Отражение процессов европеизации Российской элиты в отечественной художественной литературе XIX в

Тип работы:
Реферат
Предмет:
История. Исторические науки


Узнать стоимость

Детальная информация о работе

Выдержка из работы

С РАБОЧЕГО СТОЛА УЧЕНОГО
УДК 821. 161. 1(091) ББК Ш33(2Рос=Рус)5−021
Е. В. Алексеева Екатеринбург, Россия
ОТРАЖЕНИЕ ПРОЦЕССОВ ЕВРОПЕИЗАЦИИ РОССИЙСКОЙ ЭЛИТЫ В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XIX В. 1
Аннотация. Статья посвящена проблеме прочтения произведений отечественной художественной классики с позиций историка. Применение исторических теоретико-методологических подходов к содержанию литературных произведений позволяет увидеть в художественных текстах отражение перемен, происходивших в России в ходе ее модернизации и европеизации, проанализировать отношение к ним персонажей, автора, общества.
Ключевые слова: исторические процессы в литературных произведениях, И. А. Гончаров, «Обрыв», российское дворянство, российские традиции и европейские новшества, заимствование, восприятие, модернизация, вестернизация, диффузия инноваций.
E. V. Alekseeva
Yekaterinburg, Russia
REFLECTION OF THE PROCESSES OF THE RUSSIAN ELITE’S WESTERNIZATIONIN THE NATIONAL LITERATURE OF THE XIXth CENTURY
Abstract. The article is devoted to the problem of Russian classical literature’sperception from the standpoint of a historian. Application of historical theoretical approaches to the content of Literary works exposes how the literary texts reflect changes ongoing in Russia in the course of modernization and Westernization, provides a possibility to analyze the attitude of the characters, the author himself and Russian society of the epochtowards them.
Keywords: historical processes in literary works, I. A. Goncharov, «The Precipice», Russian nobility, Russian traditions ver-susEuropean innovations, adoption and perception of novation, modernization and Westernization, the diffusion of innovations.
В последние десятилетия в историографии заметно упрочилась тенденция рассматривать историю России в тесном взаимодействии с мировым и, прежде всего, европейским технико-экономическим и социокультурным развитием. Эффективными инструментами его познания зарекомендовали себя теории модернизации, вестернизации, диффузио-низма. Для стран Восточной Европы и Азии процесс модернизации часто прямо отождествляется с диффузионным процессом вестернизации, так, например А. Н. Медушевский и А. Б. Каменский в многочисленны публикация указывают, что модернизация приняла в России форму европеизации или вестернизации — преобразования общества по западному образцу. Как следует из общих положений диффузионистской концепции, фундаментальные открытия порождают волну военной, экономической, культурной экспансии, вынуждающей другие страны модернизировать свою военную, политическую и экономическую систему по образцу страны-лидера. Модернизации сопутствует процесс синтеза новы и стары, традиционны институтов, который, как правило, сопровождается традиционалистской реакцией — неприятием и частичным отторже-
1 Статья подготовлена по проекту «Возвращение в Европу: российские элиты и европейские инновации, нормы и модели (ХУТТТ — начало XX в.)», реализуемого в рамках гранта Правительства Р Ф по привлечению ведущих учёных в российские образовательные учреждения высшего профессионального образования и научные учреждения государственных академий наук и государственные научные центры Российской Федерации. Договор 3 14. А12. 31. 0004 от 26. 06. 2013 г.
нием заимствованных инноваций [Алексеев, Нефедов, Побережников 2000].
Приверженцы модернизационного под ода рассматривает историю как сложный и многоаспектный процесс пере ода от традиционного общества к модерному, от аграрного к индустриальному. Важнейшим фактором модернизации выступает преодоление и замена традиционны ценностей, препятствующи социальным изменениям и экономическому росту, на новые — социальные, технологические, культурные. Таким образом, модернизация тесно связана с изменениями в общественном сознании. Среди историков, социологов и философов уже в ХТХ в. распространились концепции социальны изменений, учитывающие влияние культурны и ментальны трансформаций, рассматривающие взаимосвязи процессов модернизации и трансформаций тех или иных форм общественного сознания. Идя к модерну, общество движется от ценностей коллективизма к ценностям индивидуализма, формированию свободной личности, преодолевающей иррациональность традиционны общин-ны практик («расколдование мира», по М. Веберу). Аксиологическая оценка этого феномена неоднозначна, но несомненно одно: вследствие модернизации меняется социальный тип личности — традиционная заменяется современной.
Если такие процессы модернизации как индустриализация, урбанизация, профессионализация, политизация масс, демографический пере од успешно восстанавливаются исследователями по историческим документам, то изменения обще-
ственного духа, человеческой личности реконструируются значительно сложнее. Поэтому обращение к литературным произведениям может быть не только интересным, но и полезным как для исторической реконструкции, так и для лучшего «ощущения» и «прочувствования» эпохи. Прочтение И. А. Гончарова, Н. С. Лескова, И. С. Тургенева, Н. Г. Чернышевского, Ф. М. Достоевского, А. П. Чехова и ряда дру-ги авторов отечественной удожественной классики XIX — начала XX столетий с позиций историка позволяет увидеть в литературны произведения отражение перемен, происходивших в России в ходе ее модернизации и европеизации, проанализировать отношение к ним персонажей, автора, общества. Писатели создают литературные арактеры, конструируют сюжетные линии, но реалистический стиль русской классики достаточно точно отражает окружающую персонажей бытовую действительность, умонастроение, ведущие тенденции эпо и.
Ограниченный объем публикации не позволяет развернуть масштабный анализ большой когорты классиков русской удожественной литературы XIX столетия и их многочисленных творений, тем более, что отдельные сюжеты темы уже получили освещение в специальной литературе [Блудилина 2005, Буткова 2001, Жданов 2005, Леонтьева 2011: 392−398, Лепешинский, Лепешинская 2011]. Внимание в тексте фокусируется на романе И. А. Гончарова «Обрыв» (1869). Однако с большой долей уверенности можно предполагать, что аналогичные наблюдения и выводы правомерны как для предыдущих романов И. А. Гончарова (темы трилогии «Обыкновенная история», «Обломов», «Обрыв»
перекликаются между собой и тесно связаны с исторической ситуацией 1850- - 60- гг.), так и многи других произведений русских писателей XIX -начала XX в. [Сергеева 2006, Чубарова 2003: 51−59].
В прочтении «Обрыва» историком с позиций теории модернизации можно выделить несколько аспектов. Первый из них связан с важнейшим механизмом модернизации и вестернизации — диффузией инноваций. Главными агентами распространения европейски новшеств на простора Российской империи, были, с одной стороны, иностранцы, а, с другой — русские подданные, побывавшие за рубежом. Как же показаны место и роль европейского и европейцев в повседневной жизни русского дворянского общества рассматриваемого периода, как отображено восприятие русскими иностранцев и отношение к ним?
Европейская культура в России середины XIX в. широко представлена в дворянской повседневности. Светская беседа ведется на французском языке. Одежда, досуг, проживание и пропитание обеспечивается немцами, французами, англичанами. «Вощиг, Наталья Ивановна: где вы купили такую миленькую шляпку: у ш-шеРісИеІ?», -спрашивает Б. Райский. «В комнате у него стояла откидная кушетка от Гамбса. Камердинер был у него француз, с почтительной речью и наглым взглядом». У Марфеньки в комнате по стенам висят английские и французские гравюры. Вера заказывает ей в подарок — рогіе-Ьо^иеІ (подставку для
букета) — у золотых дел мастера Шмита. Райский в Петербурге снимал «три порядочные комнаты» у немки, «вечер нередко он начинал спектаклем, а кончал всегда картами в английском клубе или у знакомы «. В воскресенье он «одит в Никитский монастырь к обедне, заглядывает на развод и посещает кондитеров Пеэра и Педотти». Не расстается он с привычным кругом и во сне. Райскому привиделось, что он сидит с приятелями «у Сен-Жоржа и с аппетитом ест и пьет, рассказывает и слушает пошлый вздор».
Европейцы представляются русским веселыми, легкими в общении, близкими к искусству людьми. «Глупое слово: весело! Только дети и французы ухитряются веселиться: з'-ашшег». «Вот в какое лоно патриар альной тишины попал юноша Райский. Каков внучек? Как играет! не хуже француза-эмигранта, что у тетки жил…». Отец Софьи Белово-довой знакомит дочь с музицирующим графом Ми-лари. И. А. Гончаров, описывая его внешность, отмечает: «физиономия не русская». Характеризуя благородный внешний вид русского дворянина, писатель сравнивает свой персонаж с аристократичным англичанином: «Николай Васильевич Па отин был очень красивый сановитый старик, с мягкими, почтенными сединами. По виду его примешь за какого-нибудь Пальмерстона».
Дворяне в Российской империи рассматриваемого периода, как правило, получали образование дома или в пансионе у европейцев. Софья Белово-дова рассказывает Райскому о своем воспитании и обучении. «Дома воспитывалась, вы знаете… Когда мне было лет семь, за мной, помню, одила немка Маргарита: она причесывала и одевала меня, потом будили мисс Дредсон и шли к татап… Я не шалила: мисс Дредсон шла рядом и дальше тре шагов от себя не пускала. Впрочем, я мало помню, что было, помню только, что ездил танцмейстер и учил: сИаззеепауап^ chasseagauche, 1епе7-уошёгои,
pasdegrimaces… (Шаг вперед, шаг налево, держитесь прямей, не гримасничайте…). Дальше, приставили француженку, madameClery». На вопрос о том, чему ее учили, Софья отвечает: ЫяШке, geographie, са1^-гарЫе, 1'-orthographe (история, география, каллиграфия, орфография), еще по-русски… Потом, когда мне было шестнадцать лет, мне дали особые комнаты и поселили со мной matante Анну Васильевну, а мисс Дредсон уехала в Англию. Я занималась музыкой, и мне оставили французского профессора и учителя по-русски, потому что тогда в свете заговорили, что надо знать по-русски почти так же оро-шо, как по-французски…». Другие кузины Райского — Марфенька и Вера также получали приличествующее молодым девушкам образование, обучаясь в «пансионе у m-meMeyer». По словам их бабушки, «по тысяче двести рублей ассигнациями платила за аждую, обе пять лет были там».
С французами связаны любовные увлечения русски. Из рассказа Софьи следует, что приставленную к ней француженку, madame С1е^ почему-то скоро отпустили. «Я помню, как папа защищал ее, но maman слышать не хотела». Другой персонаж романа, Ульяна Андреевна встречается с товарищем
мужа, учителем, французом Шарлем, а потом и вовсе сбегает с ним в столицу.
Европейцам приписываются качества передового, прогрессивного, интеллектуального. «А в карта разве не одно и то же? А вот ты прячешься в ни от скуки… Ну, нет, не одно и то же: какой-то англичанин вывел комбинацию, что одна и та же сдача карт может повториться лет в тысячу только…». «Я бы не смел останавливать вас, но один врач — он живет в Дюссельдорфе, что близ Рейна… я забыл его фамилию — теперь я читаю его книгу и, если угодно, могу доставить вам… Он предлагает отменные гигиенические правила… Он советует…».
Европа ассоциируется с надеждой на лучшую жизнь, порядок, искусство. Так, Иван Иванович Ая-нов «равнодушно смотрел сорок лет сряду, как с каждой весной отплывали за границу битком набитые паро оды, уезжали внутрь России дилижансы, в последствии вагоны, — как двигались толпы людей «с наивным настроением» дышать другим воздухом, освежаться, искать впечатлений и развлечений». В конце романа Борис Райский, надеясь на новый этап жизни, уезжает сначала в Дрезден, дальше в Голландию, потом в Англию, в Париж, затем через Швейцарию в Италию. Правда «везде, среди этой горячей артистической жизни, он не изменял своей семье, своей группе, не врастал в чужую почву, все чувствовал себя гостем и пришельцем там. Часто, в часы досуга от работ и отрезвления от новы и сильны впечатлений, раздражительны красок юга — его тянуло назад, домой. Ему отелось бы набраться этой вечной красоты природы и искусства, пропитаться насквозь ду ом окаменелы преданий и унести все с собой туда, в свою Малиновку…». Кстати, и сам И. А. Гончаров вел окончательную отделку своего романа в 1868 г. живя во Франции, в маленьком приморском городке.
В то же время, деревенские помещики с негодованием отвергают европейские свободные нравы, горячо осуждают женскую эмансипацию. «А ты не слушай его: он там насмотрелся на каки -нибудь англичанок да полячек! Те еще в девках одни ходят по улицам, переписку ведут с мужчинами и вер ом скачут на лошадях», — возмущается Тычков. Татьяна Марковна ни за что не соглашалась на предложение Марьи Егоровны — отпустить детей в Москву, в Петербург и за границу. «Испортить отите и , — говорила она, — чтоб они нагляделись там «всякого нового распутства», нет, дайте мне прежде умереть. Я не пущу Марфеньку, пока она не приучится быть хозяйкой и матерью!».
Перечисление европейски черт, проникавши в российскую повседневность в XIX столетии, можно было бы продолжать, но наибольший интерес, все же, представляет основная подоплека романа -столкновение традиционного и нового миров. Главный вопрос, поднятый эпо ой, сформулирован в беседе Б. Райского с С. Беловодовой. Пытаясь отстоять свои традиционные устои, следование «тетушкиным, бабушкиным, дедушкиным, прабабушкиным, прадедушкиным» правилам, которыми она руководствуется и на которые нападает ее кузен (намеренный работать, «ломать старый век»), Софья
вопрошает: «отчего то, чем жило так много людей и так долго, вдруг нужно менять на другое?».
Наиболее ярко традиционный мир предстает в образе бабушки главного героя, Татьяны Марковны Бережковой, чью феодальную натуру И. А. Гончаров описывает с большим чувством и очень колоритно. «Различия между «людьми» и господами никогда и ничто не могло истребить. Она была в меру строга, в меру снис одительна, человеколюбива, но все в размера барски понятий». Под стать ей и ее близкий друг Тит Никоныч, «остаток прошлого века, живущий под знаменем вечной учтивости, приличного тона, уклончивости, изящного смирения и таковы же манер, все всем прощающий, ничем не оскорбляющийся и берегущий свое драгоценное здоровье, всеми любимый и все любящий».
Разрушителем традиционного мира (в романе это волжские места с прибрежьем, «дремлющая, блаженная тишь, где не живут, а растут люди и ти о вянут, где ни бурны страстей с тонкими, ядовитыми наслаждениями, ни учительны вопросов, никакого движения мысли, воли»), предстает присланный на житье, под присмотр полиции чиновник пятнадцатого класса Марк Волохов. Споря с Верой, он опровергает ее устои: «все это годилось прежде, а теперь потекла другая жизнь, где не авторитеты, не заученные понятия, а правда пробивается наружу». Он не только дает «новый взгляд во все то, что она читала, слушала, что знала, взгляд полного и дерзкого отрицания всего, от начала до конца, небесны и земны авторитетов, старой жизни, старой науки, стары добродетелей и пороков», но ломает устоявшиеся понятия чести, женского поведения, увлекая Веру в обрыв, обрекая ее на бесчестие.
Однако не только поднадзорный чиновник Марк Волохов, которого «все не любят и все боятся» проповедует о «грядущей силе», о «заре будущего», о «юных надеждах», ратует за разрушение традиционны оков человечески отношений. Вопреки бабушкиной философии «выйдет замуж, тогда и полюбит», Б. Райский воодушевленно высказывается: «Не позволить любить! Я тебе именно и несу проповедь этой свободы! Люби открыто, всенародно, не прячься: не бойся ни бабушки, никого! Старый мир разлагается, зазеленели новые вс оды жизни — жизнь зовет к себе, открывает всем свои объятия… Если заря свободы восходит для всех: ужели одна женщина останется рабой?». Такие призывы И. А. Гончаров вкладывает в уста страстного в своей артистической натуре, но в общем-то весьма умеренного по своим взглядам человека, которого «занимал общий од и развитие идей, победы науки, но он выжидал результатов, не делая pasdegeants, не спеша креститься в новую веру, предлагающую всевозможные умозрения и часто невозможные опыты. Он приветствовал смелые шаги искусства, рукоплескал новым откровениям и открытиям, видоизменяющим, но не ломающим жизнь, праздновал естественное, но не насильственное рождение новы ее требований, как праздновал весну с новой зеленью, не провожая бесплодной и неблагодарной враждой от одящего порядка и отливающи начал, веря в и историческую неизбежность и неопровер-
жимую, преемственную связь с «новой весенней зеленью», как бы она нова и ярко-зелена ни была». Но все же, Райский отчетливо понимает, что «старый век проходит. Нельзя ему длиться два века. Нужно же и новому прийти!».
В романе отражено значение печатного слова как важного (с позиции теории диффузионизма) канала передачи новы идей, информации, силы, разрушающей опоры власти. Райский предостерегает гимназического учителя Леонтия Козлова: «А ты, старовер! как ты отстал здесь! О газета потише — это Ар имедов рычаг: они ворочают миром…». В основе смущения умов — чтение иностранны, в том числе, запрещенны книг. «Какой пере од от святы отцов к Спинозе и Вольтеру!», — язвительно замечает Райский. «Там в библиотеке все энциклопедисты есть. Ужели ты их читала?». «Нет, куда же всех!», — отвечает Вера, «Николай Иванович читал кое-что и передавал нам с Наташей…». «Как это вы до Фейербаха с братией не дошли… до социалистов и материалистов!.. Дошли! — с слабой улыбкой сказала она». А сам ме анизм разрушения традицион-ны основ очень четко излагается председателем палаты Нилом Андреевичем, «важным, солидным, умным», авторитетным человеком, который «молчит все, а если скажет, даром слов не тратит. Его все боятся в городе: что он сказал, то и свято». «Начи-нается-то не с мужиков,. а потом зло, как эпидемия, разольется повсюду. Сначала молодец ко всенощной перестанет одить: «скучно, дескать», а потом найдет, что по начальству в праздник ездить лишнее- это, говорит, «холопство», а после в неприличной одежде на службу явится, да еще бороду отрастит. и дальше, и дальше, — и дай волю, он тебе вти омолку доложит потом, что и бога то в небе нет, что и молиться то некому!..». Рационализация сознания, десакрализация модерной картины мира ярко отражена в этой сентенции.
Обрыв стары нравственны устоев — это основная сюжетная коллизия, отражающая перемены в сознании личности. Веяния новой эпо и ломают судьбу главной героини романа — Веры. Марк Воло-ов «вместо живы и страстны идеалов правды, добра, любви, человеческого развития и совершенствования, показывает ей только ряд могил, готовы поглотить все, чем жило общество до си пор. Он, во имя истины, развенчал человека в один животный организм, отнявши у него другую, не животную сторону. В чувства видел только ряд кратковременны встреч и грубы наслаждений, обнажая и даже от всяки иллюзий, составляющи роскошь человека, в которой отказано животному. Самый процесс жизни он выдавал и за ее конечную цель. Разлагая материю на составные части, он думал, что разложил вместе с тем и все, что выражает материя. Угадывая законы явления, он думал, что уничтожил и неведомую силу, давшую эти законы, только тем, что отвергал ее, за неимением приемов и свойств ума, чтобы уразуметь ее. Закрывал доступ в вечность и к бессмертию всем религиозным и философским упованиям, разрушая, младенческими имическими или физическими опытами, и вечность, и бессмертие, думая своей детской тросточкой, как рычагом, шевелить
дальние миры и заставляя всю вселенную отвечать отрицательно на религиозные надежды и стремления «отживши «людей. Между тем, отрицая в человеке человека — с душой, с правами на бессмертие, он проповедовал какую-то правду, какую-то честность, какие-то стремления к лучшему порядку, к благородным целям, не замечая, что все это делалось ненужным при том, указываемом им, случайном порядке бытия, где люди, по его словам, толпятся, как мошки в жаркую погоду в огромном столбе, сталкиваются, мятутся, плодятся, питаются, греются и исчезают в бестолковом процессе жизни, чтоб завтра дать место другому такому же столбу». Однако, вглядевшись и вслушавшись во все, что проповедь юного апостола выдавала за новые правды, новое благо, новые откровения, Вера с удивлением увидела, «что все то, что было в его проповеди доброго и верного, — не ново, что оно взято из того же источника, откуда черпали и не новые люди, что семена все эти новы идей, новой «цивилизации», которую он проповедовал так вастливо и таинственно, заключены в старом учении».
Известно, что Гончаров не понаслышке был знаком с драматическими столкновениями старого и нового, которое проповедовали нигилисты-шестидесятники. Писателя не мог не встревожить «обрыв» вековы связей, понятий о любви, долге, добре и зле. Такая история произошла в семье близки друзей писателя — Майковы. Жена Леонида Майкова, Екатерина Павловна, под влиянием романа Н. Г. Чернышевского «Что делать?» и пропаганды домашнего учителя Федора Любимова оставила семью, трои маленьки детей и ушла в коммуну. Накануне решительного шага Екатерина Павловна обратилась за советом к Ивану Александровичу, старому другу семьи. В ответном письме писатель, как мог, отговаривал ее, напоминая о долге матери. Однако уговоры оказались бесполезны [Гейро 2000: 83−183]. Таких «обыкновенны историй» проис одило в шестидесятые годы множество, шестидесятники вместе со старым стремились порвать связи с вечным.
Не принимая ни идеи, ни практики революционной женской эмансипации, И. А. Гончаров обращается к женщинам с вдо новенным призывом: «не манил я вас в глубокую бездну учености, ни на грубый неженский труд, не входил с вами в споры о права, отдавая вам первенство без спора. Мы не равны: вы выше нас, вы сила, мы ваше орудие. Не отнимайте у нас, говорил я вам, ни со и, ни заступа, ни меча из рук. Мы взроем вам землю, украсим ее, спустимся в ее бездны, переплывем моря, пересчитаем звезды, — а вы, рождая нас, берегите, как провидение, наше детство и юность, воспитывайте нас честными, учите труду, человечности, добру и той любви, какую творец вложил в ваши сердца, — и мы твердо вынесем битвы жизни и пойдем за вами вслед туда, где все совершенно, где — вечная красота! Время сняло с вас много оков, наложенны лукавой и грубой тиранией: снимет и остальные, даст простор и свободу вашим великим, соединенным силам ума и сердца — и вы открыто пойдете своим путем и употребите эту свободу лучше, нежели мы употребляем свою!». Не домостроевским ретрогра-
дом, но благородным сыном и мужем, чувствующим поступь времени, предстает автор в своем стремлении защитить дающую любовь и жизнь, со раняю-щую ценностные устои Женщину. Мужская же роль — ломать привычный порядок вещей. Какой же путь примирения, взаимодействия отжившего и сменяющего его нового, прогрессивного виделся И. А. Гончарову?
Правильным, с точки зрения автора, представляется деятельное сочетание лучши черт русского крепкого озяина, благородного человека и разумны прогрессивны новаций европейски те ноло-гий. Такой идеальной «моделью», человеком, на о-дящимся «между дву огней: между стариной и новизной, между преданиями и здравым смыслом», рисуется И. А. Гончаровым Иван Иванович Тушин. «Дома он читал увражи по агрономической и вообще по озяйственной части, держал сведущего немца, специалиста по лесному озяйству, но не отдавался ему в опеку, требовал его советов, а распоряжался сам, с помощью дву приказчиков и артелью свои и наняты рабочи. В свободное время он любил читать французские романы: это был единственный оттенок изнеженности в этой, впрочем, обыкновенной жизни многи обитателей наши отдаленны углов». Пильный завод его показался Райскому чем-то небывалым, «по обширности, почти по роскоши строений, где удобство и изящество делали его по ожим на образцовое английское заведение». Простую русскую, практическую натуру, исполняющую призвание озяина земли и леса, первого, самого дюжего работника между своими работниками, и вместе распорядителя и руководителя их судеб и благосостояния, И. А. Гончаров называет заволжским Робертом Оуэном. «Тушины -наша истинная «партия действия», наше прочное «будущее»».
В этом направлении и шло историческое развитие России. В 1898 г., когда доля иностранных инвестиций в капитале акционерны предприятий в России приблизилась к своему максимуму, согласно данным общей канцелярии министра финансов, иностранцы составляли в 51 губернии Европейской России всего 0,7% рабочих заводов и фабрик, 8,5%
мастеров и подмастерьев, 7,1% директоров и служащих администрации [Иностранное предпринимательство. 1997: 315]. Модернизационный процесс в России двигался преимущественно усилиями под-данны Российской империи, но колея его шла с Запада. В историческом итоге, она вывела Россию на современный путь, но Бог весть, сколько всего светлого было повержено с этого пути в обрыв!
ЛИТЕРАТУРА
Алексеев В. В., Нефедов С. А., Побережников И. В. Модернизация до модернизации: средневековая история России в контексте теории диффузии // Уральский исторический вестник. 3 5−6. Екатеринбург. 2000.
Блудилина Н. Д. Запад в русской литературе XVIII в.: дис. … д-ра филол. наук. — М.: Ин-т мировой лит-ры им. А. М. Горького РАН, 2005.
Буткова Н. В. Образ Германии и образы немцев в творчестве И. С. Тургенева и Ф. М. Достоевского: дисс. … канд. филол. наук. — Волгоград, 2001.
Гейро Л. С. «Сообразно времени и обстоятельствам». (Творческая история романа «Обрыв») // И. А. Гончаров. Новые материалы и исследования. Литературное наследство. — М., 2000. Т. 102.
Гончаров И. А. Обрыв. — М., 1961.
Жданов С. С. Национальность героя как элемент художественной системы: немцы в русской литературе XIX века: дисс. … канд. филол. наук. — Новосибирск, 2005.
Иностранное предпринимательство и заграничные инвестиции в России: Очерки / под. ред. В. И. Бовыкина. -М: РОССПЭН, 1997.
Леонтьева О. Б. Историческая память и образы прошлого в российской художественной культуре XIX -начале XX века // История и историки в пространстве национальной и мировой культуры XVIII—XXI вв.еков: сборник статей / под ред. Н. Н. Алеврас, Н. В. Гришиной, Ю. В. Красновой. — Челябинск: Энциклопедия, 2011.
Лепешинский И. Ю., Лепешинская Т. А. Отечественная война 1812 года в историографическом романе Л. Н. Толстого «Война и мир». — Омск: Изд-во ОмГТУ, 2011.
Сергеева Ю. А. Парадигма обрыва в романистике И. А. Гончарова («Обыкновенная история», «Обломов», «Обрыв»): дис. … канд. филол. наук. — Стерлитамак, 2006.
Чубарова В. Н. Россия и Запад в философской проблематике романа И. А. Гончарова «Обломов» // Литература в диалоге культур. — Ростов-на-Дону, 2003.
Данные об авторе:
Алексеева Елена Вениаминовна — доктор исторических наук, доцент, ведущий научный сотрудник сектора методологии и историографии Института истории и археологии Уральского отделения Российской академии наук (Екатеринбург).
Адрес: 620 219, г. Екатеринбург, ул. С. Ковалевской 16.
E-mail: alekseeva167@mail. ru
About the author:
Alexeeva Elena Veniaminovna is a Leading Researcher of the Institute of History and Archaeology, Ural Branch of the Russian Academy of Sciences, the Sector of Methodology and Historiography, Associate Professor, Doctor of Historical Sciences (Yekaterinburg).

ПоказатьСвернуть
Заполнить форму текущей работой