысливать. Психологи, занимающиеся вопросами запоминания, обращали внимания на роль понимания в произвольном и непроизвольном запоминании [4, с. 321-
11, с. 151]. Понимание текстуализирует услышанное. При «осмыслении запоминаемого материала» нередко происходит «качественная перестройка» запоминаемого [11, с. 151]. Так рождается вариативность фольклорного текста.
Именно дискурсивные формы, такие как «свидетельские показания», с его многозначностью, инициальностью, невероятностью, способны в дальнейшем разойтись во множестве пересказов. Пересказ же, в свою очередь, является промежуточным звеном между личным воспоминанием и преданием или легендой. В «свидетельском показании» сокрыт большой «потенциал фольклорности»: у него есть шанс «попасть в закрома культуры» и в дальнейшем «быть использованным для нового посева» [16, с. 61].
Итак, для фольклорного текстообразования одинаково важны и дискурсивные, и текстовые формы. Только сосуществование двух форм обеспечивает баланс констатного (структурность текста) и трансформантного (актуальность дискурса) начала в традиции. Текстовость, направленная на консервацию единиц, обеспечивает фольклорным повествованиям сохранность. Дискурсивность же призвана их актуализировать («оживлять»). Преобладание одной из двух форм ставит под сомнение живую природу текстообразования.
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Адмони В. Г. Грамматика и текст // Вопросы языкознания. — 1985. -№ 1. — С. 63−68.
2. Бюлер К. Теория языка. Репрезентативная функция языка / Т. В. Булыгина- авт. вступ. ст. Т. В. Булыгина. — М.: Прогресс, 2000. — 528 с.
3. Дымарский М. Я. Проблемы текстообразования и художественный текст. На материале русской прозы Х1Х-ХХ вв. — М.: КомКнига, 2006. -296 с.
4. Зинченко П. И. Непроизвольное запоминание. — М.: Академия педагогических наук РСФСР, 1961. — 561 с.
5. Колшанский Г. В. О языковом механизме порождения текста // Вопросы языкознания. — 1983. — № 3. — С. 44−51.
6. Красных В. В. От концепта текста и обратно (к вопросу о психолингвистике текста) // Вестник Московского университета. Сер. 9: «Филология». — 1998. — № 1. — С. 53−70.
7. Миловидов В. А. От семиотики текста к семиотике дискурса: пособие по спецкурсу. — Тверь: Изд-во Тверского гос. ун-та, 2000. — 98 с.
8. Николаева Т. М. «Событие» как категория текста и его грамматические характеристики // Структура текста / отв. ред. Т. В. Цивьян. — М.: Наука, 1980. — С. 198−210.
9. Петрова Н. В. Интертекстуальность как общей механизм тексто-образования: На материале англо-американских коротких рассказов: дис. … д-ра филол. наук. — Волгоград: РГБ, 2006. — 398 с.
10. Попов А. Ю. Основные отличия текста от дискурса // Текст и дискурс: проблемы экономического дискурса: сб. науч. ст. — СПб.: Изд-во СПбГУЭФ, 2001. — С. 38−46.
11. Смирнов А. А. Проблемы психологии памяти. — М.: Просвещение, 1966. — 423 с.
12. Тодоров Цв. Введение в фантастическую литературу / пер. с фр. Б. Нару-мова. — М.: Дом интеллектуальной книги, Русское феноменологическое общество, 1997. — 144 с.
13. Фестингер Л. Введение в теорию диссонанса // Современная зарубежная социальная психология. Тексты / под ред. Г. М. Андреевой. — М.: Изд-во Моск. ун-та, 1984. — С. 97−110.
14. Хитина М. В. Делимитативные признаки устно-речевого дискурса. -М.: ООО Типография Сарма, 2004. — 160 с.
15. Чернявская В. Е. Дискурс как объект лингвистического исследования // Текст и дискурс: проблемы экономического дискурса: сб. науч. ст. -СПб.: Изд-во СПбГУЭФ, 2001. — С. 11−23.
16. Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды XVII—XIX вв. — М.: Наука, 1967. — 341 с.
17. Чистов К. В. Фольклор. Текст. Традиция: сб. ст. / председ. ред. кол. С. Ю. Неклюдов. — М.: ОГИ. 2005. — 272 с.
18. Шабес В. Я. Событие и текст. — М.: Высшая школа, 1989. — 175 с.

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой